Про Тоську. Книга 3. Танцовщица. Прибалтика

Пролог

– И лабиринты узких улиц,

И вид на море из домов… – громко продекламировала Тоська, подходя к окну.

Из окна комнаты общежития, где они теперь жили, был виден район двухэтажных деревянных домов. Из труб вился дымок. Топились печи.

Внизу под окном были натянуты бельевые веревки. На одной буквой «V» сушились джинсы. Рядом стояла женщина с коляской. Она могла бы сесть на скамейку, но скамейка была далеко от веревок. А женщина, видимо, сторожила дорогую вещь, чтобы не украли.

Тоська распахнула окно. Потянула носом. Пахло сгоревшими торфяными брикетами… Запаха рыбы и моря не было.

Хотя море было совсем рядом.

Но его загораживали корпуса судоремонтного завода, где теперь работал Глеб. Вычислительный центр на заводе еще не открыли, и он устроился наладчиком газового оборудования.

Устроил его на эту работу мичман Лыков – муж Маши.

Для этого ему пришлось много пить с каким-то начальником, «угощать» его, как он говорил. Начальник слово сдержал: поговорил с «кем надо», «кто надо» разрешил. Вот Глеб работает. С утра уже на завод ушел.

Тоська приготовила к его приходу плакат. На нем она нарисовала портрет Кантора, срисовав его из журнала, – мама дала перед отъездом.

Рядом поместила фотографию Глеба. Удивительно, как они похожи!

На плакате написала:

«Гениальный Кантор! Время твоих научных побед впереди!»

Приладила к стене. Это должно его поддержать. Мысли в последнее время у него не очень хорошие.

Закончив с плакатом, Тоська достала из сумки записку Анны Яновны с номером телефона Пяйве и вышла из комнаты.

В маленькой прихожей горел свет. За дверью санузла шумела вода. Соседка занималась утренним туалетом. Входная дверь была заперта на ключ.

Тоська вернулась за ключом, открыла дверь, вышла, снова заперла: соседка боялась воров, – и отправилась к лестнице. Телефон-автомат был внизу в холле.

По лестнице навстречу ей поднималась женщина в ситцевом халате. Одной рукой обхватив круглую стиральную машину, а другой – таз с выстиранным бельем, она легко шагала по ступенькам.

Тоське сразу вспомнилась акробатка Любаня из сибирской деревни. И еще – робот Ольга, жена Мозеса из «Отеля» Стругацких. Не красотой, конечно… А когда она мчалась с черным сундуком под мышкой и с Мозесом на плечах…

– Здрасьте! – проходя мимо, весело сказала она.

– Здрасьте! – так же весело ответила Тоська и посторонилась, прижавшись спиной к стене.

«Жена Мозеса» прошла мимо. От таза с бельем пахнуло мокрой свежестью стирального порошка.

Тоська спустилась в холл. Телефон был занят. А невдалеке стояли в ожидании еще двое: парень и девушка.

Она встала за ними. Сбоку от нее на стене висело объявление, крупными печатными буквами предупреждавшее жильцов о карах, которые последуют, если их дети будут гадить в душевой. Под объявлением стояла подпись: Администр.

– Вы закончите… Здесь ждут… – громко сказал парень.

Разговаривающая по телефону женщина никак не отреагировала. Он постоял и, злой, ушел. Девушка осталась. А женщина всё никак не отходила от телефона, кому-то что-то взволнованно объясняя. Это надолго…

И Тоська ждать не стала: «Приду потом!» Пошла к себе.

Из санузла выглянула молодая соседка Босенко. Она любила, когда ее называли по фамилии.

– Ну, нашла работу?

– Нет еще… Вот звонить ходила.

– А я только с работы… – соседка, вытирая руки о полотенце, пошла в свою комнату и у двери обернулась:

– Представляешь, они дверные коврики не поднимают! – голубые глаза ее зло сверкнули. – А я их тоже не поднимаю… принципиально! Тряпкой вокруг них только прохожу…

– Правильно, – поддержала ее Тоська. – Пусть сами поднимают.

