Истории Антонины Найденовой. 9. Raben

Пролог

Автобус ехал по зимней Германии.

Тоня смотрела в окно на двуглавые острые башенки местных церквей, на горожан, прилежно очищающих от снега дорожки у своих домов.

Ей вспомнилась «Зимняя сказка» Гейне – его путешествие по родной земле. Дорога всегда настраивает на размышления. Путь домой делает их особенно острыми.

А она сейчас едет по чужой земле. Едет в город, куда их определили на местожительство. Что ее там ждет? Какая жизнь? Какие люди?

Она думала об этом и раньше, но сейчас ее вдруг встревожили эти мысли, и она беспокойно посмотрела на мужа. Он, чему-то улыбаясь, читал книгу. Наклонив голову, заглянула на обложку.

«Германия. Зимняя сказка». Наваждение какое-то!

– «…гегемония в воздушном царстве грез… Как будто сразу с немецкой души. / Земные цепи слетели. / И, всё презирая, летит она ввысь…» – прочитала и пожала плечами: – Это немцы-то – мечтательные фантазеры?

– Думаю, что Гейне написал о мечтателях, чьи фантазии подняли искусство и науку до неземных высот.

– Такими мечтателями в Германии были не только немцы.

– Да. Бисмарк объединил их в…

– Бисмарк был голова… – громко сказал впереди сидящий Виктор, их сосед по бывшему общежитию. Виктор – сам голова. Пикейнейший жилет. Он хотел повернуться и вступить в разговор: ему было, что сказать, но мешал пристроенный рядом велосипед, к которому была привязана пуховая подушка – любимые вещи, вывезенные им в эмиграцию. Внучка-дошкольница присела на корточки и принялась крутить педаль. Виктор, не закончив про Бисмарка, стал ее отгонять.

– Витя, ты мне надоел!

Басовитая внучка села на место, обиженно сложила руки на груди, исподлобья сердито поглядывая на деда.

– Вот, упрямая! – возмущался он, поправляя на носу старомодные очки в толстой оправе. Их голоса разбудили пассажиров. Кто-то недовольно шикнул. Жена Лиза виновато прижала палец к губам. Дед с внучкой замолчали.

Автобус мерно катил по дороге. Почти бесшумно работал мотор. В салоне было тихо и тепло. Тихо вели себя и дети. Тоню стало клонить в сон, разговаривать больше не хотелось, и она задремала.

Разбудили ее громкие голоса попутчиков.

– Какой-то он совсем не немецкий!

– Проспект широкий, серые многоэтажки…

– Совсем, как наш областной центр!

– Почему его называют городом барокко? – возмущалась молодая женщина по имени Марина. У себя на родине она работала в туристическом бюро, возила группы в ГДР, и в архитектурных стилях разбиралась. – Ничего барочного!

Старый город спрятался от них где-то там за серыми домами, в стороне от проспекта. Вот высоко вдалеке мелькнула легкая башня-беседка с луковичным куполом и золотым крестом барочной церкви.

Но никто ее не увидел, обратившись к своим вещам: водитель сказал, что уже подъезжают.

Виктор поплотней увязывал на багажнике любимую подушку. Внучка мешала, опять крутила педаль.

Марина руководила мужем и сыном, которые заранее тащили к двери коробку с плоскоэкранным телевизором – первым шагом к их обеспеченной жизни здесь.

А Тоня, до конца не проснувшись, поднялась в сонном воображении над серыми зданиями в «воздушное царство грез»… И оттуда увидела барочный город…

Она начинала новую жизнь с фантазии. Правильно ли это?

«И вот, мечтатель, висишь на кресте, / В острастку фантазерам!

***

Зима в городе N. в 19.. году была сырой и бесснежной.

А тут еще неожиданно прошел ледяной дождь, и город превратился в Кунгурскую ледяную пещеру, вывернутую наизнанку и застывшую в мертвой, обледенелой красе. В свете фонарей хрусталем засверкали деревья и кусты; рождественской леденцовой карамелью застыли под тонкой ледяной коркой красно-бурые плоды шиповника и ягоды алой рябины.

Эта фантастическая красота радовала глаз – и оставалась чужой.

