Истории А. Найденовой 7. Трубка Сталина или последняя любовь Бычкова

Материал для нового журнала

Редактор Наум Маркович привез в редакцию папку с рукописями для нового журнала под условным названием «Тутиздат».

– Надо выбрать самое лучшее. Первый номер журнала должен быть ударным!

– Листратов говорил, что трудно сейчас с продажей журналов.

– Ничего. Есть фонд Сороса. Попробуем обратиться.

В дверь заглянул водитель Николаич. Прошел в кабинет, протянул бумажку редактору.

– Посмотри! Какой-то «мелкий» дал тебе передать.

Наум развернул листок, пробежал глазами…

– …инвестиционный фонд «Ингеоком»… Кто это?

– Субподрядчик в доме обосновался…

– И что хотят?

– Не знаю. Приглашают на разговор. Пойдешь?

– Пойду. Зовут, вроде, вежлив. Только сначала, Николаич, выясни про этого субподрядчика у шоферов, которые начальство сюда возят. Поспрашивай. Прямо сейчас иди! А я – по своим каналам узнаю, что за фонд такой.

Только приступили к разборке материалов для журнала, как в комнату просунулся Листратов. Вроде, не пьяный, но с возбужденным лицом.

– Слышали новости?

– Смотря какие…

– Нас выселять будут! Сейчас с мужиками из театрального строения болтали. Ну выпили… так… немного… Так вот они говорят, что главреж их театра по пьяному делу подмахнул какие-то бумаги. И нам кирдык выходит!

– Это невозможно! У нас все документы есть на это помещение.

– Ну, за что купил за то продал. Я не нужен? Пойду еще поспрашиваю.

Листратов ушел, и они опять занялись разборкой рукописей для нового журнала.

– Всё не то! – досадовал редактор.

– Обязательно что-нибудь найдем! – успокаивала его Тоня.

Зазвонил телефон. Звонил Митрич.

– Как дела?

– Да вот затеял новый журнал. Нужен ударный материал. У вас там ничего такого нет?

– Есть кое-что! Ты с Антониной в редакции? Ждите.

– Ждем! – Наум положил трубку, довольно потер руки. – Митрич звонил. Говорит, есть материал для журнала.

– Митрич никогда просто так не говорит! – обрадовалась и Тоня.

Алексей Дмитрич пришел не один. С ним был пожилой мужчина с седой профессорской бородкой.

– Матвей Маркович! – удивленно воскликнула Тоня. Они обнялись, и профессор не мог отказать себе в удовольствии поцеловать ее. Любил он целоваться с молодыми и красивыми!

Профессора представили редактору Науму. Тот представился сам. После представлений на столе появилась бутылка коньяка «Арарат», яблоки…

Выпили за встречу, обменялись новостями, и Митрич сказал:

– Наум, ты нетерпеливо всё на меня поглядываешь! Ждешь, когда ударный материал тебе обещанный предоставлю?

– Ну ты сам все понимаешь. Конечно, жду!

– Матвей!

– Да-да… Конечно! – понятливо улыбнулся профессор. – Начну с того, что у меня есть большая коллекция трубок. Собираю их давно. И есть в моей коллекции одна… – поднял он палец, – особенная! – обвел он слушателей таинственным взглядом и достал из портфеля картонную коробочку. На ней рукописным шрифтом, которым в советском кино подписывали экранные заставки, было написано «Трубка» и «Ява» – знак фабрики на красном круге.

– Старую коробку использую, – пояснил Матвей Маркович, открыл ее и извлек кожаный мешочек и – уже из него – бережно достал трубку.

Трубка была прямая с граненым мундштуком в половину ее длины и таким же граненым черным чубуком. Все смотрели с интересом: чем она особенная? Профессор выдержал театральную паузу и сказал:

– Это – трубка Сталина.

Тоня заметила, что любая вещь приобретает другой смысл, когда узнаешь, кому в прошлом она принадлежала. Вот как сейчас. «Кусочек нашей истории», – подумала Тоня, но вслух этого не сказала: побоялась показаться романтичной барышней.

А профессор тем временем продолжал:

– Эту трубку мне подарил мой давний друг Василий Кузьмич. Я вылечил его сына. А вот откуда она у него, сейчас узнаете. Это очень интересная история! Василий Кузьмич никому ее не рассказывал. Мне рассказал. Я записал его рассказ на кассету.

