Истории Антонины Найденовой. 6. Писатель Бролер

Глава 1

В первый день месяца мая (после Вальпургиевой ночи) в коммунальную квартиру вошел незнакомый мужчина в черной фетровой шляпе и в черном замшевом пиджаке с накладными ребристыми карманами. Наброшенное на плечи белое шелковое кашне напоминало талес. Не хватало только теплых бот и трости-зонта с фигурным набалдашником. Если бы была поздняя дождливая осень, то могло показаться, что он по-рассеянности просто забыл про них.

Но на дворе стояла теплая весенняя погода. Солнечное тепло не располагало ни к черной шляпе, ни к замшевому пиджаку на теплой подкладке. Но незнакомец был одет именно так. Из этого следовало, что мужчина – приезжий. Как Тоня в своей шубе, в которой приехала в Москву зимой и в начале весны всё еще была в ней. Благо, март выдался холодным.

В апреле ходить в шубе стало жарко. Надо было срочно ехать домой сменить одежду на легкую.

Тоня взяла отпуск на работе и купила билет на поезд.

За пару часов до него она заехала в редакцию: редактор Наум Абрамович хотел ее проводить. С того пресловутого рождественского дня между ними возникла обоюдная симпатия. Они, будто, даже сблизились между собой, когда вместо празднования, стали убирать осыпающуюся елку. Убирали в смятенной обстановке, оставшейся после ухода молодой растерянной женщины, девочки Маши с варежками на резинках и отчаянного крика: «Он умер!» секретарши Женьки. Тоне произошедшее было непонятно и от этого было неспокойно. Редактор удрученно молчал, ничего ей не объясняя.

Так они молча и убирали, думая каждый о своем, как люди, долго прожившие друг с другом. По-домашнему…

Всё объяснила Тоне найденная в редакционной папке фотография с надписью «Семья Лариных».

Когда Тоня заглянула в кабинет редактора, то увидела там полного молодого человека яркой наружности. Вольно раскинувшись в кресле, он, аппетитно причмокивая, прихлебывал кофе из кружки.

– Поэт Митя Коровин! – представил его Наум.

Поэт поставил на стол кружку с недопитым кофе, поднялся на ноги и приложился к протянутой руке. На поэта он похож не был. С буйными черными кудрями, он был похож на парубка, азартно и аппетитно торгующего на Привозе салом с крупной солью на шкурке, или большими арбузами с глухим треском внутри.

– Выступает в литературном клубе-кафе «Пегас»! – продолжил редактор.

Тоня уважительно кивнула. Она знала этот клуб.

Клуб «Пегас» был элитным клубом. Здесь собирались поэты, где-то уже напечатавшие свои стихи и активно верящие в свой поэтический дар.

Еще она знала, что экстравагантный бизнесмен Эрнест Кушерович недавно открыл клуб-ресторан и в пику своим конкурентам из «Пегаса» назвал свое заведение «Пришей кобыле хвост» или «Кобыла», как его сразу стали называть завсегдатаи. В «Кобыле» привечали всех, слагающих в рифму. И начинающие поэты, которые надеялись быть услышанными, оцененными и напечатанными еще при жизни, устремились туда. Поэты напечатанные считались настоящими.

Таким поэтом был Митя Коровин.

Он не сразу понял свое предназначение. Его родная тетка была убеждена, что они – дальние родственники жены художника Константина Коровина, Анны Яковлевны. И поэтому Митя должен был стать художником. Но рисовальный талант у него не обнаружился. Может потому, что у жены художника, хористки из частной оперы Мамонтова, его не было? Зато голосом и активностью Митя пошел в самоотверженную Анну Яковлевну.

Голос у Мити был сильный, и мальчик он был разговорчивый, с хорошей памятью и критически мыслящий. Разглядев картины художника-родственника, он нашел их слишком пастозными. Больше ничего интересного он в них не увидел, обучение рисованию прекратил и стал писать стихи. Это и оказалось его призванием. Он выучился в институте профессиональному стихосложению и составлению текстов. И это умение, вкупе с разговорчивостью и умением остро мыслить, привели его в выросшую из комсомольского приложения газету «Соплеменник». Там он нашел и свое место и стал самым бойким критическим пером.