Не было ощущения дома. Его не было у Тони уже давно.

Первая их зима в провинциальном немецком городке была пушкинской, какой она была в ее детстве: с морозом и солнцем, с днем чудесным.

На пруду, льдом одетом –

Мальчишек радостный народ

Коньками звучно режет лед…

В школьных дворах с веселыми криками играют в снежки.

За низкими деревянными заборами алеют в белых сугробах свежие розы.

«Кто на снегах возрастил Феокритовы нежные розы?»

И краснолапчатый гусь тяжелый готовится занять место на рождественском столе.

Тоне тогда показалось, что ее жизнь повторяется сначала и как будто не наяву, а в сказке.

Эти ощущения создавала новизна атмосферы в преддверии Рождества.

В центральных окнах маленьких домов горели огоньки свечных арок и горок; на балконах светились желтые вифлеемские звезды; на дверях висели рождественские венки.

Морозный воздух на рынке был наполнен запахом корицы и древесного дыма.

В жарких, сытных харчевнях царил дух жизнерадостного братства.

Здесь пили из больших кружек холодное пенистое пиво под сочную румяную рульку с горячей кислой капустой. Каждый входящий обходил столы, стуча костяшками пальцев по столешницам, по-свойски приветствуя собратьев по пиру…

А воскресным утром в местную церковь шли по расчищенным дорожкам прихожане.

И казалось, что всё это – не наяву…

1. Переводчики

– Понимаешь, вроде бы всё ясно! Это – вор, украл в магазине стограммовую упаковку колбасы. Его поймали здоровенные охранники. Наверное, гнались за ним, громко топоча... Сдали в полицию. Вызвали меня как переводчика. И вот он стоит – жалкий, худой, испуганный, бледный до синевы. Одет плохо. Мне почему-то его здорово жалко стало. Потом пришел составлять протокол допроса полицейский. Толстый, грубый. Вот понимаю, что этот пацан – преступник, вор! Воров не люблю! Но украл-то из магазина! Там в цены товара входит процент воровства. Мы сами оплачиваем их издержки! Пацан – не русский. То ли из Молдавии, то ли из Узбекистана. Шифруется. Прикидывается, что плохо русский язык знает, что по-немецки вообще не понимает. А я гляжу на него и вижу, что глаза – умные, смышленые. Понимает, собака, по-русски! И тут знаешь, ну совсем некстати... вдруг вспомнилась мне повесть Короленко «Дети подземелья»... Помнишь? Мальчик из хорошей семьи сталкивается с жестокостью и несправедливостью мира по отношению к нищим! Вот и передо мной – нищий. Мог бы дома жить, учиться. Так нет, перетрясли всю страну! А что будет с маленькими людьми не подумали! Кому интересен маленький человек?

Пацан молчит. Полицейский нервничает, орет. И знаешь, так мне невмоготу стало! Я у полицейского спрашиваю, что с ним дальше будет? Он говорит: вышлем туда, откуда приехал! Я на пацана смотрю, а ему видно уже все равно: что там, что здесь. И знаешь, такой случай уже не первый раз. Не хочу погружаться в это. Больше переводить в полицию не хожу. Отказался. В переводческом бюро не довольны. Они в полиции на первом месте в списке остальных бюро. Хочешь подработать? Я тебя вместо себя предложу. Я у них на хорошем счету. Мне доверяют. Тебя возьмут. Хочешь?

Тоня слушала и смотрела на своего знакомого, взрослого парня Олега с грустью и пониманием. Как трудно жить вот таким тонкокожим! Она сама такая же, но уже научилась справляться с собой.

– Хорошо, – сказала она. – Деньги нужны. А сам-то найдешь другую работу?

– Найду. Пойду на стройку. Там всё просто. Физическая работа всех уравнивает.

***

И Тоня стала работать переводчицей. Вызовы в полицию были часты. Русскоговорящих правонарушителей было много.

Однажды была задержана целая группа таких правонарушителей. Это были пожилые туристы из Израиля. С уверенностью в том, что у Германии историческая вина и долг перед ними, проездные билеты в трамвае покупать не стали. Их поймали контролеры. Когда Тоня приехала в полицейский участок, то увидела в коридоре обиженных стариков, с достоинством сидящих на стульях в ряд.

