Горький смех Шута

От наследницы престола до товара.

Тронный зал погрузился в зловещую тишину, нарушаемую лишь мерцанием свечей, стоящих в серебряных канделябрах. Их слабый свет, как робкий луч солнца, пробивался сквозь густой мрак, будто пытался рассеять его, но безуспешно. Тени, как живые существа, прятались за тяжелыми гобеленами на стенах, изображающими драконов и битвы. Силуэты этих мифических созданий, спрятанные в тенях, добавляли картинам загадочности и пугающей реальности. В воздухе витал аромат ладана, смешанный с запахом горячего воска и чем-то тревожно неуловимым, словно тишина давила на грудь. Казалось, сами стены источали этот странный, тревожный запах, заставляя сердце биться чаще, а кожу покрываться мурашками.

Запах чего-то липкого, неприятного. Страха.

Принцесса Елизавета стояла справа от трона, её пальцы нервно теребили край подола. В зале царила тишина, нарушаемая лишь тихим шепотом слуг и редкими звуками дыхания. Она не замечала ни взглядов, ни перешептываний, погруженная в воспоминания. С шести лет слова её покойной матери, как тихая мелодия, звучали в её голове. Елизавета слышала их так ясно, будто они были сказаны только вчера: мягкий, тёплый голос, пахнущий лавандой и старой книгой, с лёгкой хрипотцой, как у бабушки по вечерам, когда та рассказывала сказки.

"Не сутулься, милая Лиззи. Стой ровно. Что бы ни происходило - не подавай виду. Подними подбородок. Милая, не нужно так часто моргать! Смотри вперёд..."

Девушке было девятнадцать. Её невысокий рост никогда не давал повода для насмешек при дворе, где статус и происхождение значили всё. Никто не осмеливался уколоть единственную дочь короля Ричарда, ведь её улыбка могла осветить самый мрачный день. Её светлые волосы, при свете свечей отливающие золотом, были аккуратно заплетены в длинную косу и уложены короной, как по заказу. Служанка Мира постаралась на славу этим утром: каждый волосок лежал на своём месте, но всё же несколько непослушных прядей выбивались из-под диадемы. Они игриво касались её щек, придавая строгому образу нотку теплоты и человечности.

Елизавета не могла оторвать взгляда от канделябра. Свет от свечей мягко обволакивал её, словно тепло родного очага. Пламя трепетало, как живое существо, и её зрачки расширились, будто она пыталась впитать в себя каждый его отблеск. В комнате царила тишина, такая плотная, что можно было услышать, как скрипит половица под ногами. Её дыхание было почти бесшумным, словно она боялась нарушить этот хрупкий баланс. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, его стук вот-вот раздастся эхом по всей комнате. Елизавета знала, что ещё чуть-чуть — и слёзы потекут по её щекам, но она не могла себе этого позволить. Слезы были её злейшим врагом, предательской слабостью, которая не должна была выйти наружу. Статус принцессы, её обязанности — всё это не оставляло места для эмоций, даже если внутри бушевал настоящий пожар боли.

Старый король сидел на тяжёлом, массивном троне из дуба, который скрипел под его весом. Этот трон словно отражал его самого: твёрдый, властный и решительный. В зале стояла звенящая тишина, нарушаемая лишь лёгким шёпотом придворных, которые переговаривались почти шёпотом. Каждый знал: один его взгляд или указ — и жизнь может измениться в одно мгновение. А то и вовсе оборваться.

Лицо мужчины выглядело мрачным, как небо перед грозой, готовое разразиться дождём. В мягком свете свечей его седые волосы слегка мерцали, словно тонкая паутина, добавляя печали. Серые глаза, глубокие и задумчивые, отражали следы многолетней усталости, как будто каждая морщинка на его лице была шрамом, оставленным временем. Казалось, каждый день оставлял свой след, делая его похожим на человека, который многое пережил и знает, что жизнь не всегда бывает справедливой.

Наконец король встал и откашлялся, привлекая внимание присутствующих.

- Мои добрые подданные, - начал он слишком ровным голосом. - На севере наших земель происходит мятеж. Вольные лорды отказываются платить короне. Увы, с тяжким грузом на душе, я вам сообщаю - армия истощена. Казна требует непростых решений.

