Истории А. Найденовой 7. Трубка Сталина или последняя любовь Бычкова

Пролог

Иногда происходит нечто такое, что кажется – вот именно для этого ты и появился на свет! Нужна смелость хотя бы признать это – не говоря уже о том, чтобы сделать реальностью кажущееся…

Тонкая душевная организация здесь не при чем. Ведь случилось же нечто подобное с Бычковым, «организация» которого далека от этих тонкостей.

А началось всё с одной встречи…

Встреча

Пришел как-то Кузя домой. После неудачи с театром «Алекс» ему удалось пристроиться в маленькую театральную группу пантомимы. Заглянул на кухню, где Бычков в это время пил чай и читал газеты, и сказал:

– Я сейчас на улице Огюста Родена встретил!

– Еврея, что ли? – сразу откликнулся Бычков.

– У вас, Юрий Валентинович, человек с необычным именем обязательно или еврей, или еще кто похуже!

– Уж куда хуже! – хмыкнул Бычков. – Ну чего ты так разошелся! Ну встретил и встретил этого Огюста, – Бычков прихлебнул чай из стакана и продолжил чтение, держа газету в вытянутой руке.

– Да не его самого. Сам он уже умер. Я встретил Матвея Марковича, который Родена играл, а я – Нижинского. Помните, я на кастинг по объявлению ходил?

– Ну я же говорю, еврея! – улыбнулся довольный Бычков и отложил газету.

– Что они вам сделали, что вы так улыбаетесь?

– Они всю страну под монастырь подвели, а сами в Израиль свалили. А нашего брата-русака к себе не пускают.

– Это кто вам сказал?

– В скверике знающие люди рассказывали. Один русский даже женился на еврейке, чтобы как-то проникнуть к ним, так не пустили! И знаешь, из-за чего?

– Из-за чего?

– Из-за грибка на ногах. Не хотят, чтобы даже русский грибок там прорастал!

– У-га-га-га… – заржал Кузя. – Это же выдумка!

– Как же, выдумка! Даже имена называли. Русака Петром звали, а еврейскую жену – Сарой…

– Не Сарой, а Тамарой!

– Ну вот видишь, и ты слышал! Значит, правда! – Бычков даже пристукнул кулаком по столу.

– Это писатель Пелевин придумал! Это же – сатира! – Кузя больше спорить не стал, только рукой махнул на соседа и сказал:

– Я его в гости пригласил.

– Кого?

– Родена. Ну Матвея Марковича. Он – профессор.

– Хм… И что, думаешь, он придет? На кой ему это надо, если он профессор? Такие в другие места ходят!

– Он не такой. Он – любознательный! А я обещал его с нашим Арой познакомить.

– А-а… Ну если с Арой, то да! – язвительно сказал Бычков. – Может и прийти. А от меня-то чего надо?

– Ну, чтобы вы всё-таки поуважительней были с ним.

– А это как он себя поведет! – упрямо закрутил головой Бычков. – Я всегда с уважением, если и ко мне – тоже.

– Юрий Валентиныч! Он – интеллигентный человек. Ученый, между прочим.

– Ну с учеными-то я умею разговаривать. Насобачился в скверике. Каких там только ученых не было! – весело закрутил он головой. – Так что, не бойся! Встретим, как надо.

– Матвей Маркович может помочь вам излечиться…

– От чего? – насторожился Бычков.

– От любви к зеленому змию.

– От любви не лечат! Любовь она такая. Вот стоит в холодильнике бутылка. Я ее еще даже не выпил, а настроение уже хорошее. Кто ж от такого лечится? Если твой Матвей Маркович – мужик, понимающий жизнь, – Бычков сжал кулак, – а потом уже профессор, там, в науках разных… – Бычков неопределенно покрутил рукой у своей головы, – то это понимать должен. Приводи его, посмотрим, что за мужик! Может, и профессор, этот твой Роден, не настоящий!

Профессор

Матвей Маркович был настоящим профессором. Светилом психиатрии. И мужиком был настоящим: любил жизнь и женщин. Ценил дружбу своего старого друга сыщика Митрича, любил и уважал его за человеческие и профессиональные качества.

У Матвея Марковича была жена Софья Львовна. Муж и друзья называли ее Софа – это имя ей шло больше. У Софы была взрослая дочь, Машка, как они ее называли. Машка жила в Америке.

