Про Тоську. Книга 3. Танцовщица

– Кто бы ни вошел, сразу увидит, что он – в Доме морского флота!

– Да, – соглашалось начальство. – Это сразу дисциплинирует. И возникает чувство гордости – и за флот, и за страну. Это ты хорошо придумал.

Репецкий, хоть и старался быть сдержанным, но не получалось. Он весь светился.

Работники тоже радовались. Им светила премия.

Мастер-класс по ведению собраний

Оказалось, что премия светила всего в пять рублей. Эту новость принесли из бухгалтерии.

Каждый рассчитывал на большую. Тоська рассчитывала на десятку. Она даже знала, на что ее потратить. Пятерки на это не хватало. У остальных тоже были свои планы, на что потратить премию, и пять рублей разрушали их...

А тут еще прошел слух, что Репецкий допустил перерасход денег на коробки со слайдами. Он же не хозяйственник, денег не считает. Вот поэтому и премия такая маленькая. Экономят на работниках.

В Доме офицеров забурлили страсти. Решено было собрать собрание.

Собрались в малом зале Дома.

Выручать своего подчиненного приехал контр-адмирал Миронов.

Работники расселись на стульях. Адмирал с Репецким уселись за столом перед ними

Весело вошел заместитель начальника Бодряшов, поздоровался, сел впереди на крайний стул, готовый бежать, куда угодно по первому зову.

Бодряшов был веселым человеком. И даже немного бесшабашным. Поговаривали, что у него дома постоянные скандалы с женой. Наверное, скандалы и драки были нешуточные, если над их супружеским ложе жена повесила репродукцию картины Джорджоне «Юдифь с головой Олоферна». Об этом как-то смущенно обмолвился сам Бодряшев – потенциальный Олоферн. Они дрались, и жена ходила жаловаться начальству.

Шумно вошел опоздавший Балагай.

– Прошу прощения, извините... – идя через зал, непрерывно говорил он. – Ветераны задержали... У всех вопросы, пожелания… Всем нужно уделить внимание.

Он сел.

Воцарилась тишина. В тишине, там где стулья, безмолвно висел вопрос: «Кто виноват?»

Над столом, так же безмолвно, но красноречиво, висел другой: «Что делать?»

Как всегда, выручил изобретательный Балагай.

– Товарищи, разрешите я начну! – нарушил тишину его голос. Никто не возражал, и он продолжил:

– Для начала давайте наведем порядок в зале!

– В чем непорядок?

– Посмотрите на портрет Брежнева! Ведь давно косо висит и никого это не волнует!

Все глупо уставились на портрет генсека. Контр-адмиралу и Репецкому пришлось повернуться.

Тоська этот портрет изучила наизусть, когда пририсовывала полученные Брежневым «Золотые звезды» Героя. Парадный портрет. Брежнев был в маршальском мундире с золотыми погонами. На груди – ордена, золотые звезды, орден Победы с рубинами и бриллиантами. Большая бриллиантовая маршальская звезда под узлом галстука... Он напоминал какого-то знаменитого прародителя.

«Кудри бы до плеч... брови проредить и готов «Портрет императрицы Марии Федоровны» Боровиковского», – разглядывая его, прикидывала она.

Тем временем, Репецкий резво вскочил с места, деловито приставил к стене стул, встал на него и схватился за портрет обеими руками, как за руль. Балагай тут же стал руководить им. Незаметно подключился весь зал:

– Нет… Ну куда?.. Надо справа ниже… Нет выше… Теперь слева выше... Еще чуть-чуть… Во-во… Нет… Опять не то…

– Самый раз!.. – нетерпеливо и раздраженно крикнул Семёныч своим надтреснутым голосом.

У Дома его ждали любимые «Жигули», теплый ветерок в приспущенное стекло дверцы, любимые песни из кассетника, дорога к морю... Там – запах сосны и тишина....

Ветерана Семёныча, как старшего художника Дома, послушали – больше Брежнева не трогали.

