Истории Антонины Найденовой. 6. Федул Ветреник

Писатель в коммуналке

Бычков вернулся в квартиру первый. Он уходил на первомайскую демонстрацию беспощадный к власти, как к врагам рабочего класса. А пришел вялый и сдутый, как шарик, болтающийся на веревочке в руке. В этом была виновата весна с теплыми ветрами Федула. Для настроя на беспощадность к врагам нужна зима, нужны вихри! Снежные и враждебные, хлещущие в лицо колючим снегом под грозную четвертую симфонию Чайковского, музыка которой зовет на борьбу с судьбой, зовет на сопротивление силам, мешающим счастью!.. – такие слова он услышал однажды по радио, после того как переключил песню про «зайку и глазик».

Несмотря на отсутствие у Бычкова музыкального образования, он был воспитан на советской эстраде, где хорошими голосами, грамотно пели певцы и певицы, которые сами песен не писали, а исполняли написанное профессиональными композиторами и поэтами. За душу брало! Эта культура эстрады была прочно привита с детства, и сегодняшняя попса вызывала у него отторжение. Как при трансплантации чужеродного органа.

Симфонию Бычков тогда слушал впервые. После слов диктора о борьбе с судьбой, о сопротивлении враждебным силам музыка приобретала смысл и образность. Он даже ясно представил себя, идущим в снежном вихре с алым бантом на груди. «Вот идут державным шагом… Впереди голодный пес...»

Бычков привязал шарик за веревочку к прутьям клетки. Сдутый шарик безжизненно повис. Стало еще грустнее.

– И демонстрация так себе... – безнадежно махнул он рукой. – Одни старики-пенсионеры... И какой-то пе.рила с лозунгом «Мир – Труд – Жвачка!»

Бычков достал из холодильника бутылку водки.

– Отпразднуем?

Попугай Ара отвернулся к окну.

– Как хочешь! – Бычков выпил, занюхал букетиком кинзы, приготовленным Капой для салата, прислушался к себе. Ничего не услышал. Его неразборчивый внутренний голос заглушал громкий радостный голос радиоведущей.

– Замечательный Праздник Весны и Труда! Воздух напоен... – голос захлебывался радостью, – ... яблоня, вишня, сирень, черемуха...

Бычков подошел и выключил радио. Стало тихо.

– Черемуха… – вдруг пригорюнился он. – Помню... Кусты белой душистой черемухи у бабкиного дома в палисаднике. И я – молодой, сильный. И Людка молодая, веселая, с белым букетом. Всё помню. Казалось, совсем недавно это было. А вот уже сижу один, никому не нужный...

Стало обидно... до боли в сердце. Бычков налил еще, выпил. Боль не проходила. Он посидел, подождал и внезапно стукнул кулаком по столу.

– Почему не нужный... – встал, прошел по кухне спортивным шагом, взмахнул сильной рукой: – Надо бороться! По-революционному! Как в кино! – настроение улучшалось. – Какие были фильмы про революционную борьбу? Был такой старый фильм «Заре навстречу», – вспомнил Бычков. – По телику показывали. Там большевик Сапожков после окончания срока ссылки занимался в Сибири революционной пропагандой и агитацией. Ему жена помогала, Варя. Красивая актриса ее играла.

– Погоди, Ара! – Бычков сходил к себе в комнату, принес тетрадь и карандаш, уселся за свой стол, накатил еще одну рюмку, опять занюхал букетиком кинзы… И вдохновение пришло!

– Верхи не хотят управлять по-старому, а низы не хотят жить по-новому? Это что же? Революционная ситуация выходит! Так?

– Р-р-ревор-рюция! – закричал попугай и так захлопал крыльями, что красный шарик, бессильно висевший, весело взлетел.

– Молодец, Ара! Понимает. Потому что из Америки. Там тоже пролетарии есть. Рот фронт! – поднял в приветствии сжатый кулак Бычков, подошел к клетке и подлил в корытце попугая свежей водички. Тот тут же стал мыться.

– Умывается, как кошка, – полюбовался он на него. Настроение у Бычкова достигло таких высот, когда всё вокруг кажется правильным и справедливым по отношению к себе. И ты сам – сильный и смелый. И впереди у тебя светлое будущее. Ему даже захотелось запеть свою любимую: «Я в весеннем лесу пил березовый сок...»

