Про Капитолину и не только…

Ода коммуналке

Кто-то спросит – почему коммуналка?

Неужели кого-то еще устраивает коммунальный быт?

У всех разумных и практичных уже по нескольку квартир!

Уж какая-никакая, одна-то отдельная – точно есть!

Не говоря уже о за́мках, собственных домах и сарайчиках для лопат на шести сотках!

Кто-то скажет: надо забыть про коммунальное жилье, как о страшном сне!

Как забыть? Коммуналка – вечна! Как Цой forever!

Коммуналка – спасение для одиноких людей. Спасение от нехороших мыслей, которые приходят в одиночестве и ждут, как дикие звери, когда человек ослабнет и его можно будет растерзать.

Коммуналка – главная локация!

(Про локации любил говорить один модный писатель, ныне экспа́т. На его первых книгах я училась, как надо писать, а на последних – как не надо).

Слово красивое – мне оно тоже нравится!

Локация – это не только место. Это чувство места. Чувство дома. Чувство семьи.

А разве семья – не коммуналка?

Наша коммуналка – это наша семья!

Вот и писательница Капитолина Кузьминишна вернулась назад в коммунальную комнату из своей шикарной квартиры в стиле хай-тек с виниловыми обоями в мелкий цветочек. Захватила с собой только столик со стулом, импортную кофеварку и пустую клетку. На наш вопросительный взгляд на нее, коротко сказала: «Он улетел…» Ожидаемого продолжения фразы не было, из чего мы поняли, что здесь кроется что-то серьезное, не до конца осмысленное ей самой. И вопрос никем не был озвучен.

Кто-то фыркнет: в коммуналках живут люмпены!

Мои соседи – не люмпены! Может быть, они даже маргиналы! Но я люблю их, и себя от них не отделяю! Они – это я! Как Флобер сказал когда-то про Эмму.

Кто не знает, кто такие маргиналы, в энциклопедии написано, что маргинал – это человек, находящийся на границе различных социальных групп, систем, культур и испытывающий влияние их противоречащих друг другу норм, ценностей…

А мы где? Мне иногда кажется, что мы не на границе, а за границей сразу с двух сторон!

У нас – не коммуналка, а – маргиналка! Так сказал мой бывший муж. Мы не обижаемся. Так сказать мог только человек из наших, из маргиналов!

Меня зовут Степанида. Стёпа. Стёпка. Иногда я чувствую себя Стасей. Как моя бывшая свекровь Евдокия чувствовала себя Долли, а сын ее, мой злоязыкий бывший муж, ласково называл бабкой Дусей, зная, что ей это не нравится.

Вот и я – Стася. Всё тот же муж после нашего развода написал мне сонет.

Вот, говорят, я – Стасин муж… –

(Молва людская – как водица!)

И никому не нужен уж,

А всё пытаюсь ей сгодиться.

Слова мудреные в строку

Она посеет на странице…

И я вздохну: мерси боку!

Смахну слезу и пот десницей…

Взойдут хлебы… (или – хлеба?)

И в поле рожь заколосится,

И задымит трубой изба…

И всё пройдет, как говорится.

И пусть я уж – не Стасин муж…

Так и она – змея, не уж!

Мой, уж не муж, сам о себе всегда говорит с самоиронией, но без интеллигентного мазохизма: дескать, да я такой же, как вы, как все. Ничего во мне нет такого особенного!

Есть, есть!

Недаром его матерью была русская женщина Евдокия, которая (как я уже написала) любила, чтобы ее называли Долли или Дольди!

Она ждала от сына всемирной известности и примеряла себя на церемониальных фотографиях. Отца же тревожила будущая известность сына. Она несла в себе обязательные неприятности!

Как оказалось, не без этого, хоть и без известности.

Стать великим у их сына Наума Абрамовича не получилось не только по причинам, отраженным в фамилии (известности некоторых это не помешало), но и по причинам характера его увлечений, которые оказались сильнее увлечения любимой физикой и сделались главными в его жизни.

Но сейчас не о нем. Он в коммуналке не живет, а только приходит в гости: и не ко мне, а к соседу, своему другу детства, бывшему инспектору Бычкову.

Так вот о соседях…

Моя соседка Капитолина Кузьминишна Тёмная – писательница, а правильнее сказать – писатель. Потому что писательница – это что-то вроде жены писателя. Ну не совсем, конечно.

Как-то она показала мне старую фотографию. Сказала, что это – ее родственник. На родственнике был просторный летний костюм из шелка цвета экрю, короткополая шляпа цвета кровельной соломы, сандалии с двумя ремнями фигурного кроя на низком каблуке и бриаровая трубка в руке.

Капитолине Кузьминишне этот наряд очень бы пошел.

Будь я ее стилистом, только так бы и одевала ее. Но она сама себе стилист и в письме, и в нарядах. В письме у нее хорошо получается.