И генсек с портрета внимательно разглядывал их, сидящих в зале, смотрел проницательно и без удивления. Он как будто знал, что, когда умрет, портрет, который они сейчас так заботливо поправляли, выбросят в подвал, а все его награды, которые сейчас украшают его маршальский мундир: и орден Ленина, и «Золотые Звезды», и орден Победы, и даже подарочную маршальскую саблю отберет новая власть.

«Мертвые сраму не имут...»

Общая работа сплотила начальство и подчиненных, отвлекла от вопроса премии и душевно размягчила.

А тут контр-адмирал еще вдруг спросил:

– Слышали об аварии на строящейся телевышке?

Авария была на слуху, но подробностей никто не знал. Это было интересно.

– Мне вот вчера как раз рассказали подробности ответственные люди,

– по-домашнему начал рассказывать контр-адмирал. – Оказывается, вот что там произошло... Сварщики что-то делали наверху, и искра упала на скопление кабеле́й в шахте ствола башни! Огонь сразу – аж до пятого этажа!

Он так и сказал: кабеле́й, но никто не заметил.

А может заметили – но не поправили: адмирал всё-таки...

– А мне мой сосед рассказал... Из первых рук! – с места начал Василий Степаныч, но его подняли: плохо было слышно. – Как их бригадир увидел, что кабеля загорелись, так сразу и бросился вверх – наперегонки с огнем! До двадцать третьего этажа добежал и перерубил горящие кабеля!

– С какого бежал? С первого? – со смешком уточнил Семеныч.

– Ну а с какого еще?

– Это сколько ж лет бригадиру, чтоб до двадцать третьего добежать и не задохнуться, да еще перерубить кабели? – недоверчиво спросила заведующая библиотекой Эмма Павловна. Она по ступенькам-то на второй этаж поднималась, задыхаясь и останавливаясь..

– Про возраст не знаю. Молодой, наверное. Опередил пожар. Не дал огню добраться до металлической части башни!

– А то что?

– А то, что не добеги он – башня могла бы расплавиться!

– Кошмар…

– А жертвы были?

– Были. Обожженные были, но все выжили.

– Вот ведь... Все под Богом ходим... – громко вздохнув, подытожил Балагай.

У фотографа Дома оказались фотографии, которые он делал для газеты моряков Балтийского флота. Сначала их отдали посмотреть начальству, а потом уже пустили по рядам. На фотографиях был и бригадир.

– Вот он! Герой! Сосед сказал, что ему премию выписали!

– А нам? Нам-то премию? – вдруг вспомнили в зале и обиженно зашумели, хотя и неловко: их сверхурочная работа уж всяко не была подвигом и, может, даже не заслуживала и пяти рублей.

Контр-адмирал почувствовал растерянность публики и повернул ее в нужное русло. Он заговорил о напряженной международной обстановке, о гражданской войне в Ливане, голоде в странах Азии и Африки, где умирают дети, об авиакатастрофе под Тегераном, о землетрясении в Китае, унесшем сотни тысяч жизней.

Все потрясенно слушали. Миронов умел находить нужные интонации.

– А у нас – спокойная мирная жизнь! – сказал он просто и убедительно. – В магазинах почти всё есть и даже недорого. И у всех есть работа, оплачиваемые больничные, отпуска и премии... пусть небольшие...

Закончил контр-адмирал искренне и задушевно:

– Ведь хорошо же живем, товарищи!

И все согласились.

Всё было именно так…

Дом офицеров как Ватикан

Контр-адмирал сказал правду.

Какая к черту десятка, когда у тебя есть работа в красивом и уютном Доме-дворце с ампирными «архитектурными излишествами», успевшими появиться до борьбы с ними? Работа в окружении офицеров с военной выправкой, доблестью и честью...

И в отпуск можно поехать на Кавказ или в Крым по профсоюзной путевке. У председателя секции ветеранов они всегда есть в запасе. И больничный оплатят, если что... Всё – правда.

Сам Дом – территориальный объект. «Государство» в государстве. Анклав. Ватикан в Риме.

Так сочиняла для себя Тоська. Искала предметные сходства.

И находила.

Плафонная роспись в зрительном зале Дома – как плафон сикстинской капеллы в Ватикане. Нет, скорее, как плафон Камеры пикта! Круглое окно в голубое небо с белоснежными облаками. День весеннего празднества под веселой гирляндой сигнальных флажков.