Елизавета почувствовала, как по её спине пробежал противный холодок, словно кто-то провёл по ней ледяной рукой. Осознание того, к чему ведёт отец, начало медленно, но неумолимо проникать в её разум, словно густой туман, который постепенно заполнял всё пространство. Сердце забилось быстрее, как будто кто-то невидимый начал давить на грудную клетку. В голове проносились тревожные мысли, как беспокойные птицы, ищущие убежище в кронах деревьев. Она понимала, что предстоят события, которые могут кардинально изменить её жизнь, и от этого понимания её охватывала дрожь.

И тут мягкий вкрадчивый голос перебил правителя:

- Если позволите, Ваше Величество, - советник короля, Артур Кейл, вышел из тени.

Высокий, худой мужчина средних лет, с крючковатым носом и редкими прядями волос, торчащими из залысин, был одет в синий бархатный камзол, расшитый серебряной нитью. В воздухе витал слабый запах старых книг и немного пыли, который, казалось, впитался в ткань его одежды. На правой руке блестел перстень, который он машинально крутил, словно пытаясь унять волнение. Его улыбка была такой широкой, что, казалось, он готов был поделиться чем-то невероятно радостным, как будто ждал этого момента весь день.

- Возможно я осмелюсь сообщить о... О решении?

Король устало кивнул.

— Лорд Эдвард Мун, — произнёс Артур, и имя это повисло в воздухе. — Человек с огромной армией и... Амбициями. Он предложил свою помощь для казны и свою армию в обмен на... — Советник повернулся к Елизавете, и на его лице расцвела улыбка, не достигшая глаз. — В обмен на руку принцессы Елизаветы.

Зал наполнился взволнованными шёпотами, и воздух вокруг стал густым, как перед грозой. Где-то вдалеке слышался тихий звон столовых приборов, который вдруг стал громче, будто кто-то положил вилку на стол слишком резко. Елизавета, и без того с бледной кожей, словно ещё больше побледнела, её лицо приобрело оттенок, напоминающий фарфор. Она нервно теребила край своей юбки, чувствуя, как её пальцы становятся влажными от волнения.

— Это было бы мудро, — продолжил Артур, крутя кольцо на пальце. — Лорд Мун — человек чести. Его армия усмирит мятеж за неделю. А принцесса... — он сделал паузу, обвёл взглядом зал. — Принцесса станет великой герцогиней. Разве не этого мы все желаем?

Её глаза, глубокие и чистые, словно зимнее небо, были полны отчаяния и мольбы. Они как будто кричали: «Пожалуйста, не делай этого, я не готова». Но она не двигалась, её тело было напряжено до такой степени, что казалось, будто её высекли из твёрдого камня. В воздухе витал слабый запах её тревоги, почти неуловимый, но ощутимый. Где-то вдалеке слышался тихий, едва различимый звук капающей воды, который только усиливал напряжение. Она стояла, не шелохнувшись, словно пыталась слиться с окружающей тишиной, но каждый её вдох был прерывистым и тяжёлым, как будто она старалась сдержать дрожь, которая пробивалась сквозь её неподвижность.

Ей продавали.

Не как базарный товар, нет. На базаре за пару медяков торгуются, проверяя зубы и шерсть у животных. А принцесс продают в тронных залах, где пахнет пылью и воском от свечей. За армии. За железо, которое лязгает в кузницах и грохочет в битвах. За иллюзию безопасности, которая греет сердце, но холодит разум.

Внезапно раздался смех.

Он не был резким или оглушительным; скорее, это был мягкий, едва уловимый звук. Такой, что его можно было услышать, только если очень постараться. В нём звучала ленивая расслабленность и лёгкая хрипотца, как будто кто-то лениво потянулся после долгого дня. В этом смехе чувствовалась искренняя радость и восхищение, словно кто-то нашёл что-то удивительно прекрасное в обыденном.

— Браво, Ваше Величество! Браво!

Все обернулись. На перилах балкона, свесившись вниз, сидел Марк.

Ему было двадцать пять лет, но глаза его были измождёнными, усталыми. Зелёными — яркими, как у хищника. И разными: левый — цвета молодой листвы, светлый, почти янтарный; правый — тёмно-изумрудный, почти чёрный в полумраке зала. Этот диссонанс делало его лицо одновременно красивым и тревожным, как у человека, который смотрит на мир двумя разными взглядами и видит две разные правды.