В перестройку Софа побывала у нее в гостях и вернулась домой с пламенной любовью в сердце к этой стране. Она полюбила всё, что с ней было связано: жизненные телесериалы, броши-зажимы для шелковых шарфиков, практичные расфасованные продукты, рекламу, решающую множество несуществующих проблем – всё то, что укладывалось в понятие их образа жизни.

Она мечтала там жить. Для жизни там нужна была только практичность. Практичности у Софы не было, но была дочь, которая за прожитые ею годы в Америке, стала настоящей американкой. Она это много раз доказала.

Взять хотя бы тот случай, когда они ехали в автобусе на шопинг.

Софа не захотела сидеть рядом с длинным негром, похожим на обгорелую спичку, и независимо стояла, прижав обеими руками сумку к груди, не держась за поручень. «Я – не расистка! И вид у него интеллигентный. Но как-то непривычно…» – рассказывала она потом.

Водитель вдруг резко затормозил. Тяжелую, неустойчиво стоящую Софу пронесло вперед… Она ударилась о стенку кабины, не удержалась на ногах и села на пол. По устоявшейся жизненной привычке только отряхнулась, потерла плечо, хотела встать… Но тут налетела дочь, затрясла ее – встать не дала, усадила назад на пол. Стала куда-то звонить.

Пассажиры стали что-то громко кричать вышедшему из кабины водителю. «Ты людей, а не дрова везешь!..» – поняла Софа, хотя английского не знала. Вскоре приехала полиция и скорая помощь. На белом фургоне она прочитала: AMBULANCE.

Врачи были почему-то не в белых халатах, а в черных брюках и футболках. И один был очень смуглым. Софе всё это не нравилось, она морщилась. Врачи принимали это за психологический шок от падения.

Ее уложили на носилки, занесли в этот амбуланс и стали хлопотать над ней. Софа терпела. По взглядам дочери она поняла, что так надо. Дочь что-то говорила полицейским. Пассажиры кивали головами и тоже говорили. Полицейские писали. Врачи оформляли. В результате решительных действий дочери, Софа получила компенсацию за свою растяпистость и «нерасисткость». Приличные деньги – в разы больше ее годовой пенсии в России!

– Да, за годы, прожитые дочерью в Америке, она стала настоящей американкой! – с гордостью думала Софья Львовна. – И она станет такой же. А негров можно и потерпеть…

В 91-ом Матвей Маркович, воспламенившись общим настроением масс, ходил на баррикады защищать демократию. Софа уговаривала его уехать. Он не соглашался.

В 93-ем, после расстрела Белого Дома, Софа снова стала уговаривать его уехать в Америку.

– Я ничего не понимаю, что здесь происходит, но такие уважаемые люди подписались под «письмом 42-х»! Они требуют подавление оппозиции! – показывала она газету мужу. – Вот, смотри: «Раздавите гадину!» И подписи: академик Дмитрий Лихачев, писатели Виктор Астафьев, Борис Васильев, поэтесса Белла Ахмадулина, Булат Окуджава! – воздевала Софа руки: – И моя любимая Ахеджакова! Она требует защитить нас от проклятой Конституции!

– Кто эта Ахеджакова? – морщился Матвей Маркович от громкого голоса Софы.

– Как? – еще громче кричала она. – Ты не помнишь Верочку, секретаршу Калугиной?

– Какой Калугиной?

– Мымры!

Матвей Маркович внимательно посмотрел на Софу и решил, что пора ехать.

Они продали хорошую квартиру на Кутузовском проспекте, продали дачу на Оке. Место было очаровательное, но дача, строительством и обустройством которой занималась Софа, была из рук вон плоха. Всё в ней было маленькое, узенькое, неудобное, с разными уровнями полов на веранде и комнатах. Приходилось смотреть под ноги, гуляя по собственному дому. Того и гляди – споткнешься, грохнешься и, хорошо еще, если только ногу сломаешь! Кухонька теснилась у стены перед входом в зал, а по крутой узкой лестнице на второй этаж было страшно подниматься.