– Так что у вас за дело ко мне? – после представления напомнил редактор, отметив взглядом оставленный за порогом чемодан Тони. – Нам скоро уходить.

– Извините! Заболтался, забыл о цели прихода. Дело в том… – Митя обвел слушателей затуманенным взором, – что в Москву приезжает мой учитель и наставник! – и с восторженным придыханием закончил: – Писатель Бролер!

Тоня знала его. Когда-то водила с ним знакомство. В то время он был начинающим писателем, еще не учителем и наставником.

А Митя всё не мог остановиться, продолжая рассказывать про своего кумира с таким азартом, что дальнейшая жизненная картина писателя представлялась очень красочно. Митя живописал ее размашисто, широкими мазками. Пастозно. Права была тетка про их родственницу, жену живописца Коровина.

В воображении же Тони его рассказ превратился в рисованные картинки –или, по-другому, в комикс.

Итак, картинки…

Исчерпав внимание литературной провинции, писатель решил осваивать столичное пространство… В поисках связей и знакомств он, как человек умный и предприимчивый, внимательно изучил столичные газеты. Одни журналисты – зубры. Им он не нужен. У других – возраст, авторитет и свои связи. Им он тоже – ни к чему. А вот молодая, но живо раскручивающаяся газета «Соплеменник» была ему в самый раз. По зубам. Журналисты – пескари. Слоган «Наша газета поднимет вам всё!» был придуман одним из них, Митей Коровиным, который из пескарей со временем должен был превратиться, если не в акулу, то в щукаря изрядных размеров.

Писатель представил, как этаким «стариком Саббакиным», войдет он в редакцию газеты. Назовет себя, и как кто-нибудь непременно крикнет: «Это же писатель Бролер! Живой!» И как сразу со всех отделов набегут молодые, жизнерадостные сотрудники, обступят… Он достанет бутылку коньяка. Недорогого, но с красивой этикеткой. Конечно, среди них нет равных Олеше, Ильфу, Петрову. Но он-то есть. Писатель Бролер. И есть Митя Коровин с энергичным талантом. «Я стану его учителем»! И в таком тандеме можно будет завоевывать литературное пространство, сокрушая и неудобных критиков, и неприятных авторов, которых почему-то любит дурак-читатель. Митя Коровин будет моим прочным тылом. Моим другом. И в случае Платона и истины – его истина всегда будет однозначным Платоном.

И писатель рванул в столицу. Так оно и вышло. Митя уверовал, что Бролер это и есть старик Саббакин и пал в его объятия, отдав ему на откуп свое мировоззрение. Happy end.

– Он мог бы дать вам что-нибудь из своего… раннего, неизданного, зарубленного невежественными редакторами…

– У нас журнал, где печатаются писатели-непрофессионалы.

– Его высокий слог поднимет им всё! – привычно парировал Митя и продолжал с напором, как полагалось сейчас говорить, если хочешь добиться своего. – Вы должны быть заинтересованы во встрече с ним! Можно я приведу его к вам? – уже без напора закончил он.

– Можно, – разрешил редактор и протянул ему руку. – Звоните.

Довольный Митя ушел. А водитель Николаич повез Наума с Тоней на Ленинградский вокзал. Попрощались.

– Я буду скучать. Приезжай скорей! – сказал Наум.

– Хорошо! Они обнялись. Опять по-домашнему.

Тоня вошла в тамбур. Наум помахал рукой.

И она уехала.

***

Был месяц... апрель. Чуть было не написалось – май. Знающий советское кино поймет.Тоня ехала, сидя в купе поезда, смотрела в окно на пробегающий мимо пейзаж...Белая снежная корка полей подтаяла от весеннего солнца; казалось, черные стебли прошлогодних растений прорвали ее в тонких местах. Там, где земля отогрелась раньше, снег сошел, и темные проталины были похожи на заплаты... Мелькали темно-бурые столбы, тянущиеся друг к другу проводами...

Черно-белая пленка бежала, иногда смазываясь, и рвалась, когда она крепко зажмуривала глаза, чтобы сдержать слезыВ этом новом, прагматическом времени она чувствовала себя чужой – не старой, скорее старомодной. Ее доверчивость, ее привычка верить не находили здесь места. Чтобы выжить, нужно было меняться, ломать себя. Это казалось унизительно. А с унижением счастливо жить невозможно.