Матвей Маркович извлек из портфеля небольшой плоский магнитофон Sharp и поставил его на стол. Стол тут же освободили. Он вставил кассету, включил. Сам достал кисет с табаком и принялся набивать трубку.

Из «Шарпа» послышались звуки прокашливания, потом глухой голос нерешительно спросил: «Можно?» и, кашлянув еще раз, назвал себя и продолжил:

– Когда началась война, и немцы подступали к Москве, мы, охранники Ближней дачи или, как нас называли, «прикрепленные к объекту», получили приказ готовить Сталина к эвакуации. В служебной форме имя Сталина произносилось словом «охраняемый». Паковали его библиотеку, личные бумаги. Личные вещи паковала дочь Светлана. Мы ей помогали. Я, помнится, еще удивился, что габардиновое плащ-пальто стального цвета, в котором Сталин на трибуне мавзолея стоял, было очень легкое, но теплое. Дочь его Светлана сказала, что под шелковой подкладкой – гагачий пух. Еще пластинки паковали с надписями «хор.», «снос.». Их Сталину доставляли с Апрелевского завода грампластинок. Сталин сначала проигрывал их сам и писал на каждой пластинке свою оценку или крестики ставил. Запомнилось мне, что на пластинке «Марш танкистов» стояли семь крестиков. Я любил и люблю эту песню, поэтому и запомнил. Помните?

Броня крепка, и танки наши быстры,

И наши люди мужества полны…

Да… А те, которые с надписями «плохо», «дрянь», убирались комендантом. Ну, это к слову. Так вот. Кх-х… Кх-х… – прокашлялся рассказчик и продолжил: – Запаковали. Отправили. А дальше получили приказ заминировать «Ближнюю». И взорвать. Всё подготовили. Ждем команды в служебном здании. А служебное здание соединено таким длинным переходом-коридором с домом или, как принято было называть, главным домом. Меня послали в главный проверить, по комнатам пройтись – всё ли в порядке. Я пошел. Главный дом с множеством комнат, и в каждой – по абсолютно одинаковому дивану. Сталин мог ночью ходить по комнатам и выбирать, где стелить постель. Или сам стелил, или просил коменданта или прикрепленного. Коменданта он называл «хозяином дачи». Ну вот… Проверяю комнаты. Заглянул на веранду…

Тоня слушала и воображение ее уже рисовало картину, нет, – скорее она видела происходящее, – как в кино…

Светлая веранда, высокие окна по всей закругленной стороне… Сталин любил время с весны до осени проводить там. Стол, стулья, кресла – всё составлено в центр. Василий Фомич, молодой, подтянутый, в военной форме подходит к окну… Смотрит поверх белой шторки на осенний парк: «Может, в последний раз!..» Желтый березовый листик прилип к стеклу… Постоял задумчиво, глядя на него…

– Потом пошел назад… смотрю под ноги, а на полу около кресла что-то лежит. Наклонился, смотрю – трубка! Я ее в карман сунул, чтобы потом доложить о ней. Мол, – спас, ведь взорвется всё к чертям! Проверил остальные комнаты, вернулся. Вскоре свет на всей даче потушили. Должна поступить команда. Я уже и забыл про трубку. И вдруг мотор гудит… подъезжает машина. Мы выскочили. А из нее – Сталин! И строго так: «Почему свет потушен?» Мы оцепенели: – Так, мол, и так… Приказ! – докладываем. А он: «Я из Москвы никуда не уезжаю. Немедленно разминируйте. Буду работать. Вы остаетесь здесь Москву не сдадим!» Мы еще больше ошалели. Тут я совсем забыл про трубку. А потом дома, от греха подальше, спрятал ее. Как объяснишь, откуда она у меня взялась? Ну, думаю, если спросят, придется признаться. Но никто о ней так и не спросил. Не до нее было. Вот так она у меня и оказалась…»

– Интере-есно! – протянул Наум. – А Василий Кузьмич не мог это сочинить?