Лицо — худое, с высокими скулами и тонкими губами, которые сейчас были растянуты в широкой, фальшивой улыбке. На нём был шутовской наряд — лоскутный, пёстрый, нелепый: красный, жёлтый, зелёный, синий — все цвета радуги, сшитые вместе, как насмешка над порядком. Тёмные кудрявые волосы закрывал колпак с тремя рожками, на концах которых звенели бубенцы. Волосы были не длинные, но отличительной чертой была седая вьющаяся прядь спереди. На запястье — манжета с бубенцами.

Марк спрыгнул с балкона, мягко приземлившись на пол. Его движения были настолько бесшумными, что казалось, будто он призрак. Придворные, привыкшие к тишине и порядку, вздрогнули и расступились, как вода перед камнем. Воздух в комнате замер, словно кто-то выключил звук. Когда его сапоги коснулись холодного каменного пола, он поднял правую руку. Рука, украшенная манжетами из звенящих бубенцов, блеснула в тусклом свете свечей. Он щёлкнул пальцами, и в тот же миг в комнате раздался звон.

Бубенцы внезапно зазвенели, издав короткий, резкий звук, похожий на удар хлыста. Этот звон мгновенно привлек внимание, прорезав тишину и оставив после себя звенящее эхо.

«Бубенцы», - подумала девушка. «Он щёлкает ими перед тем, как сказать что-то злое. Будто это предупреждение.»

— Какая стратегия! Какой размах! — продолжил он громче. — Продать собственную кровь за пару тысяч мечей — это надо уметь. Я бы аплодировал, но у меня руки заняты — вот, держу ваш позор. Тяжёлый, зараза.

Зал замер. Стражники резко дёрнулись к своим копьям, готовые к любым действиям. Лицо короля исказилось от ярости, его глаза пылали гневом, а кулаки сжались так сильно, что побелели костяшки пальцев. Атмосфера в зале накалилась до предела, и казалось, что ещё одно движение может спровоцировать взрыв.

— Шут, — прорычал он. — Не забывайся.

Марк решительно взглянул на короля. Его правая рука плавно поднялась, словно подчиняясь невидимому импульсу, и внезапно щёлкнула. Звук был почти незаметным, но звон бубенцов, привязанных к его запястью, разнёсся по залу, эхом отражаясь от каменных стен. Этот простой жест не только приковал внимание всех присутствующих, но и наполнил воздух напряжением, которое казалось почти осязаемым.

— Я всегда забываюсь, Ваше величество, — произнёс он с нарочито преувеличенной вежливостью. Его левая рука — та, что без бубенцов — скользнула к шее, пальцы нащупали монету и он начал её крутить.— В этом моя работа. Зато я никогда не лгу.

Он обвёл взглядом зал, и его разные глаза остановились на Артуре. Его правая рука снова поднялась — щёлк. Бубенцы звякнули.

— Лорд Мун - великий человек. Армия у него огромная. И чучел животных — коллекция. Говорят, у него их больше, чем в лесу. И, что любопытно, жён у него было три, а вот в живых... — он задумчиво почесал затылок, не переставая крутить монету. — В живых, кажется, ни одной. Но это же мелочи быта, верно?

В зале раздался нервный смешок, за которым последовал ещё один. Истеричный хохот начал распространяться по помещению, словно зараза. Все вокруг смеялись, но Елизавета оставалась невозмутимой, её лицо не выражало даже тени веселья.

Она пристально смотрела на Марка. Он заметил это — конечно, заметил, он всё замечал, это была его работа. На мгновение его маска — нарисованная улыбка, румяна на щеках — дрогнула. Он ожидал слёз. Гнева. Истерики. Всего, что делало принцессу принцессой в глазах толпы.

Она смотрела на него с проницательностью, словно проникая в самую суть его души. В её взгляде не было ни тени страха, ни капли осуждения. Её голубые глаза оставались сухими, лишёнными слёз и гнева.

Марк сглотнул. Впервые за вечер ему не хотелось шутить. Ему впервые стало противно от своего злого чувства юмора. Шут сжал монету так сильно, что побелели костяшки. Напоминание о том, кем он был до того, как стал посмешищем. До того, как надел этот нелепый наряд и научился использовать бубенцы как оружие — потому что звук их был слишком похож на звук цепей, которыми связали его отца. На звук, который он слышал перед тем, как толпа начала кричать.

Он щёлкнул бубенцами — щёлк — как будто хотел заглушить воспоминание.