Так думала она и ехалаА потом она вдруг вспомнила своих соседей – таких же, как она, доверчивых... Наума...И слезы отступили. Она не одна.

Глава 2

В середине апреля в коммуналке затеяли генеральную уборку. Работой руководил Бычков.

Соседи с бумажным треском распахивали заклеенные на зиму окна. Пахло оконной пылью.

– Бабка моя до Федула Ветреника никогда окна не открывала. Как в народе говорят: «Пришел Федул – тепляк подул!» – образовывал Бычков. Соседи, необразованные по части народных обычаев, слушали его с интересом.

– Вода и мягкие тряпки! Как наши родительницы делали! – продолжал он их образование. Новомодные химические средства, разбрызгивающиеся по стеклу пеной с острым запахом аммиака, Бычков не признавал.

Сам он для тряпок использовал свои застиранные до старости майки и трусы. Набирал сатиновыми трусами воду из тазика и елозил ими по стеклу, потом хэбэшной майкой протирал его досуха. И только после этого, для полной прозрачности, проходил по стеклу скомканной газетой, изредка морщась от свистящего звука.

Вымыв окно, Бычков посмотрел вниз. Двор и тротуары были усыпаны золотисто-коричневой шелухой раскрывшихся тополиных почек. Их душистым запахом был наполнен теплый весенний воздух.

Он осторожно перешел с подоконника на стул и неуклюже соскочил на пол. Разбуженная теплом божья коровка села на подоконник, не до конца заправив свои слюдяные крылышки под жесткие ярко-красные.

Грубые пальцы осторожно взяли ее и посадили на широкую ладонь…

– Божья коровка! Улети на небо, принеси нам хлеба: черного и белого, только – не горелого! – проговорил Бычков детскую присказку. Понюхал желтое пятнышко, оставленное ему на память и поморщился от резкого горького запаха. Легкий ветерок сдул его с ладони.

«Ай-да Федул! Щеки надул!»

По поверью, ветер на Федула изгоняет из дома нечистую силу и «переполох». Для этого и открываются окна. «Переполох» – это такое живое существо, порченое и бесноватое, которое в доме может появиться и вселиться в человека, если не произнести специальный заговор. Текст заговора Бычков помнил. Бабка заставила выучить.

Бабка делала так: выставляла в угол веник, связанный из сухих прутьев и, отвернувшись, шептала заговорные слова. Потом веник из дома во двор выносила и до заката сжигала. Последнее надо было сделать обязательно, иначе заговор не подействует и разное может случиться. Бычков помнил одну страшную историю… В детстве во дворе рассказывали:

«Одна женщина в день Федула заговор прочитала и уехала к матери в деревню, а мужу велела веник вынести и сжечь. А к нему вдруг пришел чужой мужик, и они сели пить, и муж про веник забыл. А утром он проснулся – мужика нет, а в комнате чудище строит рожи. Муж как с ума сошел, орать стал и за чудищем гоняться. Выгнал его во двор – и ну по двору гонять… Гонял, пока его в психушку не увезли. Из-за помрачения. А помрачение на него навел этот мужик, который пришел к нему. Он и есть «переполох». Он в спящего мужа проник и испортил его, сделал бесноватым. И всё потому, что тот не закончил обряд, веник не сжег…» И бабки на скамейке понимающе поджимали узкие сухие губы и поправляли платки. «Пить надо меньше!» – откликалась молодая соседка с коляской. «Молодежь порядки старые забывает! В народные поверья не верит! Всё спешат, всё бегом…» – укоризненно качали головой соседки.