– Да незачем ему сочинять. Он – человек серьезный, надежный, – попыхав трубкой, сказал Матвей Маркович. – И потом… как-то довелось мне лечить одного историка, и я расспросил его о событиях того времени на Ближней даче. Историк в государственном архиве работает. Так вот он подтвердил и про минирование, и про секретный поезд, ждавший Сталина в железнодорожном тупике. Я показал ему трубку. Он ею серьезно заинтересовался. И нашел документальные подтверждения ее принадлежности Сталину.

– А Василий Кузьмич еще жив? – опять полюбопытствовал редактор.

– И жив, и здоров, и даже работает. Устроили его по знакомству слесарем-сантехником в подмосковном Доме отдыха бывшего военного ведомства. Я могу приезжать туда в любое время. Всегда ждет. И домик готовит. Там такая красота! Новый год я там люблю встречать. Вы знаете, я не любитель сидеть в праздники дома.

– Это – правда! – подтвердила Тоня: свой день рождения профессор праздновал у них в театре. Он любил бывать среди молодых, красивых и веселых людей. Это вдохновляло его, жадного до жизни в любых ее проявлениях.

– Матвей Маркович, а что за историк? Можно будет сослаться на него в статье?

– Думаю, да. Олег Петрович – ученый серьезный. Исследователь сталинского периода. Я уже сказал, что он работает в Государственном архиве. И у него были и профессиональный интерес, и возможность проверить подлинность фактов.

– И как он проверил подлинность фактов?

– Он нашел в архивах документы, подтверждающие рассказ бывшего охранника об упаковке вещей, минировании дачи. И нашел фотографии Сталина с прямой трубкой с длинным ограненным мундштуком. Все фотографии довоенные. А вот на послевоенных фотографиях этой трубки уже нет. На них он с другими, чаще – с трубкой, подаренной ему Черчиллем. Говорят, он доставал трубку Черчилля только для фотографий. Она так и осталась не обкуренной.

– Почему?

– Не знаю. Может, не верил он бывшему врагу, не мог сделать его подарок своим, таким достаточно интимным предметом. Вопрос в другом: куда делась довоенная трубка, что на фотографии? Олег Петрович в архиве нашел документ, где кто-то из приближенной обслуги вспоминает о прямой трубке Сталина с ограненным мундштуком. Получалось, что эта трубка действительно принадлежала Сталину. Это подтвердил и друг Олега Петровича, доктор исторических наук. Олег Петрович дал мне официальный ответ, подтверждающий факт существования такой трубки. На официальном бланке, с фотографиями, с печатями и с подписями всяких важных людей. Он у меня дома хранится.

– И я могу использовать этот материал для журнала?

– Конечно. Имена, я думаю, лучше изменить.

– Ну, а имя Сталина-то можно оставить?

– Без его имени истории не будет! – засмеялся Матвей Маркович.

Когда вышли из редакции, на улице уже было темно. У арки натолкнулись на металлический столбик, врытый в асфальт. Неподалеку был врыт еще один.

– Это что такое?

– Участковый сказал, что проход загораживать будут, чтобы чужие не ходили.

– Интересно, кто здесь хозяйничает?

– У меня знакомый в райотделе милиции работает Червяков Виктор Кузьмич, – пообещал Митрич. – Зайду, узнаю, кто начинает устанавливать свои правила.

Мурат

Утром на кухне Бычков спросил у Тони:

– А откуда ты профессора знаешь?

– Матвея Марковича? А вы его откуда знаете?

– Он у нас вчера в гостях был. Мы с ним теперь кореша.

– Кореша, – усмехнулась Тоня. – А познакомились… – она замолчала, вспоминая…

– А-а… Вспомнила! Один журналист познакомил. Михаил Запорожец. Он подрабатывал в желтых газетках…

– А, знаю! Это где сплетни разные печатают. Как бабки на лавке. Только похлеще! Как же журналист там работал?

– А он сам любит сплетни, скандалы…

– И как же он с профессором познакомился? Матвей Маркович – другого плана человек.

– Тема такая модная появилась: о людях, которые хотят изменить свой пол! Журналист за нее ухватился, а профессор как раз этим занимался.

– Ни хрена себе! – изумился Бычков. – Это потому Кузя около него крутится?

– Кузя крутится, потому что подружился с ним. Ему пол менять не надо. А вот с одним таким, кто хотел менять, я даже была знакома.