– Вот, – кивнула Босенко. – А ты не хочешь к нам? Сейчас один уволился. Место освободилось…

– Дворника?

– Ну да. Знаешь, когда снега нет, такая лафа! Ничего чистить не надо!

– Я подумаю…

– Давай!

Они разошлись по своим комнатам.

Немного подождав, Тоська снова пошла звонить. И опять телефон был занят. «Куда они все звонят?» – досадовала она, поднимаясь на свой этаж.

По коридору навстречу ей шли двое мужчин в черных шинелях. Военные моряки, – поняла она.

– Вы, что же, здесь живете? – с улыбкой остановил ее один. Почему-то показалось, что он – главный.

– Да.

– И где же?

– Там, – кивком показала она вперед.

– А вот там мы еще не были, – повернулся он к своему спутнику. Тот кивнул.

– Показывайте, как живете… Есть ли жалобы, просьбы… – по пути говорил он.

Они вошли в номер. Из своей комнаты выглянула Босенко и, увидев вошедших, испуганно ойкнула и скрылась за дверью.

– Ну вот… Так мы и живем! – Тоська распахнула дверь в свою комнату.

Мужчины вошли, огляделись.

Главный подошел к плакату.

– И кто это нарисовал?

– Я.

– А кто это… «гениальный Кантор»?

– Мой муж.

– Вам он подходит, – опять улыбнулся он, разглядывая Тоську. – Ну, а жалобы есть какие?

– Не знаю, – покачала она головой. – А… есть одна! Никак не могу позвонить. Телефон всё время занят. Насчет работы…

– Что за работа?

Тоська неопределенно пожала плечами: говорить про варьете постеснялась.

– Не определились? – переспросил он. – А я вам могу предложить…

– Что?

– Работу. Художник в Доме офицеров. Вон, как вы красиво плакат нарисовали. Там как раз это и требуется. Как, согласны?

– Конечно. Если я подойду…

– Я позвоню начальнику Дома. А вы завтра с утра и подходите к нему. Знаете, где это?

– Да.

– Ну вот и договорились.

Мужчины пошли к двери. Тоська вышла их проводить.

– А мои данные не нужны?

– Я скажу, что придет красивая девушка. А вы уже тогда свои данные начальнику и дадите! Не подведете?

– Нет. Приду.

Мужчина козырнул, и они ушли.

Из своей комнаты тут же высунулась Босенко. Она подслушивала.

– Ну ты даешь! – ее голубые глаза сверкали теперь от какого-то потаенного восторга. – Ты знаешь, кто это был?

– Нет.

– Это – Миронов! Начальник базы! И куда это ты пойдешь?

– Босенко, еще ничего не известно. Потом скажу…

Тоська ушла к себе. Звонить она больше не ходила.

Вечером вернулся с работы Глеб. Увидел плакат. Усмехнулся.

– Это я? Кантор – гениальный наладчик газового оборудования!

– Точку в твоей гениальности поставит время, – возразила Тоська.

– Это время уже пришло. Хочу увольняться. Никогда они этот вычислительный центр не откроют.

– Ну и увольняйся!

– Так из общежития выселят.

– Ничего. Сначала у Маши поживем. А потом что-нибудь придумаем. Не пропадем! – бодро сказала она. – Мой руки. Будем ужинать.

Сама отправилась на кухню с чайником. Там у плиты стояла Босенко в халате, подпоясанном фартуком, и жарила на сковороде котлеты.

– Сказала Науму, что начальник с базы был?

– Нет еще. Не успела, – Тоська поставила чайник на огонь. – Скажу.

– Я бы не утерпела, – покачала она головой, переворачивая котлеты. – Прямо в комнату зашел…

– Ну и что здесь такого? Зашел и зашел.

– Не знаю, – поджала она губы. – Не ко всем заходят…

Чайник закипел.

– В следующий раз и к вам зайдет, – пообещала Тоська, сняла его с плиты и пошла с кухни.

– Забыла тебе сказать. У нас сегодня был Миронов. Начальник какой-то базы. Так Босенко сказала.