Там наверху Софа оборудовала мужу кабинет. В кабинет надо было проходить через бильярдную. Бильярдный стол занимал всю комнату и играть на нем было невозможно, потому что размахнуться кием не получалось: мешали стены. В бильярд никто и не играл, потому что не умели. И на пыльном зеленом сукне стояли трехлитровые банки с засохшими букетами цветов и осенних листьев.

Но зато в кабинете было большое окно с видом на реку и лес! И профессор любил сидеть в кресле за столом, в отдаленном от хлопочущей Софы месте, и любоваться из окна чудесным русским пейзажем. Софа боялась лестницы и лишний раз к нему не поднималась. На приусадебном участке она разбивала в беспорядке газончики с кустами роз и сажала вперемешку с флоксами и маргаритками, укроп с петрушкой.

Они продали всё и уехали в благословенную Америку.

Матвей Маркович прожил там недолго и бежал назад. Один.

– Как ученый психиатр с мировым именем, он мог бы устроиться здесь в любой институт, мог читать лекции студентам, наконец, мог спокойно писать свои работы! Ему сразу дали грин-карту! – после побега мужа делилась Софа своим возмущением с подругой по телефону.

– И что же его не устроило?

– Видишь ли, его не устроили соседи по дому! И вообще – американцы!

– Ну американцы – понятно! А соседи почему?

– Я знаю? Соседи – приличные, нормальные люди. Из наших. Его же начинало буквально трясти от разговора с ними! А потом он вдруг сказал, что я становлюсь похожей на них! Ты можешь себе это представить?

– Кошмар! – соглашалась подруга.

Вернувшись в родной город, Матвей Маркович был абсолютно счастлив. Первое время он жил на квартире своего друга Митрича. А потом переехал в уютную однокомнатную квартиру в хорошем районе.

Квартиру ему подарил его ученик. Он учился у Матвея Марковича, практиковался в его институте, потом под его руководством писал диссертацию и защитил ее. Он боготворил учителя и наставника. После учебы он уехал в свою, ставшую независимой, восточную республику, получил там хорошую должность в научном институте, быстро возглавил его. Со своим учителем связи не терял. И когда узнал, что тот навсегда возвращается из Америки, прилетел в Москву, чтобы увидеться. То, что квартира учителя продана, он узнал от друзей, поэтому, недолго думая, купил ему однокомнатную квартиру. Восточный человек! Благодарность и любовь обязывает к таким поступкам.

Из окна новой квартиры был вид на ипподром. Матвей Маркович отдыхал, стоя у окна, дымя трубкой и любуясь изящным бегом красивых лошадок, прислушиваясь к равномерному глухому стуку их копыт и к резким крикам жокеев.

Митрич часто приходил к нему в гости. И они разговаривали.

– Я бежал оттуда, – раскуривая любимую трубку, рассказывал он своему другу, – по простой причине: каждый раз при встрече на лестнице, соседи, волоча по ступенькам свои клетчатые сумки на колесиках, спрашивали: «Где ви покупаете яечки? В ближнем к дому – они дороже! Надо ходить в магазин через квартал!»

– «… вы всегда берете яйца по рубль тридцать… – вдруг продолжил Митрич. – А я могу брать по девяносто, и они будут лучше, чем ваши. Ваши битые, а у меня будут целые, хорошие яечки. Главное – это устройство с питанием. Свежие яечки и другие молочные продукты»…

– Ха-ха-ха… Откуда это?

– Стругацкие. «Отягощенные злом».

– Ну вот! Подтверждение тому, что я прав! Хотя моя Софа утверждала, что наши соседи – нормальные люди! – попыхивая трубкой, с улыбкой говорил он. – Если учесть, что мы с Софой давно уже один человек, одна сатана, строго говоря…

– Две сатаны!

– Одна, то вот эта эмоциональная амбивалентность – прямая дорога к когнитивному диссонансу, незаметно переходящему в вялотекущую шизофрению! Несовместимые понятия: я – и что-то вялотекущее! Я и бежал, чтобы не произошло это совмещение!

Он бежал, взяв с собой два чемодана и сумку.

Один чемодан полностью заняла его старая дубленка, которую Софа достала ему по блату еще в советские времена. Во второй он уложил свои носильные вещи и коллекцию курительных трубок.

Сладок дым Отечества…

Ожидая гостя-профессора, Бычков в чистой рубашке сидел на кухне и сочинял объявление о продаже кактуса. Того самого, что поймал голыми руками, как мяч с жесткой подачи писателя, который одно время жил в его комнате.