Острый форштевень корабля, как грациозная шея павлина, устремлен в небо. На его железном массивном теле – поднятые вверх дула пушек. Сакральность и фетиш силы!

Вместо ангелов – люди в белом. Победители.

Тоська искала в Доме новые сходства...

Как у гвардейцев Ватикана, у офицеров Дома есть униформа – и парадная, и повседневная. Но маскарадной желто-синей одежде гвардейцев Ватикана, их гамашам и красному плюмажу на касках далеко до нашей классики: сочетание белого и черного, подчеркнутое золотыми деталями.

Эта форма создана, чтобы подчеркнуть красоту мужчины.

Она сводит женщин с ума, лишает их сна: «Я выйду замуж только за морского офицера!»

Гвардейцы Ватикана дают священную присягу служить правящему понтифику. Работники Дома тоже дают торжественное клятвенное обязательство – быть преданным своему Народу, Родине и Правительству.

И Тоська давала клятву. Это занесено в важный документ – второй по важности после паспорта, в ее трудовую книжку.

И охрана Дома в лице дежурной Клеопатрры, как и охрана Ватикана, не пропускает посетителей в шортах, мини юбках и легких платьях с открытыми плечами...

Но Тоська ходит на работу в этих запрещенных нарядах. И офицеры Дома, в отличие от дежурной и охраны Ватикана это приветствуют.

В этом Дом офицеров превзошел Ватикан!

Виват!

***

Но со временем Тоська почувствовала отстраненность «Рима» от маленького Дома-государства.

Вирус заражения «историко-психологическими причинами» витал пока вне Дома – где-то там далеко...

А Дом жил своей тихой повседневной жизнью, в которой случались и торжества…

К торжествам относились и партийные конференции. К ним готовились с провинциальным размахом: «Что есть в печи – всё на стол мечи!»

Дорогих гостей, участников съезда ожидал продуктовый и книжный дефицит. Бутерброды с икрой и с сырокопченой колбасой – в буфете. В вестибюле – ряды столов с дефицитными книгами для знатоков и для любителей модных обложек. В танцевальном зале, в ящиках, лежали и восхитительно пахли оранжевые апельсины.

Участники конференции с любопытством толпились вокруг изобилия, как дети в магазине игрушек. Прозвеневший звонок волшебным образом превратил их в серьезных взрослых – и они деловито отправились в зрительный зал заседать, а работники Дома, освободившись, заняли их места перед прилавками.

Тоська спустилась вниз за апельсинами. Там уже образовалась небольшая очередь.

– Обслуживаем только участников конференции! – объявила продавщица в белом халате.

– Так мы – не с улицы. Мы – работники Дома. Только сейчас освободились.

– Товар отпускаем только в перерыве конференции! Можете не стоять! Продавщица очистила апельсин, разломила пополам, и, отделив дольку, сунула ее в рот. Жуя, стала деловито просматривать накладные бумаги.

Все стояли молча и оторопело смотрели на нее.

И тут показался Бодряшов. Видно, тоже за апельсинами. Он шел такой бравый, в форме с кортиком! Сейчас он разберется!

– Момент, дамы! Не волнуйтесь! Всё сделаем!

Он уверенно подошел к продавщице.

– Так. Пожалуйста, немедленно обслужите работников Дома офицеров! – лихо отдал он приказ.

Продавщица оторвалась от бумаг и глянула на него, не переставая жевать.

– Я – заместитель начальника Дома офицеров!

– Ну и что? Мне-то не начальник! У меня свой начальник есть. И он приказал во время заседания товар не отпускать! Только в перерыве! И только участникам конференции! Так что нечего здесь стоять и указывать, что мне делать!

И она закинула в рот последнюю дольку апельсина...

Так, наверное, Бодряшову говорила его «Юдифь», когда дома начинала ссору, переходящую в драку...

Бодряшов непроизвольно переместил правую руку к кортику... Продавщица проследила за его рукой, но не дрогнула. «Солдат ребенка не обидит!»