— Ваше Высочество, — произнёс он тише, со злой усмешкой в голосе. — Вам не смешно?

Елизавета молчала. Она медленно, очень медленно покачала головой. Будто одним жестом говорила: «Нет. Мне не смешно. Мне никогда не было смешно. И тебе, я думаю, тоже.»

Марк отвел взгляд, стараясь скрыть эмоции. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глубине души бушевала буря чувств. Он не хотел, чтобы кто-то заметил его растерянность. И никто не заметил.

— Ну что ж, — громко объявил он, снова надевая маску. — Раз невесте не до смеха, предлагаю всем разойтись. Завтра будут большие приготовления. Свадьба — она такая... окончательная.

***

Двери тронного зала закрылись за её спиной с глухим стуком, который эхом разнёсся по коридору. Елизавета пошла в свои покои. Она свернула в узкий проход, где тусклый свет факелов дрожал на холодном, каменном полу. Воздух был пропитан запахом горящего дерева и старой пыли, а эхо её шагов отзывалось глухим гулом, словно предупреждая о чём-то зловещем.

Девушка чувствовала полное разочарование. Оно тяжёлым грузом лежало на её плечах, как и усталость, накопившаяся за весь этот несчастливый день. Она шла по коридору, стараясь не вспоминать о фальшивых сочувствиях и шёпоте за спиной. Хотелось просто добраться до своей комнаты, запереться на ключ и забыть обо всём до самого утра.

Она остановилась у поворота к старой библиотеке, чувствуя, как её сердце начинает биться быстрее. И тут она увидела его.

Марк шёл навстречу, размахивая руками и насвистывая какую-то мелодию. Бубенцы на запястье тихо позвякивали в такт его шагам — дзынь, дзынь, дзынь. Звук его шагов эхом разносился по пустому коридору, создавая ощущение, будто он один здесь. Он не замедлил шаг. Не развернулся. Просто шёл, будто коридор принадлежал только ему, и каждый метр этого пространства был его личным владением.

Елизавета замерла, чувствуя, как воздух вокруг сгущается, становится почти осязаемым. Он тоже остановился, не сводя с нее глаз, и в этот миг все вокруг будто остановилось. Их взгляды пересеклись, и в этом мгновении она ощутила, как внутри все замирает. Сердце забилось чуть быстрее, и она почувствовала, как по спине пробежал легкий холодок. Он сделал шаг вперед, словно собирался что-то сказать, но затем, будто передумав, замер на месте, будто боялся нарушить хрупкую тишину, которая вдруг стала такой осязаемой, что ее можно было потрогать.

Они смотрели друг на друга. Без интереса. Без вражды. Словно два незнакомца, случайно застрявшие в одном коридоре. Их взгляды пересеклись, как два камня, столкнувшихся на дне реки. Никто не хотел уступать дорогу.

— С дороги, — сказала она без эмоций.

Марк замер на месте, будто статуя. Его взгляд, холодный и безразличный, медленно скользил по ней, словно она была всего лишь пылинкой на его пути. В его глазах застыло презрение к тому, что нарушало его спокойствие, и он не собирался тратить на это ни минуты. Его дыхание было ровным и спокойным, как будто он был где-то далеко отсюда, а не стоял прямо перед ней.

— Сначала вы, Ваше Высочество, — произнёс он холодно, — вы же принцесса. Вам положено идти первой.

— Я и не принцесса, — сказала она. — Я товар. Ты сам это сказал. Так что уступи дорогу товару. Дело очень важное, товар ценный, надо беречь.

Шут резко обернулся, почувствовав, как сердце забилось быстрее. Он ожидал увидеть испуг или гнев на её лице, но вместо этого она стояла перед ним, совершенно спокойная. Обычно принцессы, когда сталкивались с чем-то неприятным, начинали плакать, кричать или убегали, но эта девушка была другой. Она стояла неподвижно, её взгляд был холоден и отстранён, словно он был всего лишь назойливой мухой, которая мешала ей заниматься своими делами. В её глазах не было ни капли эмоций, только лёгкое раздражение, будто он потревожил её в самый неподходящий момент.

— Хм, — произнёс он. — Вы правы. Товару положено идти первым. На рынок. Или в постель. Куда именно вас отправят — решит ваш отец.