– Ну-ка, ну-ка…

– Парня звали Мурат. Парнишка такой домашний был, любил еду готовить, дома убираться, даже научился вышивать и вязать. Нравились ему эти занятия. Отслужил в армии. Вернулся. И родители послали его учиться на сварщика.

– Погоди! Ведь есть же мужики, которые и повязать любят, и еду сготовят, и по магазинам побегают. Зачем пол-то менять?

– Я не знаю. Чтобы отстали от него, наверное.

– Ну это да… – подумав, и что-то вспомнив, согласился Бычков. – И что с этим Махмудом стало?

– Муратом. Вот этот журналист Запорожец и предложил Матвею Марковичу пристроить его ко мне в театр, чтобы он посещал танцевальные уроки, ходил «девушкой» на репетиции. Чтобы потом статью об этом написать. И Матвей Маркович согласился. Чтобы понять: это – его или нет? Фантазии Мурата или правда? До операции понять. Потом уже поздно будет.

– Ну да… поздно… – поразмыслил Бычков и передернулся. – А дальше что?

– И вот пришел Мурат первый раз в репетиционный зал на урок. А сам-то он из провинции. Все артисты стоят в модных гимнастических трико, в гетрах, еще в каких-то прибамбасах. А он – в плотных колготках, юбке и вязаных носках. Волосы у него были красивые: черные, гладкие. Он зачем-то челку накрутил, остальные волосы затянул в хвостик. Хвостик ленточкой завязал. В шерстяном свитере с воротником-стойкой. Нескладный такой. А я еще глянула: а ноги у него большого размера, в глаза бросаются. И руки тоже мужские. Представила его артистам, как Муру. Так договорились с профессором. Артисты равнодушно отнеслись, сразу определив, что Мура конкуренции им не составит.

– Ну-ну… – с любопытством поторопил Бычков.

– Мура стала у станка…

– Какого станка?

– Так горизонтальная палка для упражнений называется. К стене крепится. Мура встала и вместе со всеми стала упражняться: ногами махала, гнулась. Никто на него внимание не обращал. Обычно татары очень танцевальные, пластичные, а Мура, то ли от стеснения, то ли от природы – как аршин проглотила. А как стали повторять элементы танца в паре, я поставила с Мурой танцовщика, который всегда оказывался без партнерши – роста небольшого был. Но такой, добродушный. Вот он Мурой, как новенькой, руководит: руки – сюда, ноги – в такой позиции, шаг с правой, ведет ее за руку. Привычно, как ни в чем не бывало. Мурат освоился, посвободнее себя чувствует, уже вопросы по танцу задает. Даже кокетничает. Тот привычно объясняет. Привык с партнершами работать. А потом смотрю, как-то он недоуменно разглядывает ее ноги в носках, потом на руку, которую держал, глянул. И в перерыве подходит ко мне и с таким, даже страхом, спрашивает меня: «Это кто?»

– А ты что? – Бычков достал из пачки папиросу, закурил.

– А я его спрашиваю – а в чем дело? А он мне: «Это не девка, это – пацан! А я его за руку веду!» И с каким-то отвращением вытер руки о себя. – «За талию кручу. Не, это – пацан! Больше меня с ним в пару не ставьте! Мне – западло. Я – не гомик!» Я смотрю, а Мура в перерыве уже около девочек стоит, разговаривает, смеется. А ребята – с другой стороны поглядывают, уже в курсе, кто она такая, эта Мура, усмехаются. Я потом Мурату так и сказала: «Тебя вычислили. Хочешь – ходи. Люди ко всему привыкают. И к тебе привыкнут. Со временем…»

– И что? Ходил?

– Нет. Он хотел, чтобы его, как «ее», полюбили сразу, признали такой, как он себя чувствует. Но в коллективе, тем более в артистическом, так не бывает, чтобы чужого приняли, как своего. А тут еще такого!

– И что с ним стало потом? – Бычков замял окурок в пепельнице: – Стал он ей?