А Бодряшов представил, что на месте кортика висит шашка. Он выхватывает шашку из ножен, взмахивает и опускает один раз, другой... с такой силой и яростью, что разлетаются разрубленные столы, а под ними звенит стекло разбитых банок, из них хлещет томатный сок, забрызгивая «кровью» белый халат продавщицы, присевшей от ужаса и подавившись апельсиновой мякотью... Под острыми ударами летят вверх половинки апельсинов, брызжет сок, заполняя пространство сладким и неповторимым запахом возмездия...

Но у Бодряшова не было шашки, и он стоял, сжав кулаки так, что они стали красными, а косточки наоборот белыми.

Конца полного унижения Тоська дожидаться не стала.

Ушла.

Она уже видела подобное. Незадолго до начала конференции...

Продавцы книжных магазинов расположились с книгами за столами-прилавками в вестибюле нижнего этажа. И молодая продавщица, прислонясь к колонне, закурила сигарету.

Ей тут же сделала замечание дежурная Клеопатра. Курящая даже не посмотрела в ее сторону.

Это увидел контр-адмирал и направился к нарушительнице правил и порядка Дома. В черной форме, сияющей золотыми нарукавными звездами и якорями, парадными погонами с золотым шитьем государственного герба, яркими рядами пестрых орденских планок... Слева из-под кителя блестел кортик... Ошеломляюще красивый вид!

Подошел и строго, но вежливо, сказал: «У нас здесь не курят! Для курения в Доме есть курительная комната!»

На что продавщица вздернула голову, выпуская струю дыма вверх и, выпустив, дерзко спросила:

– А кто фы таккой... прика-асыфать…

Прибалтийский акцент сделал ее ответ чужим, отстраненным от него, от этого Дома… Вокруг замерли. А боевой контр-адмирал растерялся. Видимо, воля его уже была поражена «историко-психологическим» патогеном.

Эти сцены стали финалом Тоськиных выдуманных сравнений. «Ватикан» оказался лжегосударством, и адмирал не был здесь настоящим хозяином. Настоящее кроется в достоинстве. А оно не приходит вдруг.

И вспомнилась Ольга Александровна...

Она приехала в небольшой эстонский городок вслед за мужем, назначенным директором судоремонтного завода, и стала работать в поликлинике при заводе.

Худенькая, с мягкой улыбкой и грустными глазами, Ольга Александровна была человеком воспитанным и интеллигентным. И благожелательным. Не все отнеслись к русской новенькой так же благожелательно. Одна медсестра-эстонка ее почему-то невзлюбила. Относилась к ней свысока, иногда даже унижая. Узнав, что Ольга Александровна из Ленинграда, она высокомерно заявила, что, мол подумаешь, там в молодости жила ее тетка!

– Да, – спокойно сказала Ольга Александровна. – Эстонок любили брать в прислуги. Они – чистоплотные и трудолюбивые. У нас до войны была прислуга-эстонка.

Это была правда, но не вся. Ольга Александровна была баронессой, из известного рода баронов Клодт фон Юргенсбург. Ее предком был знаменитый скульптор Петр Карлович Клодт. Этого она не сказала, но недоброжелатели это поняли шестым чувством и прикусили язык...

Так постояла за себя благородная воспитанная женщина.

Мужчина не смог за себя постоять. Контр-адмирал растерялся. Время победителей прошло. Бездействуя сейчас, он не действовал и потом, когда пришло время настоящих действий.

Воины-победители остались там, на фреске потолка зала…

Нерпа

Скоро из Дома офицеров ушли Дима с Геной, художники-подмастерья главного. И сам главный Семёныч тоже ушел в Народный театр при Доме и там стал главным. В комнате художников освободилось место. И его заняла молодая художница Валя. Отец у нее был военным и сумел пристроить свою дочь.

У Вали была приземистая фигура, недобрый настороженный взгляд и закрытая улыбка куда-то вбок. Улыбка, как усмешка.

Открытая, красивая Тоська была ее полной противоположностью. Сдружиться они не должны были. Они и не сдружились.