А вот в нарядах – не очень. Наверное, весь стиль в письмо уходит.

Она любит покупать красивые (по ее мнению) платья, но не носит их, а вешает в шкаф. Туфель или, как она говорит, «туфлей» у нее не перечесть. Она покупает всё: сумочки, шарфики, цепочки всех сортов, серьги – и всё это ненужное складирует в ящики комода. Потом достает и надевает на себя без разбору.

Вот сосед Кузя (он работает в цирке воздушным гимнастом) привозит себе с гастролей офигенные тряпки, в отличии от тряпок Капитолины Кузьминишны.

Из Японии недавно привез себе халат – кимоно. С золотым драконом на спине. Когда в первый раз вышел в нем на кухню, сосед Бычков спросил его:

– Кузя, с чего ты вдруг пи.арасом заделался?

– Это – кимоно, Юрий Валентинович! – попытался объяснить ему Кузя. – В Японии мужчины так ходят! А они не те, про кого вы думаете! И потом… мне в такой одежде ловко и удобно!

– И когда это тебе стало в ней ловко? Я бы в жисть не надел бабские тряпки! – осуждающе покрутил головой Бычков.

А Кузя впервые надел женский костюм, когда надо было заменить гимнастку в воздушном номере.

Думал на один раз, а получилось, что пока та не родит и из декретного отпуска не выйдет. В цирке экономили деньги. А у него фигура ладная, ноги стройные… кое-где подделали костюм, и – вверх на канат!

Я не слежу за их покупками, не инспектирую. Но соседка Капитолина сама о них постит в блоге и заодно рассказывает о своем бытии. И бытие ее определяет сознание и даже опережает его. В последнее время – без любимой ею обсценной лексики. Она перестала ею пользоваться, когда о наказании за ее использование заговорили по-взрослому.

Френды доверяют ей, как родной. Капитолина Кузьминишна делится с ними своими разнообразными настроениями.

Еще она понимает разницу между fromage и клизмой. Оказалось, что в соцсетях не все понимают разницу. Мало того – в мире не все понимают. И, более того, наиболее прогрессивные люди совсем не понимают. А она понимает! Очевидно ей приходилось сравнивать! Хотя какие могут быть сравнения! Какой к черту фромаж, когда у тебя запор!

Не так давно Капитолина обнаружила у себя аристократическую косточку. Второй палец ее ноги оказался длиннее первого, большого. Такой палец в средневековой Европе считался аристократическим, королевским пальцем. Подтверждением аристократического духа стал ее воображаемый завтрак, состоящий из клубники с шестью вонючими сырами и кофе французской обжарки под что-нибудь струнное с флейтой!

Что за струнное, она сразу не смогла решить и поэтому запостила меню для проверки френдов на аристократическую вшивость и музыкальную образованность.

«Вау!» – закричали френды, у которых был палец нужной длины.

«Фу, гадость!» – сморщились ненастоящие принцессы, которые вонючие сыры не знают, а отечественные сыры за продукт не считают, но ставят на новогодний стол под Пугачеву в телевизоре.

Что-нибудь струнное с флейтой никто не предложил.

Я вспомнила завтраки нашей коммуналки под музыку «Радио России» и мне стало неудобно за свои плебейские бутерброды с обыкновенным, не вонючим сыром, за пшенную кашу пенсионера Бычкова, за яичницу Кузи и за слоган «Радио России»: «Включил, услышал, оценил».

С другой стороны, за отсутствием у нас королевских пальцев, можно было завтракать и так, по-простому, без аристократизма.

Капитолина Кузьминишна, выйдя утром на кухню и услышав рекламу: «Вам 83 года? У вас проблемы с потенцией?.. Начните принимать препарат «Стоитин»…», – сморщилась и сказала:

– Какое же г.вно вы слушаете!

Тут надо отдать ей должное – правильно сказала. Но возникала двусмысленность, получалось, что это название соответствует и нашим завтракам. Что может и правильно, но несправедливо по отношению к нашим пристрастиям!

Соседей я подготовила, и мы начали…

– Конечно, – сказала я, – к завтраку нужна другая музыка! Клубника, к примеру, хорошо пойдет под стремительное «Скерцо» Баха!

– А сыры – под Моцарта, под его философский квартет номер один! – задумчиво произнес Кузя. (Прилагательное «вонючие» он стыдливо опустил – из-за Моцарта!)

– А подгорелый кофе – под «Свадебный марш» Мендельсона или «Итальянское каприччио» Чайковского! – заученно добавил пенсионер Бычков, всё еще пребывая в раздумьях насчет своего будущего и препарата «Стоитин»: «Может купить впрок?»

– Лучше – под Мендельсона! – поспешила сказать Капитолина Кузьминишна, оговорившись по Фрейду, которого не любила. Мы невольно взглянули на пустую клетку.