Но Бычков поборол себя: недостаточно революционная песня! Он встал в центре кухни, как на броневике или, на худой конец, на танке Т–34 и сказал:

– То, что низы не хотят жить так, как сейчас живут, это точно. Всегда так и везде. Плохо живут рабочие. Особенно сейчас. Заводы позакрывали. Людей – на улицу. Денег нет. Конечно же, пролетарии хотят изменений своей жизни в лучшую сторону. Это понятно.

– А верхи? – показалось, что спросил попугай.

– Верхи? Наша власть? – задумался Бычков, потом развел руками: – У нее-то как раз всё хорошо! И правят в свое удовольствие, и всё могут, и разобрали меж собой наше народное! И теперь и сыты, и деньги есть, и что бы не сделали, какую бы хрень не наворотили – всегда оправдание найдется. Журналюги за деньги всегда в их пользу всё объяснят. И суды за них. И менты продажные. И попса звездная наша. Деньги стругают! То, о чем мечтали! Ну так как, есть признаки революционной ситуации, а Ара?

– Ревор-рю... – поддержал попугай и захлопал крылья.

Тут в дверь позвонили, и Бычков пошел открывать, в раздумьях не обратив внимание на предупреждение, которое сам повесил и которое гласило:

Не впускать чужого!

Он подошел и открыл дверь…

На пороге стоял веселый Наум. Одной рукой он держал бутылку водки, а другой прижимал к груди газетный сверток.

– С праздничком, что ли!

Пошли на кухню. Наум выставил бутылку на стол, разворошил сверток и осторожно извлек из него горшок с шипастым кактусом.

– Вот держи! Подарок тебе к Первомаю! – вручил он кактус Бычкову. – На тебя похож!

– И чем это? – Бычков осторожно взял подарок в руки.

Кактус был красивый. На остриях темно-зеленых, глянцевых ребер торчали в разные стороны мощные золотистые колючки. На верхушке кактуса они густо сливались в желтенькую шапочку.

– Чем похож? Такой же колючий, как и ты, когда трезвый. Поэтому сразу предлагаю выпить! Кстати, у растения есть имя. Его зовут эхинокактус.

– Эхинококк – род ленточных червей. Личинки эхинококков – опасные паразиты человека, вызывающие эхинококкозы, – вдруг сказал кто-то высоким надтреснутым голосом.

Бычков испуганно глянул за спину Наума. За ним стоял незнакомец, весь в черном и в шляпе. Как он вошел, он и не заметил. Мнительным Бычков не был. Но после слов про червей-паразитов у него в желудке появились неприятные ощущения. Он тут же поставил кактус на подоконник, брезгливо посмотрел на ладони и непроизвольно вытер их о себя.

– Познакомьтесь!

– Осип Бролер. Писатель, – мужчина снял шляпу и с достоинством кивнул.

– Я подумал – санитарный врач. Про червей-то откуда знаете? – хмуро спросил Бычков.

– Всё знать – его кредо! – ответил за писателя Наум и пояснил: – Его поэт Митя Коровин в редакцию привел.

– Меньше знаешь – крепче спишь! А он, значит, совсем не спит? – отомстил писателю за червей нетрезвый, но всё равно, колючий Бычков.

– Спит, спит! И еще как! – опять ответил за писателя Наум. – Тебе еще предстоит в этом убедиться.

– Это как это?

– Потом... потом объясню! – махнул тот рукой, повернулся к писателю и представил Бычкова: – Это и есть мой друг, о котором я вам говорил...

– Юрий Валентиныч, – официально закончил за него все еще хмурый Бычков.

– Очень приятно, – кисло улыбнулся писатель.

– Ну, будем праздновать? Приглашай! – хлопнул Наум по плечу Бычкова. Тот поставил на стол миску с крашеными яйцами, солонку с крупной солью, хлеб и букетик кинзы.

Чокнулись крашенками. Облупили по яйцу. Выпили, закусили.

После третьей к Бычкову вернулось благодушие, и, вспомнив про начатое и не завершенное им дело революционной борьбы, он повернул разговор на эту тему, коротко объяснив непонятки с «верхами». С «низами» было всем понятно.