Валя напоминала морского зверька, какую-нибудь нерпу, которой неудобно за свое неповоротливое тело рядом с удлиненным телом серебристого омуля, рыбкой правильной формы... И во взгляде ее было что-то хищное: нерпа может и съесть омуля... Но слишком она тяжела и плавает не так быстро, как серебристая рыбка...

А серебристая рыбка была замужем, писала лозунги на кумаче, подрабатывала натурщицей в художественном институте, собиралась танцевать в варьете… Недосягаема!

Валя не любила Тоську и завидовала ей. Старалась не показать этого, но выдавал ее взгляд. Валя была умной по жизни и расчетливой. Нерпа умнее дельфина и быстрее осваивает различные цирковые премудрости: может станцевать, спеть, общаться жестами и даже производить несложные арифметические расчеты. А еще нерпа способна нырять на разное время и на разную глубину.

Валя могла нырнуть только на определенное время и на определенную глубину – чтобы вернуться сухой, как нерпа. Свои границы она знала.

И терзалась этим.

Тоська по сравнению с ней казалась странствующей, проходной рыбкой омулем, которая прекрасно живет на любой глубине.

И всё у нее легко и просто!

Так казалось Вале, которая ждала от Тоськи намеков на свое превосходство, высокомерных взглядов исподтишка, усмешливой иронии...

Не дождавшись, вдруг подобрела к ней и даже произошло между ними что-то подобие дружбы. И еще Валя поняла, что она может быть таким же серебристым омулем. Если Тоська не видит между ними разницы, значит она и сама такая же! А может, даже лучше! Ее жизнь превратилась в соревнование...

Нерпа вышла замуж за усатого осетра, родила двух, вполне жизнеспособных, морских зверьков-девчонок. Одна из которых оказалась к тому же и ясновидящей. Во всяком случае свой жизненный путь она видела достаточно ясно.

Валя реализовалась в своих наследницах. Вместе они победили серебристого омуля!

Победила!

Но нет покоя!

Взгляд у Вали всё такой же недобрый... улыбка – как ухмылка...

И глубоководный усатый осетр ушел от нее вглубь речных глубин…

Новые хозяева

Начальники Дома офицеров менялись. Только за время Тоськиной работы здесь сменилось трое. Они работали честно, хотя и знали, что они временные, не настоящие хозяева.

Будущие его хозяева, как волки, уже давно бежали по следу и, почуяв добычу, затаились, ждали случая...

И вот – случай! Русские войска уходят из Прибалтики. Чей теперь Дом?

Боевой клич вожака, и вот они уже здесь...

И огромная просторная библиотека с читальным залом выбрасывается из родного места в мастерскую художников в дальнем углу за лестницей. Художников там давно уже нет. Не нужны. Семёныч еще барахтается, держась за звание заслуженного деятеля и звание ветерана.

– Мы – сами деятели! И сами – ветераны... Афгана! – говорят ему.

И вот уже заведующая библиотекой властная Эмма Павловна одышливо тащит книги в новый кабинет. Он теперь в бывшем туалете, в углу за лестницей. Кружевной воротничок ее сбился и броши камеи под ним не видно.

Эмма Павловна уже осознала, что ее авторитет и стаж работы – пустой звук для новых хозяев. И втайне рада, что ее оставили. Ее и Нину Петровну.

– Пока работайте, – сказали хозяева, – а там посмотрим, нужна ли здесь ваша изба-читальня!

Вот они и стараются.

А просторный зал библиотеки, читальный зал, хранилище, коллектор, фойе с музеем, малый зал, вестибюли, закоулки лестниц и те, что под лестницами, помещение гардероба, танцевальный зал – уже отданы в аренду бизнесменам и частным фирмам. Под офисы.

– И сами станем…за доллары! – как сказал Евгений Леонов в фильме Данелии «Настя».

В танцевальном зале – уже казино. В гардеробе чем-то торгуют.

Высоко поднялся хвост вожака. Так высоко, что застрелили.

И Тоськин знакомый журналист Михаил Рогинский-Копытин сокрушался и горевал по поводу его смерти.