– Шалом! – вежливо приветствовала она их.

– Шалом! – осторожно отозвался один и сразу объявил: – Штрафы мы платить не будем. Мы будем требовать извинений от правительства!

Тоня пошла объясняться с начальником, и тот решил, что лучше их будет отпустить. Но извиняться он не будет. Не уполномочен. Пусть обращаются к канцлеру. Тоня вернулась к старикам и извинилась и за полицейских, и за контролеров, и за себя, и за всю Германию...

И они ушли, почти довольные, но непримиримые и гордые, сказав напоследок, что они уезжают отсюда навсегда и ноги их здесь больше никогда не будет! Тоня проводила их до отеля.

– Лехитраот! – сказала она, прощаясь с ними. И старик с хитрыми и проницательными глазами, отведя ее в сторону, тихо сказал: «Я сразу понял, что вы-таки из наших!»

Прямо, эпизод из старого итальянского кино…

Или еще одна сцена – по комическому эффекту и темпераменту тоже оттуда… Мужику, уже хорошо поддатому на свадьбе дочери, зачем-то приспичило поехать на машине в магазин. Его поймали полицейские, привезли в участок. Мужик – русский. Вызвали Тоню для перевода. У него надо было взять кровь. Тоня перевела. Мужик замотал головой: «Не дамся! Не согласен! Прав не имеют! Так и переводи!» – возбужденно говорил он, пряча руки за спину. Тоня перевела. Полицейские требовали. Она переводила. Он мотал головой: «Не дамся!.. Переводи!..» Тоня переводила. Так в течение продолжительного времени они, как заведенные, повторяли одно и тоже. Все устали… Наконец, мужик выдернул руку из-за спины, развернул ее в сторону полицейских, задрал рукав и с отчаянным надрывом крикнул:

– Нате!.. Забирайте мою кровь!..

Полицейские автоматически перевели вопросительный взгляд на переводчицу.

– Он согласен.

Конец сцены.

Работая переводчицей, Тоня столкнулась с тем, что люди, попавшие в беду, ожидали от нее помощи. Что значит родной язык! Тот, кто говорит с тобой на одном языке, считает тебя, чуть ли не родным человеком, который обязательно… непременно поможет! «Мы с тобой одной крови!» – говорил Маугли.

Но Тоня не могла помочь людям, оказавшимся в полиции. Просто так туда не попадали. Она могла поддержать их словом, советом, успокоить. Это когда люди были симпатичны. Потому что многие врали, изворачивались и были ей неприятны.

Вскоре она ушла с этой работы.

Вот после этого и случилась с ней интересная и почти детективная история.

2. Крыса

Уже в феврале в город пришла весна. Теплое солнце согрело воздух. Согрелась земля, и сквозь жухлую прошлогоднюю траву и коричневые куски коры, насыпанные вокруг уличных деревьев, пробились к солнцу мелкие цветы мать-и-мачехи...

Тоня шла по улице и, увидев их, остановилась, присела на корточки и потрогала желтые корзинки на крепких ножках с красноватыми чешуйками... Говорят, что желтые цветочки пахнут медом.

Она даже потянулась к ним носом, но тут кто-то тронул ее за плечо.

Она оглянулась, поднялась.

Перед ней стоял человек неопределенного пола: то ли рыхлый парнишка, то ли толстая тетка.

– Ты можешь мне помочь? Видишь вон там людей? Они украли у меня велосипед. Помоги мне его вернуть, – взволнованно заговорил он тонким высоким голосом.

– Конечно, – Тоня поспешила вслед, еще не представляя, как она будет помогать возвращать велосипед.

– Вот они!

В стороне от тротуара на потертом коврике сидел сонный парень в пестрой куртке и вязаной шапочке. Другой стоял рядом. Парень-тетка, убедившись, что его защитница рядом, набросился на стоящего:

– Томас, отдай мне мою крысу!

«При чем здесь крыса? Наверное, я не расслышала: Ratte... Fahrrad... Rad… звучат одинаково. И, кажется, это – парень, не тетка...» – пригляделась к нему Тоня и уточнила:

– Так ты его знаешь?