– Простые работяги, пролетарии умственного и физического труда, вышедшие требовать справедливости и закона, требовать избавления от власти воров-миллиардеров – мне братья! – строго сказал писатель.

– Р-р-работ-тяг-га! Пр-р-роретар-р-рий! Бр-р-ат! – поддержал его Ара.

– И тебе большое спасибо, дорогой! – привычно откликнулся писатель на лесть, даже не поняв, что это сказал попугай.

– А вот ты, Юрок, к пролетарию какого труда себя причисляешь? Умственного или физического? – хитро поинтересовался Наум.

– И того, и другого! – замотал головой Бычков и объяснил: – Мне, как менту-гаишнику, пусть бывшему, нужны и голова, и сила, и чистые…

– ...ноги! – подначил Наум.

– А-а… – отмахнулся от него Бычков и спросил у писателя: – А вы к кому себя причисляете?

На что тот ответил сразу, отчеканив:

– Я – люмпен-интеллигент! Я – маргинал! Я – свободный художник-мыслитель.

– Это как это? – растерялся Бычков.

– Это значит – ни вашим ни нашим, ни туда ни сюда, – ухмыльнулся Наум.

– А как же, что брат, говорили? – осторожно напомнил Бычков.

– Порядочный человек всегда может назвать себя братом другого порядочного человека, – объяснил гость так убедительно, что Бычков решил с ним не спорить.

– А вот то, что вы про простых работяг говорили, которые вам братья – давайте напишем! Честный текст прокламации! – взволнованно предложил он и налил всем по полной. Выпили и стали сочинять. Сочиняли друг Наум с писателем Осипом, а Бычков еле успевал записывать.

Если бы он знал, чем обернется ему эта прокламация, не стал бы этого делать. Но он был в азарте! Когда всё записал, перечитал вслух и предложил подписаться под текстом: «Чтоб всё серьезно было!»

И все втроем подмахнули свои подписи. Рядом с каждой Бычков написал фамилии печатными буквами, поставил число и время.

– Этот день и час войдет в историю! – потряс он бумагой.

В это время из коридора раздался звук открываемой двери, громкие раздраженные голоса, и на кухне появились подруги, взвинченные и недовольные. Сердечные подруги умудрились поругаться даже в церкви.

– Ой! – по-кошачьи округлила зеленые глаза Светлана Леонидовна, тут же превратившаяся в Светку. – Это что же? Сам Бролер?

– Знаешь его, что ли? – удивился Бычков.

– Да! Это – властитель дум! – восторженно сверкала кошачьими глазами Светка.

– Ну да! – открыл тот рот.

– Ну уж и властитель, – усмехнулась всё еще недовольная Капитолина Кузьминишна.

Писатель поблагодарил защитницу кислой улыбкой. Удивительно, но эта кислая улыбка очень подходила к его внешности.

Светка ответила улыбкой счастливой.

Тут в коридоре затопали, и на кухню заглянул вернувшийся из цирка Кузя.

– С праздником, соседи!

– И тебя, сосед! – откликнулся Бычков и представил его: – Это наш Кузя!

Писатель неодобрительно скользнув взглядом по его шортам.

Кузя кивнул и исчез.

– Странно ваш Кузя одет! – усмехнулся писатель.

– Чего тут странного? Он – цирковой артист. Это костюм, как его... баварца, – тут же вступился за Кузю Бычков и пояснил: – С выступления...

– Так из одного... сообщества одеваются.

– Не нравится? Не любите это сообщество? – тут же вступила в разговор Капитолина.

– Простите великодушно, но эти бедные ребята… Они – просто психи ненормальные. Нормальные, это – такие, как мы с вами!

– Кузя – не пи.арас, он этот… трансвестит, потому что в бабском кимоно ходит, и еще – пролетарий физического труда! – опять заступился Бычков за соседа, с которым сам еще утром собачился почем зря. «Сосед – свой! А своих не сдаем!» – и недобро посмотрел на писателя.

Наум кашлянул. Писатель взглянул на него и, вспомнив про обещанное проживание у Бычкова, тут же быстро заговорил:

– Одна секундочка! Извините, Юрий… э-э...Валентинович! Вы меня не поняли! Ваш... Кузя, как вы говорите? Трансвестит?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.