Вообще-то, уже не журналист. Он давно не работал в редакции, не писал ничего. Будучи человеком умным и образованным, он выбрал для себя самое выгодное по сегодняшним временам, дело – торговлю. Но из-за отсутствия опыта получалось это у него плохо. Лучше получалось посредничество. Связи у него были колоссальные. И, как ни странно, получилось ростовщичество. Он давал деньги в долг под жидовские, как сказал один его друг, проценты. И даже друзьям! Он никогда не задумывался о моральной стороне своих поступков, потому что деньги и мораль – две вещи несовместные. Он отдавал предпочтение деньгам.

Тоська увидела его в буфете Дома. Он выпивал в компании.

На столе стояли графинчик с водкой, закуска. В центре – рюмка водки, накрытая куском хлеба. Она подошла.

– Убили. Приятеля. Хороший мужик был! Честный, настоящий.

– И кто его? За что?

– Неизвестно, – пожал он плечами.

– Я скажу так, – разлив водку, сказал один собутыльник. – Дележка ворованного давно кончилась. Идет передел! Ему предложили – поделись! Он не понял.

– Да нет! Эти акции-щмакции! Первоначальный капитал-то он делал, как все! Происхождение его денег не более темное, чем у других бизнесменов, – пьяный Михаил уже забыл, что минуту назад характеризовал убитого, как честного мужика. – Расстреляли прямо в машине, – горестно качал он головой. – Такое творится!

– Что-то ты сильно по нему убиваешься? Хорошим другом он, что ли, был?

– Да нет! Так, приятельствовали, – скривился он и налил еще. – На похоронах столько народу было! И представляешь, – он опрокинул рюмку в себя, закинул в рот кусок колбасы, прожевал и с ненавистью сказал, – мою машину угнали! Теперь хрен найдешь! На кладбище, кого только не было! Машина новая, дорогая.

– Это – твоя-то? – вскричал приятель. – Красная? Какая же она – новая? Когда это у тебя была новая машина? И красная цена ей – сто долларов!

– Да ты что! – возмутился бывший журналист.

– Ну двести!

– Ну тебя! Даже посочувствовать не можешь!

– Да я тебе сочувствую!

– А-а, – отмахнулся Рогинский–Копытин, выпил и зажевал куском сыра.

Михаил любил погоревать. Он был жизнерадостный, любвеобильный и, можно сказать, веселый человек. И может быть, от переполнявших его этих позитивных чувств, у него была потребность в чем-то мизантропическом, горьком. Как в кофе по-мексикански – добавленный острый перец чили или, как тот же чили, добавленный в шоколад!

Вот и горевал он с удовольствием по случаю смерти своих знакомых и малознакомых людей. Посочувствовать или помочь им при жизни, это – вряд ли, а вот погрустить и поставить дома на столе рюмку водки, покрытую куском хлеба, это было, как пустить слезу на симфоническом концерте. Прилично, благопристойно, уместно.

Тоська не горевала по поводу убийства нового хозяина Дома. Она не знала его. Кем он был? Волком или вербным херувимом? Его лицом был Дом, который он переименовал в Центр. И лицо этого Центра было безобразно.

2. Новая квартира с комнатой-вытрезвителем

Матросиков прислали по просьбе судоремонтного завода выселять Тоськину семью из общежития. Вычислительный центр так и не открыли.

Тоськин муж ушел с завода и стал для него чужим. Он устроился в какое-то ЖЭУ, где обещали квартиру, но тянули...

Матросики пришли с каким-то начальником. Начальник велел им выносить мебель. И они виновато вошли в комнату, растерянно озираясь, и молча стали выносить вещи.

Хорошо, что Тоське было куда и на чем переезжать.

Контр-адмирал Миронов помог с квартирой. Гросман прислал машину.

Те семьи, у которых не было знакомого контр-адмирала и «родного отца» Гросмана, сидели с детьми и со своим скарбом, который вынесли матросики из их комнат, в холле общежития. Как беженцы на вокзале. Чего-то ждали... Общежитские проходили мимо них, отводя глаза.

Тоська не отвела: ее тоже выселяли. Ей просто повезло. Могла бы вот так же сидеть на мешках.

Новая квартира была в старом деревянном доме, почти в центре.