– Ну да! Томас у меня украл крысу! – уже почти в истерике кричал парень.

– Какую крысу? Нет у меня никакой крысы, – лениво сказал Томас и отвернулся.

– Я точно знаю, что крыса у тебя! Ты ее спрятал в рюкзак!

– Нет у меня твоей крысы.

– У него в рюкзаке живое существо! Оно же задохнется!

– Ты же сказал, что у тебя украли велосипед?

– Ну да, моя крыса – мое всё! – волновался парень. – Томас, я точно знаю, что ты спрятал крысу в рюкзак! – он потянул свою защитницу за рукав: – Ну помоги же мне!

– Я ничего не могу сделать, я не видела, как у тебя что-то крали, – растерялась Тоня.

– Ты его держи, а я буду обыскивать его рюкзак!

– Я не буду держать.

Тот, кто сонно сидел на драном коврике и, казалось, не интересовался конфликтом, вдруг вразумительно предложил:

– Томас, ну если у тебя там нет крысы, то почему бы тебе не открыть рюкзак и не показать?

– Да! – поддержала его Тоня.

– Я не крал крысу и ничего показывать не буду, – упрямился Томас.

Дискуссия зашла в тупик. Тоня растерянно посмотрела по сторонам и увидела своего знакомого, полицейского Штефана. Он подходил к зданию полиции.

Настоящее имя его было Сергей. Сергей Шмидт. Об этом она узнала случайно. Как-то по работе позвонила ему домой, попросила к телефону Штефана. «Серега, тебя!» – крикнул ему младший брат. С тех пор она тоже иногда называла его Серегой. Он был из поздних переселенцев. Приехали из Сибири. Здесь он поменял свое имя на немецкое. Традиция. Все переселенцы меняли. Сибиряки ей нравились. Вот и подружились.

Она призывно помахала ему рукой. Сергей, издали оглядев их сомнительную компанию, направился к ним.

– Серега, ты – полицейский. Помоги разобраться.

– С кем? – улыбаясь спросил он.

– Да вот, обижают тут одного. Крысу не отдают, – Тоня повернулась к компании. Но на месте уже никого не было. Все трое быстро вышагивали прочь. Свернутый коврик покачивался под мышкой «пестрой куртки» в такт его шагам. Рюкзак с бедной крысой, не вызволенной из плена, висел на плече Томаса. «А была ли крыса?» – усмехнулась Тоня своей доверчивости.

– Да я эту троицу знаю. А они – меня. Вот и рванули. Накурятся – разное им видится.

– Они что, наркоманы?

– Нет. Так, легкую травку курят. Они – безобидные.

– Заморочили мне голову. Какой-то спектакль разыграли!

– Спектакль, говоришь, – вдруг переспросил он, что-то уже прикидывая в голове. И, прикинув, даже не спросил, а утвердил как-то радостно:

– Ты говорила, что ты – учительница танцев! Да?

– Да.

– Ты еще переводишь у нас?

– Нет. Я ушла. Понимаешь…

– Здорово! – не дав ей объяснить причину, чему-то обрадовался он. – Вы всё еще на прежнем месте живете?

– Да. Чему ты радуешься?

– Потом объясню.

И полицейский Штефан Шмидт поспешил к зданию полиции.

Несколько дней назад он обратился к полицейскому комиссару с письменным рапортом. Случай, с которым он столкнулся, показался ему тем самым случаем, где он, разбираясь и участвуя, мог бы отличиться по службе и продвинуться по служебной лестнице. Здоровый карьеризм.

Сейчас он шел к комиссару Вейману, который вызвал его для разговора.

3. Комиссар полиции

Информация, изложенная в рапорте полицейского Шмидта, с первого взгляда показалась комиссару не существенной. Но он, начинавший свою профессиональную служебную деятельность в Volkspolizei, помнил, как его учили: «Неважной информации не существует!»

Итак. Соседка Шмидта нашла у сына листовку с текстом, который ее насторожил. Сын ходит на занятия в один Центр по работе с молодежью. Сейчас такие ферайны растут как грибы после дождя... – отвлекался комиссар на детали. – И это понятно: приехало много русских педагогов. Был такой стереотип: русские и гэдээровские педагоги – лучшие в мире. Стереотип не стереотип, а педагоги действительно хорошие. Система образования в ГДР, к примеру, считалась одной из лучших в мире. Ее опыт даже Финляндия заимствовала.