Бычков принес из кладовки березовый веник, с которым ходил последний раз в баню, поставил в угол и, отвернувшись от него, громким шепотом стал читать заговор:

«Сила нечистая, сила неведомая, сила чужая! Кто ты, не знаю, не ведаю, ведаю только, что негоже нам с тобою в доме одном жить. Прошу тебя, сила нечистая, неведомая, ты покинь нас, оставь нас, на нас не прогневавшись…»

Попугай Ара тихонько слушал, прикрыв веком один глаз. Он верил в заговоры и в легенды. Родители рассказывали о страшном ночном попугае, который кричал при луне, про колдуна Нофуетом, который изобрел растение карай: если расклевать его и вымазаться в соке, то можно было видеть в темноте. Еще рассказывали про Васулумани Красного попугая, который жил на четвертом небе. Когда солнца с луной еще не было, свет исходил только от Красного Попугая. Все предметы тогда были белыми или черными. Васулумани не терпел пестроты и безвкусицы. Они оскорбляли его достоинство. И он мог страшно наказать за зеленые, синие, желтые цвета. Но в мире появился новый свет, исходящий от солнца и от луны. И черно-белые предметы стали цветными. И Красный Попугай перестал спускаться на землю со своего четвертого неба, чтобы не видеть безумия красок.

Бычков дочитал заговор. Вспомнилась детство, бабка. Вредная была, а внука любила. Добрая, конечно, но не ласковая. И мать была неласковой, и жена Людка тоже не ласковая, а еще и злая. Когда бабку хоронили, он не плакал, а когда собака умерла, плакал навзрыд.

Бычков взял веник и рассеянно пошел с кухни. Задумался и повернул по коридору направо: не к входной двери, а к себе в комнату пошел. Нашли на него воспоминания. Веник в угол бросил, лег на кровать, закрыл глаза и как в яму провалился.

Проснулся поздно вечером с головной болью. Самое плохое время для сна, врачи не советуют. Комнату заполнили сумерки. И почему-то пахло баней. Надо будет сходить, попариться… веничком… – представил и – тут же вскочил! Березовый веник лежал в углу! Не сжег! Бычков повалился назад на кровать: «Ну ё-моё!..» Кровать скрипнула, и он вдруг увидел себя со стороны: жалкого, одинокого, никому не нужного. Так и лежал, смотрел на темное закатное небо сквозь чисто вымытые стекла окна и думал, думал… до сердечной боли.

Утром он отнес веник назад в кладовку. Перед соседями честно повинился:

– Не сжег до заката. Так получилось. Теперь надо ждать «переполоха»!

– Пришельца, что ли опять?

– Нет… – поморщился Бычков. – Переполох – это…

Капитолина Кузьминишна сходила к себе в комнату и принесла Краткий словарь синонимов русского языка.

– Синонимы слова переполох, – найдя нужную страницу, стала читать она: – аларма, балабольник, беспорядок, будорага, буча, всполох, головняк, испуг, кипиш, короставник полевой, паника, потрясение, свербижник, синявка, смятение, сполох, тревога, трезвон, чесоточная трава… Какое слово выбираешь?

– С чесоточной травой и короставником полевым как-то…

– А мне свербижник понравился! И балабольник с будорагой!

– А мне головняк!

– Пусть будет головняк!

– Придет бесноватый, вселится и каждый будет таким будорагой-переполохом!

– Надо чужих в квартиру не пускать!

– Вообще никогда?

– До лета! Все за?

– Единогласно!

– А может, еще раз прочитать заговор этот? И веник сжечь?

– Нет. Он действует только на день Федула Ветреника, – произнес Бычков, как приговор.

И написал на листке: «Чужих не пускать и в дом не приводить! До наступления лета!» Прикрепил скотчем к входной двери, где уже болтались другие: не забывать ключи… выключать свет…

Теперь – не забыть и про чужих!

Глава 3

В столицу, как и полагается, пришел Первомай. Советский праздник совпал со светлым праздником Пасхи.

На этот день журналист Митя Коровин договорился привести в редакцию своего друга-наставника. Их ждал редактор Наум Абрамыч.

– Можно? Здрас-сте! – улыбающийся Митя вошел в кабинет. Следом за ним вошел незнакомец.

Незнакомец был похож на булгаковского консультанта, специалиста по черной магии. Иностранца. Немного перекошенное лицо его создавало впечатление монокля в правой глазнице. От этого выражение его лица казалось брезгливым и высокомерным.

– Здравствуйте! Проходите, – гостеприимно встретил гостей редактор.

– Писатель Бролер, – представился незнакомец.

– А по имени и отчеству, как вас, господин Бройлер? – как можно деликатнее, спросил редактор.