Внутри принцессы нарастала волна негодования, хотя внешне она оставалась невозмутимой. Её спокойствие было обманчивым, скрывая бурю эмоций, бушевавшую внутри. Каждый раз, когда она чувствовала, как её пальцы начинают дрожать, она крепко сжимала кулаки, пытаясь унять дрожь.

Он отступил в сторону, слегка наклонив голову, но не поклонился. Его жест был сдержанным и отстранённым, будто он пропускал кого-то, кто не заслуживал его внимания или уважения. Холодная вежливость в этом движении казалась натянутой, лишённой тепла и дружелюбия, как зимний воздух, который даже не пахнет свежестью.

Елизавета прошла мимо. Но на полпути остановилась.

— Перестань, — сказала она, не оборачиваясь. — Перестань бить по больному.

Марк замер. Бубенцы на его запястье дёрнулись — щёлк. Звук был резким, как удар хлыста.

— Простите? — в его голосе появилась ледяная вежливость. — Я лишь развлекаю двор. Моя работа — говорить то, что все думают, но боятся произнести. Если вам больно, возможно, стоит не слушать?

Елизавета резко повернулась, и её голубые глаза выдавали лишь спокойствие и сосредоточенность. В них не читалось ни следа слёз, ни вспышки гнева. Вместо этого в её взгляде сквозило холодное, почти безразличное требование, словно она уже знала, что ждёт её впереди, и была готова к этому с непреклонной решимостью.

— Мне не больно, — сказала она. — Мне плевать на твои шутки. Но ты переходишь дорогу. Каждый раз, когда ты открываешь рот, ты напоминаешь мне, что я в клетке. И это раздражает.

Марк смотрел на неё. Его пальцы крутили монету на шее — быстро, нервно.

— Тогда не слушай, — произнёс он. — Закрой уши. Закрой глаза. Делай то, что делала в тронном зале, — молчи и терпи. Это же твоя работа, нет?

— Моя работа — помогать королевству, — сказала она. — А твоя — не мешать мне. Так вот что: не рань меня. Не используй меня как мишень. Не напоминай мне о том, что я уже знаю. И я не буду напоминать тебе о том, что ты прячешь.

Марк замер. Бубенцы замолкли. Впервые за всё время.

Он пристально смотрел на неё, не как на принцессу или предмет торговли. Его взгляд был направлен на неё как на человека, который только что выдвинул условие. Она не пыталась его уговорить или запугать. Её тон был спокойным и уверенным, словно девушка просто сообщала факт, который не подлежал обсуждению.

— А что я прячу? — тихо спросил он.

Елизавета обратила внимание на его руку: на монету, которую он сжимал так крепко, что побелели костяшки пальцев. На шнурок, врезавшийся в кожу шеи. На бубенцы, спрятанные в складках рукава.

— Не знаю, — сказала она. — Но ты прячешь. И я не буду спрашивать. Если ты не будешь мне мешать.

Марк молчал. Его взгляд остановился на ней, и в глазах появилось что-то необычное. Это не была симпатия или интерес. Скорее, это было признание. Казалось, он впервые увидел человека, который не играл в его игру, не притворялся.

— Договорились, — он произнёс это тихо, без щелчка и без какого-либо ритуала. — Я не буду тебя ранить. Если ты не будешь меня жалеть.

— Я не собираюсь, — сказала она. — Мне плевать на тебя так же, как тебе на меня.

— Отлично, — он усмехнулся. Но в этот раз — без злобы. Просто устало. — Тогда мы поладим.

Он отошёл в сторону с лёгким поклоном, выражая уважение и признание её слов. Этот жест не был ни унижением, ни насмешкой, а лишь вежливым проявлением внимания. Его поступок ясно говорил: "Я услышал тебя и принимаю твои слова во внимание".

Елизавета молча прошла мимо шута по коридору, не оглядываясь. Её шаги были уверенными и твёрдыми, как будто она наконец-то обрела внутреннюю силу. Только на полпути к своей комнате она осознала, что её руки больше не дрожат, как это случалось весь день. Это было неожиданно и странно, но в то же время приносило чувство облегчения. Впервые за долгое время она почувствовала себя спокойно и уверенно.

В покоях Короля Ричарда.

Елизавета уверенно подошла к массивной дубовой двери с тяжёлыми бронзовыми петлями. Её пальцы, слегка дрожащие от волнения, коснулись прохладной, гладкой поверхности дерева. Не тратя времени на стук, она плавно толкнула тяжёлую створку, и та со скрипом, знакомым с детства, медленно отворилась, открывая путь в личные покои своего отца.