Комиссар вспомнил свою школьную учительницу фрау Вюршик. Он недавно встретил ее на улице...

– А вы, – сказала она в конце их разговора, – другими были. Сейчас дети не такие.

– А какими мы были?

– Я бы сказала: одухотворенней. Идеалы были! – и добавила по учительской привычке: – Идеалы нравственно возвышенной личности. Только с такими идеалами может и до́лжно быть служение делу.

Комиссар подошел к окну. Во внутреннем дворе около блестящей черной машины возился полицейский Шульц. С любовью протирал тряпочкой ветровое стекло. Недавно комиссар услышал, как он бахвалился в дежурке: «Мой отец в ГДР деньги копил и смог только «Wartburg» себе купить. А я вот, молодой, а уже на шикарной машине катаюсь! Надоест – продам, другую куплю. Нет, сейчас жизнь лучше!»

«Твой отец заработал и за наличные купил. А ты влез в кредиты, в долги к банкам-кровососам. И материальные блага не были главными для твоего отца. А сейчас они превратились в смысл твоей жизни!» Так подумал комиссар, но не стал это говорить. Шульц неумный, не поймет. То, что произошло с его страной, не измерялось количеством шикарных машин таких недалеких, меркантильных Шульцов.

Комиссар отошел от окна, вернулся за стол, снова взял рапорт Шмидта и еще раз пробежал глазами по тексту листовки: «...человек, владеющий этой наукой, властвует над другими... слабыми… иметь власть, такую, как М. ...тайное искусство... раздвоиться... стать сильным… убрать слабых… я покоряюсь силе... братства и М. …»

Странный, непонятный текст. Докладывать начальству он пока не будет. Сначала надо всё проверить. Организовать проверку этого Центра? Нет, надо осторожно, аккуратно. Нужен человек, наблюдающий работу изнутри.

Желательно – педагог. Из полицейских? Вряд ли найдешь. Гражданские?

Комиссар помнил инструкцию: «Неофициальные сотрудники – наиболее важный фактор в борьбе против классового врага». В шестидесятых, в это золотое время «развитого социализма», в ГДР было духовное превосходство коммунистических ценностей над западными. Там – кризисы, войны. А у них и преступлений было меньше, и люди жили с уверенностью в своем будущем, и спорт развивался. На Олимпийских играх всегда входили в тройку лидеров. Было, чем гордиться и что охранять. И простые люди помогали. Комиссар жалел о ГДР. Часто вспоминал то время: он был молод, здоров, честно работал на благо родной страны. Счастливое время.

«Лучшего немца» Горби комиссар не любил. Мужчина, который всю свою жизнь доказывал своей амбициозной жене, что он ее достоин. Аж генсеком заделался. Только зря оказалось. И страну, и жену погубил. И Хонеккера предал.

– Почему никто не выступил против? Почему не провели референдум об объединении Германии? – как-то в разговоре со своим близким другом спросил он. Друг был одним из организаторов ИЗОР e.V., с которым он мог говорить открыто, не скрываясь.

– А что бы это дало? – усмехнулся тот. – Вот в СССР был референдум о сохранении страны. И большинство высказались за сохранение. Так всё равно развалили. Государство всегда предает народ, когда ему это выгодно.

– В СССР было разъединение, а у нас – объединение.

– Скорее, это было не объединение, а поглощение ГДР западной Германией. Аншлюс. А все остальное похоже. Даже приватизация проводилась по-воровски, что у нас – ведомством «Treuhand», что у них – ведомством «Tschubais»!

Хонеккера комиссар уважал. Помнил его слова: «Что стало бы с Европой, не появись ГДР с ее влиянием?» Свои мысли комиссар держал при себе, не афишировал. После люстрации, которой он подвергся при поступлении на службу в новую полицию, он понял, что лучше, чтобы о них никто не знал: ни из сослуживцев, ни из знакомых. Дома об этом тоже не говорил, хотя родные были его единомышленниками. Просто ворошить прошлое было больно.