– Осип Михайлович Бро-лер, – подавив недовольство, четко произнес он свою фамилию. Ему было чем быть недовольным…

Когда-то писателя Бролера не печатали и он, мечтая о тарелке супа, решил стать брокером. Но так как в вопросах экономики и финансах он был ни уха ни рыла, то проконсультировался со своим, всё знающим, приятелем. Тот предложил назвать будущую брокерскую контору «Бройлер». И, как накаркал, – все стали после этого его фамилию перевирать.

Писателю тогда это бескрылое куриное название не понравилось и даже как-то немного отвадило от желания поброкерствовать. Но кушать хотелось. «Когда человек твердо знает чего хочет – судьба идет ему навстречу»! Эту максиму придумал он сам. И судьбе ничего не оставалась, как сделать этот шаг. У писателя каждый год стали выходить по две-три книги. И про брокерство он вспоминал только в многочисленных интервью, называя биржевых спекулянтов-брокеров паразитами на трудовом теле народа: потому что они не сеют, не жнут, ничего не делают ни своими руками, ни своим умом, ни своим, каким бы то ни было иным местом. Личные удовольствия их он оставил в стороне. Наверное, в память о своей давнишней мечте. «Да, – на всякий случай обязательно добавлял он, – они необходимы для экономики (зачем они нужны для экономики он не знал: фраза была хорошая), но все-таки паразит остается паразитом, понимаете. Ну что я тут могу сделать…» – разводил он руками, как знаменитый физик, который безмятежно выводил формулу и у него вдруг невесть откуда появлялась единица, деленная на четыре пи, и профессор поворачивался к аудитории, сконфуженно разводил руками: «Я тут не при чем!» и говорил: «Неисповедимы пути Господни!»

– Извините, не расслышал, – покаянно улыбнулся редактор.

Писатель благосклонно кивнул головой. Митя светился, как жених на собственной свадьбе.

– Осипа Михайловича буквально рвут на части… – расхваливал он наставника. – Издательства соревнуются за право первыми его напечатать. А «Кобыла» и «Пегас» состязаются за него между собой!

– Спасибо, что почтили… Нашли, так сказать, время, чтобы удостоить… – поддержал редактор хвалебную песнь.

– Я же обещал вас познакомить, – скромно напомнил о себе Митя.

– Да-да… Перейдем от торжественной к официальной части. Да, совсем забыл… Кофе, чай?.. Секретаря вот у меня нет на месте.

Гости согласились на кофе. Его пили на кухне. Редактор сам сварил его.

За кофе продолжили разговор. Митя вывернул его так, что редактор как бы попросил, а писатель согласился на печатание своего рассказа в журнале. Обговорили и финансовую часть.

– Где вы остановились? Телефон ваш…

– Видите ли… я бы мог в гостинице устроиться. Но сейчас такие правила придумали, что нужна регистрация какая-то… А у меня паспорт, понимаете ли… – путано стал объяснять писатель.

Митя смотрел на него с состраданием.

Когда они ехали сюда в метро, их остановил милиция. Им, будто бы, показалось, что писатель пьяный. Потребовали документы. И Митя увидел, как испугался его кумир, как засуетился, стал открывать портфель, доставать книжку, чтобы подарить, как пытался подольститься, заговорить им зубы… Но ментам его книжка была не нужна, и они уже хотели было тащить писателя в милицию для проверки. Но Митя достал «из широких штанин дубликатом бесценного груза» свое краснокожее удостоверение журналиста и со строгим выражением на лице показал его. Помогло. Менты не стали связываться с представителем печатного слова. Их отпустили. И они пошли дальше, и наставник все повторял, что он не испугался, просто – вот дай менту паспорт, замучаешься получать обратно… А так он не испугался! И Митя делал вид, что верит: да, так и есть: замучаешься… а так – нет, чего их бояться!

– Так что у вас с паспортом? – уточнил редактор, уже догадываясь, о чем не хочется прямо говорить писателю. Тот приехал из бывшей союзной республики. И, по-видимому, паспорт у него уже был чужой. Тогда многие русские писатели хотели бы писать «Записки охотника» из Парижа. Да бог с ними с “Записками»: он просто не хочет привлекать внимание. Скромен.