Попугай сидел в клетке, чистил перья и помогал с текстом.

– Пр-р-родам! Кр-р-рас-сивый! – предлагал он.

Бычков послушно писал, дополняя своими словами: «Продам Эхинокактус. Кактус очень красивый, низ немного осел и немного обломаны колючки. Цена…»

– Цену-то какую назначить? – советовался он с Арой. – Ведь еще и за объявление платить. Каждое слово денег стоит! В рублях, понимаешь!

– Р-р-руб… р-р-р-уб-р… – понимающе и озабоченно качал головой Ара, но ничего посоветовать не мог. Про рубли он знал понаслышке.

В это самое время пришел гость. Его ввел на кухню Кузя.

Матвей Маркович был представлен Бычкову.

Бычков солидно кивнул, назвался сам, протянул руку. Рука была пожата, и хозяин пожелал гостю чувствовать себя, как дома. Гость поблагодарил. Политес был соблюден.

Был представлен и попугай Ара.

Профессор принес ему гостинец: пакет с грецкими орехами и тыквенными семечками. И попугай неспешно принялся за очищенный орех, кося глазом на незнакомца.

Матвей Маркович налюбовался Арой и спросил у хозяев разрешения закурить трубку, вопросительно кивнув на попугая.

– Да Ара у нас из Америки! Там все индейцы трубки курят. Ему привычно! – махнул рукой Бычков.

А Кузя пояснил:

– Ара любит аромат трубочного табака. И мы все любим. Это не кислый запах дешевых папирос «Прима» нашего Юрия Валентиновича и даже не запах дорогих сигарет нашей Капитолины Кузьминишны. Курите!

– Кислый запах? – обиделся Бычков. – Что несет? Вот ты, Кузя, знаешь, что сигареты «Прима Дукат Москва» курила английская королева? Вот. Не знаешь. Сейчас, может, уже на другие, конечно, перешла. Не в курсе. А еще я «Шипку» уважал. А ты – кислые! Чья бы корова мычала! Извиняюсь.

– Вашу любимую «Шипку» в народе ласково называли «Братская могила». Мой отец говорил! – не сдавался Кузя.

– Много он понимал, твой отец! У меня батя был закален «Беломором»!

– А еще была «Наша марка»! Иван Бездомный курил их. Помните Воланда на Патриарших? У него в портсигаре оказались эти папиросы! – вспомнил Кузя.

– А мы, студентами, курили болгарские «ТУ-134». Их называли "Смерть на взлете" и еще: «Ту –134, а эту – ни разу», – улыбаясь, сказал Матвей Маркович.

Бычков юмор оценил, засмеялся.

– А еще помню, были такие вьетнамские сигареты. «Са Па», кажется, назывались. Так вот эти сигареты из-за запаха называли «Портянки Хо Ши Мина».

– А что, Хо Ши Мин носил портянки? – удивился Бычков.

– Неизвестно. Но так народ говорит. А он никогда не ошибается, – Матвей Маркович извлек из портфеля черную кожаную сумочку, достал из нее трубку, кисет с табаком, положил на стол керамическую ложку с пробковым шариком.

– Матвей Маркович, а это что за ложка? Я тогда на съемках ее увидел, а спросить постеснялся.

– Пепельница пайпера. Трубочника. А пробковый шарик, чтобы выбивать пепел.

– О подоконник постучал. Всего и делов-то! – проворчал Бычков.

– О подоконник можно трубку расколотить.

– А я видел в кино, как выбивают о подошву ботинка. Это как?

– Это можно. Подошва мягкая. Матвей Маркович раскрыл кисет и стал набивать трубку, беря табак щепотками. Кузя и Бычков втянули носом его легкий аромат. «Это, конечно, не «Шипка»!» – пробормотал Кузя.

К счастью, Бычков не услышал. Он вспомнил, что Матвей Маркович у них в гостях и как гостеприимный хозяин стал его развлекать.

– Вот пишу! – начал он вежливый разговор, кивнув на объявление.

– Ну кто так объявления пишет? – хмыкнул Кузя, прочитав написанное. – «Низ немного осел. Колючки обломаны»… Кто такой кактус захочет купить? Никто! И потом, это – подарок! Его не продают!