Король устроился в ветхом кресле за столом. Свечи почти догорели, и их свет отбрасывал причудливые тени на стены, придавая его лицу ещё более усталый и измождённый вид. Он не оторвал взгляда от стола.

— Лиззи, — произнёс он устало. — Я думал, ты уже в своей комнате.

Она замерла на пороге, словно колеблясь, стоит ли сделать шаг вперёд. Её присутствие было пронизано нерешительностью, словно она боялась нарушить хрупкую тишину. Её облик напоминал робкую мольбу, а в глазах читалась тревога. Она выглядела чужой в этой обстановке, как будто только что пришла из другого мира.

— Я хотела поговорить, — собравшись с силами, сказала принцесса.

Король медленно поднял взгляд, но тут же снова опустил его, прячась за стопкой пергаментов, как за щитом. На мгновение в его глазах мелькнуло понимание, смешанное с сочувствием. Но это понимание быстро уступило место усталости. В комнате повисла тишина, которую нарушал только скрип пера по пергаменту. Пахло пылью и чернилами, а в воздухе витало напряжение. Король, казалось, чувствовал его кожей, как и вес проблем, что давили на него.

— О помолвке? — он вздохнул. — Лиззи, ты же понимаешь, Мун предлагает армию. Это необходимо.

— Необходимо, — повторила она без эмоций. — Ты продаёшь меня за армию. Значит, наглый шут был прав: тысяча мечей тебе многократно важнее счастья дочери.

— Я не продаю, — он поморщился, как от зубной боли. — Я обеспечиваю безопасность королевства. Ты станешь герцогиней. Тебя ждёт почёт и уважение.

— Уважение, — принцесса сухо усмехнулась. — Ты же слышал, что говорят о лорде Муне?

— Я знаю всё, что нужно знать, — король выпрямился. В его голосе появилась твёрдость, которой не было в тронном зале. — Он человек с сомнительной репутацией. Но он верен своему слову. Его армия усмирит мятеж. А ты… — он запнулся. — Ты будешь в безопасности.

Девушка почувствовала, как в горле вдруг образовался болезненный комок. Он был настолько плотным, что ей стало трудно дышать, будто кто-то сдавил её изнутри. Она попыталась проглотить его, но ком лишь ещё больше застрял, словно преграда, мешая ей говорить или даже думать. Вдруг в её ушах раздался тихий звон, будто кто-то вдалеке уронил монетку, и этот звук только усилил её беспомощность. Она почувствовала себя уязвимой, как будто весь мир вокруг вдруг стал чужим и враждебным.

— В безопасности, — она кивнула. — Как его третья жена, которая пропала. Или же как вторая, которая «заболела».

Король молчал, словно его язык примерз к нёбу. Его взгляд, тяжёлый и задумчивый, скользил по гобелену с охотой, как по старому другу. Гобелен, с его выцветшими красками, казался частью его собственных воспоминаний. Король словно искал в нём ответы, но ткань молчала, как и он сам. Звук его дыхания был единственным, что нарушало тишину зала. Он чувствовал, как холодный воздух скользит по его коже, и это ощущение только усиливало его задумчивость.

— Лиззи, — произнёс он наконец. — Ты моя дочь. Я делаю это не из жестокости. Королевская казна пуста. Артур говорит, что без союза с Муном мы не продержимся и года.

Артур.

Имя повисло в воздухе, словно невидимый груз, и Елизавета почувствовала, как внутри всё сжалось. Она поняла: решение приняли не вчера и не сегодня, а давно, когда она ещё не родилась. Советник тихо шептал, его голос звучал как шёпот ветра в пустой комнате, убеждал, плёл свою коварную сеть. Он говорил так убедительно, что даже воздух казался пропитанным его словами. Отец молча кивал, его лицо оставалось бесстрастным, как каменная маска. Ему не надо было принимать решение самому, он просто следовал за тем, что ему говорили. Это было проще, чем думать самому.

— Артур тебе сказал, — произнесла она почти шёпотом, — что это единственный выход.

Девушку охватило чувство несправедливости. Оно было куда сильнее, чем тесный корсет, который впивался в кожу, или духота, пропитавшая стены и заставлявшая дышать через силу.

— Он привёл весомые аргументы, — король избегал её взгляда, — состоящие из положительных расчётов.

Елизавета усмехнулась.