– Стал! Его прооперировали, выправили документы. Стал настоящей Мурой. Я потом ее видела. Высокая, стройная, кареглазая девушка. Ну может, крупновата и ноги не слишком развиты. Хотя, это даже стильно сейчас. Уже дорого одетая, грамотный грим, маникюр. Рядом – рослый богатый ухажер. Стильный, хорошо одетый. Машина, брюлики. Она меня не узнала. Или сделала вид, что не узнала. Это понятно. Зачем тащить кого-то из прошлого, которого, как он считает, не было. Он начал жизнь другим человеком. Мура была создана уже не для вышивания думочек и варки борща, не для ожидания в тиши квартиры мужа с работы. Она уже царствовала над мужчинами, сознавала свою силу. И была в ней какая-то, я бы сказала, авантюрность. Мата Хари! Была такая шпионка.

– Ни хрена себе! – восхитился Бычков и опять закурил. – Я даже не знал, что такое может быть!

– «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам»! – засмеялась Тоня, глядя на взволнованного Бычкова.

– Слушай, а как бы ее увидеть?

– Этого я не знаю.

– А с профессором она больше не знается? Всё-таки, врач ее.

– Знается, конечно. Даже в гости к нему раньше заходила.

– А нельзя профессора попросить, чтобы он позвал в гости ее и меня, разом? Чтобы я глянул.

– Да он никогда этого не сделает. Он – врач и тайну врачебную соблюдает. Это я вот растрепала тебе. Что она тебе – зверушка экзотическая, чтобы на нее смотреть?

– Не понимаешь, – вздохнул Бычков, но больше просить не стал.

Тоня ушла с кухни, а он еще долго сидел и курил. Эта история его сильно впечатлила. Ему до невозможности захотелось увидеть этого «оборотня», как он уже назвал Муру.

Он думал…

И придумал.

В редакции

Строительство шлагбаума во дворе в присутствии власти в лице участкового не предвещало ничего хорошего. И новая таинственная фирма «Ингеоком», ничего не производящая – тоже!

В обеденный перерыв весь небольшой коллектив редакции собрался на кухне. Тоня наделала бутербродов, сварила кофе. И сейчас они пили кофе и рассказывали, кто и что успел узнать о шлагбауме во дворе и что это за фирма «Ингеоком».

Первый начал Николаич.

– Шофера́ говорят, что вроде собираются выгонять всех из арендованных у города помещений.

– Аренда у нас на какой срок?

– Бессрочная.

– У нас же издательство. Закон на нашей стороне.

– Ты уверен, что в стране сейчас действуют законы?

– Единственный закон, который работает сейчас – это «горячий утюг на живот», – вступил Листратов. Он по поручению редактора уже сходил на встречу с представителями этой фирмы.

– Этот «мелкий» – еще тот жук! Как вы и велели, я попросил показать документы их инвестиционные. Он показал. Левые какие-то. Я-то знаю, как они должны выглядеть. «Мелкий» крутился, как уж на сковородке. Я думаю, что у них настоящих и нет. Просто где-то наверху – большая «лапа».

Хлопнула дверь. Пришел Митрич. Включился в кофепитие и в разговор.

– Узнал я кое-что от своего знакомого. Москву на куски рвут. Сейчас можно много схватить задешево. После исполнения инвестиционного проекта, после всех их махинаций-реконструкций инвесторы получают семьдесят процентов, а город – тридцать. Контракты подписывает лично Лужков. С ним делятся из семидесяти процентов. Сколько – он сам говорит. А тридцать процентов и так уже его. Московский знаменитый театр теперь называется АОЗТ!

– Это что такое?

– Акционерное общество закрытого типа.

– Станиславский, узнав такое про свой театр, наверное перевернулся бы в гробу!

– Можно писать новый «Театральный роман».

– Так вот главреж нашего самого знаменитого театра, как всегда в пьяном состоянии пофигизма, подмахнул договор, благодаря которому они сумели продавить инвестиционный проект в долевом освоении двух кварталов, что около театра. Туда попал и ваш дом, – рассказывал Митрич. – Тут же был найден и зарегистрирован, как правопреемник, ЗАО «НВП» с уставным капиталом 100 рублей, который нашел богатого соинвестора «Ингеоком», и театр АОЗТ уступил ему роль заказчика-застройщика.

– А театру, то есть, главрежу – что? Дырку от бублика? Обставил его «Ингеоком»?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.