– Наум разрешил. Мне им по морде… по лицу, извиняюсь, дали. У меня психологическая травма, – Бычков со значением посмотрел на профессора и, подняв палец вверх, закончил: – связанная с физической! И она не зарастет, пока я буду предмет травмы видеть перед собой.

– Ну так подарите кому-нибудь! – предложил Матвей Маркович, придавливая пальцем очередную щепотку табака.

– Я должен за травму получить материальную компенсацию! – не сдавался травмированный Бычков.

– Так получайте с того, кто вам ее нанес.

– Как же! С него получишь! Он жадный, как и все писатели.

– Ну не все.

– Те, которые недавно разбогатели – жадные. Этот Бролер обещал мне, как человеку, пустившего его на постой, книгу свою подарить. Так хрен там! Извиняюсь.

– Ну свои книги-то они всегда дарят. Писателям это приятно. Просто не нужны вы, Юрий Валентинович, видно, писателю стали. Ему теперь есть, где жить, вот и забыл про обещание, – Матвей Маркович, положив очередную порцию табака, потянул воздух через мундштук, проверяя, хорошо ли курится трубка.

– Да не нужна мне его книга! Он меня обманул в лучших чувствах. Я ему поверил. Да ладно, чего об этом, – махнул рукой Бычков. – Не смог он просто написать то, что хотел. Таланту не хватило. Я вон тоже объявление написать не могу.

– Напишите просто: «Продам кактус». Дешево и сердито.

Матвей Маркович последний раз надавил на табак большим пальцем, чиркнул спичкой, поднес ее к трубке и запыхтел, раскуривая…

– Там объявление принимают с пяти слов.

– Кха-ха-ха-кха!.. – засмеялся Матвей Маркович, подавился дымом и закашлялся. Так и не раскурив, он положил ее на пепельницу, откашлялся, промокнул платком глаза от выступивших слез и объяснил свой смех:

– Анекдот вспомнился. «Приходит еврей в газету давать объявление. «Умер Абрам». Ясно, что экономит. Ему объясняют:

– Принимаем объявления, начиная с пяти слов!

Еврей подумал.

– Хорошо. Тогда так: «Абрам умер. Продается инвалидная коляска»!»

Бычков обрадованно засмеялся. Он любил анекдоты про евреев. Они подтверждали его скептическое отношение к ним. Ара тоже присоединился и радостно защелкал клювом. Профессор Бычкову понравился, и он перешел от официальной части к торжественной и главной. На столе появилась бутылка водки из холодильника, миска с солеными огурцами.

Кузя нарезал хлеб, вареную колбасу, поставил на стол тарелки, рюмки. Матвей Маркович достал из портфеля бутылку коньяка.

– «Арарат» три звездочки. Подарок пациента.

Сели за стол. Выпили, закусили. Разговорились. Матвей Маркович мог находить общий язык со всеми. На то он и психиатр. Но с Бычковым он не то, чтобы нашел общий язык, он с ним подружился! У профессора с мировым именем и бывшего инспектора ГАИ, окончившего среднюю школу со средним баллом 3, нашлась общая тема, ностальгическая и душевная.

Голуби!

У Юрки Бычкова отец был голубятником, одним из самых известных в городе. Разведение голубей считалось в то время почти почтенным мужским пороком. Самый низкий класс – это были «лотошники»: вытаскивать из мешка бочонки за столом во дворе, выкрикивая «имена» чисел для посвященных: «Барабанные палочки!», «Дед!» – «Сколько лет?» – «Десять!» – «У-ха-ха!» – считалось уделом пенсионеров.

Доминошники, которые после работы или в выходные лупили костяшками домино по обитой железом столешнице – эти были классом повыше, но всё равно – шушера.

Пить пиво в сквере у киоска – это была почти норма во всех классах мужского братства. Это был средний класс.

Картежники принадлежали к элите. У самых фартовых были обязательные центровые подружки, молодые, красивые и бесшабашные…

А голубятники… Голубятники – это были почти поэты! Поэтов настоящих, если их не печатали, во всех классах мужского братства презирали.

А у Матвея Марковича, называвшегося тогда Матюшей, голубятником был сосед.