– Такой завтрак – это высокое утонченное наслаждение, почти извращение! – одобрил Кузя, собирая корочкой хлеба разлившийся по тарелке яичный желток. Ему можно было верить.

– О..ительно культурно! – поддержал и Бычков, подбирая ложкой кашу со дна тарелки, уже окончательно решив купить этот «Стоитин». Убедительно говорил мужской голос по радио.

Капитолина Кузьминишна осталась довольна такими оценками.

К слову о выражении Бычкова, которое стало классическим для нас.

Сосед Юрий Валентинович Бычков – бывший инспектор Дорнадзора. За сорок лет он дослужился в нем до сержанта.

Когда-то будущий инспектор Бычков, а тогда еще просто Юрка, закончил среднюю школу со средним баллом 3,0 в аттестате. Отслужил срочную. Служил где-то аж в районе бухты Провидения. Служил неплохо, даже отпуск выслужил. Как он сказал – за то, «что обеспечил». Что обеспечил или чем – не поняла. Слышала краем уха.

Уволившись, недолго попил-погулял и пошел служить в милицию. Не куда-нибудь, а в Дорнадзор. И мой будущий муж, тогда еще студент, называл его «инспектор» Бычков.

Так вот, придя домой, после первого дня службы, ошарашенный увиденным и услышанным, он был похож на человека, в первый раз на Пасху сходившего в церковь освятить кулич и вернувшегося оттуда просветленным и воодушевленным, с куличом, завязанным в платок, и с бумажными розами.

Вот и Юрка, после дня работы в ментовке с просветленным лицом рассказывал, что у них в милиции всё «о..ительно культурно».

– Еще бы! – буркнул мой будущий муж. – Культурней, чем в милиции, пи.дюлей нигде не дадут!

– Нет, ты не прав! – непривычно вежливо возразил новоиспеченный инспектор: – Вот мы, например, не имеем права говорить пьяному шоферу: «Дыхните!» И вообще, пьяных мы не имеем права «хватать и тащить», а должны «убедить его проследовать до ближайшего отделения милиции на предмет выявления состояния алкогольного опьянения»!

– На хрена такая милиция! – пробормотал мой будущий, но никого не убедил. Такую милицию хотели все!

После завтрака пенсионер Бычков надевает старомодный двубортный костюм, шляпу с узкими полями и идет в киоск за газетами.

«В Союзпечать!» – говорит он нам по старинке.

Будучи прочитанной, газета теряла свою духовную сущность, но приобретала некую материальную ценность: инспектор скручивал ее в трубочку и, похлопывая себя по ляжке, шел гулять в скверик, в местный Гайд-парк, который служит ему оплотом консерватизма и нравственности.

Так, должно быть, разгуливал по Кёнигсбергу и его пресловутым семи мостам Иммануил Кант. И если взглянуть на эти прогулки сверху глазами Господа Бога, то, может быть, прогулки бывшего инспектора окажутся более ценными, чем променады великого пруссака.

Когда-то Бычков, постукивая себя по ляжке полосатым жезлом, неторопливо подходил к приторможенной им машине, стоящей на обочине, рядом с которой испуганно переминался попавший под раздачу бедолага, неведомо почему выбранный им из прочих участников дорожного движения.

Жезл был сродни лампе Аладдина. Простая бронзовая лампа, а ей подчиняется могущественный джин. Так и деревянный жезл (не оловянный и не стеклянный) повелевает – и ему подчиняются машины.

Машина едет (не проносится, а именно едет) мимо стоящего на обочине инспектора, и водитель не сводит глаз с его жезла. А тот понимает свою власть над ним и ленивым, чуть заметным движением, повелевает вырулить на обочину и стать. И он выруливает и становится. А инспектор, не спеша идет туда, где у приоткрытой дверцы машины на полусогнутых стоит несчастный и ждет своей участи…

Теперь вот осталась только свернутая газета, похлопывающая по ляжке. «Печать – самое острое и самое сильное оружие нашей партии», как очень точно подметил В.И. Ленин.

В местном Гайд-парке даже оппозиционеры – консервативные. Бычков из них самый консервативный, даже реакционный. Он поглядывает на них снисходительно.

Он – воплощение идеи государственности и власти, а они – суетливые, ненужные, простые пикейные жилеты без рукавов; а он – френч из шинельного сукна, с обшлагами и манжетами. Да и ноги у него мощные, плоскостопые.

И стоит он на них незыблемо и крепко, как российская империя, как конная статуя императора Александра III работы гениального Паоло Трубецкого.

Он идет, как если бы та статуя императора сошла с пьедестала и, неторопливо и властно, как когда-то сам инспектор, направилась по дорожке сквера, что пролегает среди пышных кустов сирени и белой акации, к лавочке с пенсионерами. «О, донна Анна!»

Инспектор Бычков подходит и молча стоит с каменным лицом, достигая тем самым сходства с конной статуей.

«Стоит комод, на комоде – бегемот…»