«Нужно найти для внедрения подходящего человека из гражданских!» – закончил свои раздумья комиссар и вызвал к себе полицейского Шмидта.

***

– Человек надежный, умный, – старательно охарактеризовал потенциального агента для внедрения сотрудник полиции Штефан Шмидт. – Она – русская, но хорошо владеет немецким. Работала у нас переводчиком. Педагог по танцам. А в Центре сейчас как раз ищут учителя танцев. Я узнавал.

Ему вдруг захотелось пошутить: «Как сказал товарищ Саахов: «Комсомолка, спортсменка и, наконец, просто красавица!»

Но он промолчал: шутить ему было не по чину. Да и вряд ли комиссар смотрел «Кавказскую пленницу». Это все таки не сибирский отдел милиции.

– Вы уже с ней говорили?

– Нет. Сначала доложил вам.

– А если она не согласится? Если у нее принципы не сотрудничества с полицией?

– Я постараюсь ее убедить.

– Всё это должно быть на добровольной основе. Дело может оказаться опасным. Она должна знать, на что идет.

Комиссару хотелось сказать, что недавно при странных обстоятельствах погиб внедренный агент спецслужб. Обстоятельства его гибели до сих пор не выяснены. Но говорить об этом подчиненному он не стал.

Сказал только:

– Действуйте. О результате доложить.

– Jawohl! – браво откликнулся полицейский Шмидт, вышел, чеканя шаг, а за дверью уже быстро сбежал по ступенькам и выскочил на улицу.

Он спешил.

Ему хотелось отличиться. Это было его первое самостоятельное задание здесь.

В Сибири, откуда он был родом и служил в милиции, ему доводилось участвовать в серьезных операциях. А в Германии за время его службы, пока ничего серьезного не было.

***

Его знакомая Тоня жила в хайме.

По длинному коридору неспешно шел носатый мужчина в старомодных очках в толстой оправе. Увидев незнакомца, преградил ему дорогу.

– Это вы к кому? – строго спросил насморочным голосом. Услышав ответ, постучал в ближнюю дверь:

– Антонина! Тут к тебе.

Дверь открылась, выглянула Тоня.

– Сергей?

– Знаешь его?

– Всё в порядке, Виктор. Это мой знакомый.

Мужчина отступил и дал ему войти в комнату.

Войдя, Сергей почему-то сразу отметил две кровати, не составленные по-семейному рядом, а как в казарме: друг над другом. Тоня говорила, что замужем, а спят, как солдаты…

– Это кто был? Муж?

– Сосед, – засмеялась она. – Инженер по технике безопасности. Бывший.

– Бывших по безопасности не бывает.

– Муж тоже есть. Что случилось?

– Ты, ведь, учительница танцев?

– Да.

– И сейчас не работаешь?

– Нет. Ты уже про это спрашивал.

– В общем, так. Я напрямую... – начал он и замолчал, не зная, как продолжить. Он вербовал агента в первый раз. – Меня уполномочили поговорить с тобой и сказать, что это может быть опасно и, что это должно быть твое искреннее, личное желание.

– Почему опасно? Что, преступников учить танцам?

– Нет. Понимаешь, надо не только танцам учить, но и заниматься наблюдением для выявления подозрительных элементов... – сбивчиво объяснил Сергей.

– Ты меня вербуешь, что ли?

– Нет. То есть, да! – запутался он. – Так как?

– Не знаю. Я подумать должна, – Тоне вдруг некстати вспомнилась сцена из «Ментов» с «идейным агентом» Альбертом Померанцевым: «Вы понимаете, что вы унижаете мое человеческое достоинство? – играл он в благородство. – «Конечно понимаю!» – продолжал игру опер Ларин. И Серега так же скажет. Поэтому Тоня слова Альберта повторять не стала, опять некстати вспомнив, как когда-то обокрали их квартиру. Залез вор через окно... первый этаж... раннее утро. Вынес вещи, телевизор, фотоаппарат... Оставил кучу отпечатков, следы на подоконнике. Искать его не стали. Потому что это был свой. «Барабан». Нужный человек. Гад.

– Нет, не хочу «барабаном» быть.