– Дядя Слава. Летом всё время в майке, шароварах и кепке ходил, – с удовольствием вспоминал он. – У него голубятня была во дворе. Выше сарая и просторнее, чем его жилье. Отчаянным голубятником был дядя Слава. Даже выменивал голубей на кур. Голубей тогда воровали, – так он ночевал в голубятне. Голубятню содержал в образцовом порядке. И голубей дурных не было ни одного. У него самые лучшие были. Он знал, как завязать крыло, чтоб не летали, как выкормить птенца. Голубей не переманивал. У него были и «сизари» беспородные, и чубатые – такие красавцы. А у твоего отца какие были? Помнишь? – спросил он Бычкова: они уже перешли на «ты».

– Разные были. Уды пепельные… Турмана были… – взволнованно стал вспоминать Бычков. – У меня один любимый был! Жарый тульский турман, хохлатый, глазами «в очках»! А в каждом красном пере в хвосте была поперечная такая полоска белого цвета. И как он хвост свой раскроет – на его кончике появляется лента. Как веер такой! – растопырил Бычков пальцы на руках. – И вот так отец возьмет длинный шест с тряпкой, начнет размахивать, свистит – и голуби сразу ввысь поднимаются. И вот они поднимутся – и турман начинает показывать высший пилотаж! В полете переворачивается через голову! Переворачивается и сверкает на солнце оперением… таким красно-бурым, с зеленоватым отливом! У-ух!.. Любил я смотреть на его пируэты в воздухе! Может, у летчиков от них все эти перевороты пошли?

– А что, вполне возможно! – кивал головой профессор и опять вспоминал: – А как дядя Слава свистел! Это ведь было искусством свистеть «в четыре», «в два» или «в один палец»! Чем меньше пальцев использовалось, тем ценилось выше. Я вот научился, – и Матвей Маркович свистнул в два пальца. Бычков грамотно засвистал в «один».

Кузя ошалел от такой виртуозности, попробовал – не получилось и, сложив большой и указательный пальцы в «колечко» тоже выдал свист.

А тут и попугай Ара, про которого совсем забыли, показал свой класс! Профессор подошел к клетке и, как оперный певец, слился со свистом попугая в фермате. Продержали грамотно, пока звук не «растаял».

– Ай да, Арчик! – расчувствовался Бычков. – Ай да, попка! Ай да, молодец! Добрые ностальгические чувства переполнили Бычкова. Он смахнул набежавшую слезу, налил попугаю свежей водички. А Матвей Маркович выудил из пакета и протянул на ладони несколько тыквенных семечек.

Вернулись к столу. Бычков налил всем по полной. Чокнулись, выпили. Разговор продолжился…

– А потом голуби возвращаются – и пара голубок за ними!

– А мы вот сейчас свистим-свистим, а никакие голубки на наш свист не летят! Мужским коммунальным коллективом живете? – спросил профессор. Женского общества ему, явно, не хватало.

– Соседствуем с двумя дамами. «Подруги дней наших суровых, подружки дряхлые…» – вспомнил Бычков, разливая коньяк. – Давайте за них!

– Юрий Валентиныч! Ну какие они дряхлые! Они – молодые!

– Молодые? – заинтересовался профессор, пригубив коньяк.

– Молодые, красивые и интересные! Тоня танцевала, у нее театр был «Жако». Капа – писательница. Это вы, Юрий Валентиныч, дряхлые для них.

– Я еще – о-го-го!.. – Бычков выпил коньяк одним махом. – Ох, хорош напиток!

Он опять разлил по рюмкам.

– Это правда. Хороший! – покивал профессор и сказал с улыбкой: – А с вашей Тонечкой я знаком. Когда уехал в Америку, потерял ее из виду. Значит, здесь теперь живет. Буду рад увидеть ее. А театр еще действует?

– Нет. Она в журнале «Аматер» работает.

– Журнал теперь будет общественно-политический! Ищут интересные материалы. Будут писать про нашу историю, чтобы без очернения! – вспомнил Бычков слова Наума.

Поговорили про очернение нашей истории. Сошлись во мнении, что очернять нельзя. Скоро профессор собрался уходить. Бычков провожал его до дверей, жал руку, звал заходить в гости. Матвей Маркович в ответ приглашал к себе.

Кузя пошел провожать профессора до троллейбуса и по дороге спросил, сможет ли профессор вылечить Бычкова.