– Я вообще-то долго колебался, тянул. Потом уже надо было определяться – туда или сюда… – всё объяснял писатель. – Я боялся, что за мной опять окажется закрытая на замок дверь, а ключи от замка будут в ЦК и в КГБ…

– Какой ЦК? Какой КГБ? Уже давно ничего нет! – удивился редактор и уточнил: – Или вы – диссидент?

– Боже упаси!

– Понимаете, Осипу Михайловичу надо где-то пожить дня два-три. В гостиницу его без регистрации не пустят… – жалобно заблеял Митя. Казалось, что сейчас он скажет, что «мы – люди не местные… отстали от поезда…» – А к себе – я никак не могу… У меня – теща…

– Да… Теща – это… – понимающе вздохнул писатель.

– Есть у меня друг. В коммуналке живет. Могу попросить его.

– Я буду вам очень благодарен! Когда вы попросите?

– Да сейчас и позвоню.

Но телефон коммуналки не отвечал.

– Никого нет. Разошлись. А друг на демонстрацию пошел. Поедем попозже.

Митя ждать не стал. Ему надо было срочно домой. Теща собиралась праздновать Пасху.

Глава 4

Наум не ошибся. Бычков пошел на демонстрацию.

Утром он поругался с Кузей. Кузя оделся неподобающим образом для праздника Первомая. Кожаные шорты, вышитые подтяжки, башмаки. А на фетровой шляпе, сдвинутой на затылок – букет из пышной кисточки, полосатого пера с острым рыжим концом и клочка серой шерсти.

– Ну и какого хрена ты так вырядился? – недовольно скривился Бычков, разглядев Кузины вязаные гетры. – Праздник-то пролетариев всех стран, а ты, как шут гороховый!

– В цирке мероприятие. Друзья пригласили, – Кузя подтянул гетры повыше. Тогда Бычков перевел взгляд на его шляпу с икебаной из перьев и шерсти.

– И что за хреновину ты к шляпе прицепил? – продолжил он. Сам-то Бычков стоял прилично одетый для праздничного выхода: в сером плаще с приколотым алым бантом на груди и в серой шляпе с простой репсовой лентой, без всяких там перьев и бантиков.

– Это не хреновина! – огрызнулся Кузя. Костюм он купил во время гастролей в Германии, случившихся в перестройку. – Это перо фазана и пучок шерсти из бороды горного козла. А «кисточка» сделана из хвоста козы. Такая традиция! Вообще-то, это – костюм баварца. Бавария – это в Германии, если не в курсе.

– Козы… козла… Да всем известно, что эти твои немцы поголовно пи.орасы и тайно переодеваются в женские платья, когда их никто не видит.

– При чем здесь это! Я же – не в платье! А в Баварии в девятнадцатом году были советы рабочих и крестьянских депутатов! И советская республика была!

– Ну да! – не поверил Бычков и вопросительно посмотрел на Капитолину Кузьминишну. Она варила яйца в луковой шелухе. Пасхальный кулич уже стоял на столе, прикрытый салфеткой.

– Да. Надо было уроки истории не прогуливать! – сказала она.

– И что потом с этой республикой стало?

– Не стало ее. Долго не продержалась.

– Вот из-за таких порток и козлиных бород и не продержалась! Тьфу! – Бычков вышел из кухни.

– Proletarier aller Länder, vereinigt euch! – крикнул Кузя ему вслед, приподняв шляпу. Бычков в ответ только хлопнул входной дверью.

В девяносто третьем году бывший инспектор ГАИ Бычков первый раз осознанно пошел на первомайскую демонстрацию. Тогда в скверике еще собирались пенсионеры, и среди них всегда вспыхивали споры. Спорили обо всем, в том числе и о том, правильно ли, что переименовали праздник рабочих в безликий праздник весны и труда?

– Правильно! – кричали одни пикейные жилеты другим: – Лучше на дачи ехайте, граждане трудящиеся, грядки копать! Вам дали шесть соток – там и работайте!

– Ага! – кричали пикейные оппоненты: – Заб.дела власть предержащая. Ельцин с Лужковым и младорефоматоры с ними! Испугались слов о справедливом социалистическом устройстве страны!