– Какой-то… – усмехнулся Глеб. – Он – контр-адмирал.

– Ну да… – не поверила она.

– Да.

– Такой простой… Какие жалобы, просьбы… Ну надо же… – повторяла Тоська и недоуменно качала головой, совсем как Босенко на кухне.

– Он предложил мне работу художником в Доме офицеров. Завтра пойду устраиваться.

– Захвати с собой книгу шрифтов Тоотса. На всякий случай.

Дом офицеров

– Гражданка, вы куда? – раздался в спину Тоське громкий строгий голос.

Она обернулась.

В углу, недалеко от входной двери, за столиком с черным телефонным аппаратом сидела женщина в строгом костюме. Дежурная.

– Я к начальнику…

– По какому вопросу?

– По личному…

– У нас тут просто так по личным вопросам не ходят…

Тоська растерялась.

– Вы ко мне?

С лестницы по ступенькам сбегал пожилой худощавый мужчина в черном мундире.

– Пойдемте, – кивнул, быстро проходя мимо. Тоська поспешила за ним.

Они прошли вперед, завернули в коридор – служебный, судя по красивым резным дверям и блестящим табличкам на них.

Мужчина подошел к одной двери, распахнул ее, и Тоська успела прочитать: «Начальник Дома… Плотский…»

Они вошли в просторный кабинет с паркетным полом. В простенке между высокими окнами стояли старинные напольные часы. Гулко качался блестящий маятник. Такие часы всегда с боем – Тоська покосилась на циферблат: половина десятого.

«Бум-м-м…» – отозвались часы. Хорошо, что не десять!

Начальник Плотский сел за массивный дубовый стол.

– Вы по поводу работы художником?

***

Вечером Тоська с восторгом объявила Глебу:

– Меня взяли на работу! Два художника уволились. Ребята такие веселые…

– Ты одна будешь работать?

– Есть еще Семеныч, старший художник. И я уже сделала первую афишу фильма.

– Молодец. Книга Тоотса понадобилась?

– Нет. Как сказал капитан третьего ранга Бодряшов: в армии и флоте существует только один шрифт! Милитаристский! В нем – сила и правда! – оживленно рассказывала Тоська. – Я написала этим шрифтом название фильма: «Ветер надежды». Когда после работы уходила, афиша уже стояла на улице. И ты знаешь, Бодряшов был прав: рубленый «милитаристский» шрифт не допускал никаких сомнений в названии фильма.

– Сомнения всегда у кого-нибудь найдутся! – сказал Глеб.

– Не накаркай!

Всё-таки, накаркал.

***

Должна была приехать на гастроли певица из Ленинграда. Не какая-нибудь, а сама Эдита Пьеха! Всеми любимая! Хотя Тоська помнила, как в детстве номенклатурная мать ее подружки сказала в разговоре с кем-то взрослым: «Эдита Пьеха портит своим акцентом русскую песню!» И взрослый согласно кивнул: «Ей надо запретить петь наши песни!» Значит, не всеми любимая!

Администратор Дома Раиса Ивановна получила рекламные плакаты. С них нежно и загадочно улыбалась черно-белая Пьеха. Певица была чудо, как хороша! Посмотреть на ее красивый портрет сбежались все сотрудники Дома. Раиса выдала Тоське один плакат для оформления афиши концерта. Остальные растащили сотрудники. Повесить дома или украсить свое рабочее место. У Тоськи такой привычки украшательства не было. Она взяла выданный плакат и вышла из кабинета администратора. У двери уже толпились просители билетов.

– Тебя к телефону! – позвала ее дежурная. Тоська подошла.

Звонил муж сестры Лыков – насчет билетика на концерт Пьехи.

– Есть еще билеты? – спросила Тоська у Клеопатры. Та сделала большие глаза: – Откуда? Все сразу расхватали!

– Как узнали?

– В газете реклама была.

– А билетов уже нет, – сказала Тоська Лыкову. Он не ответил. После паузы раздались короткие гудки. Она растерянно положила трубку.

– Иди к Раисе, проси! – подсказала Клеопатра, увидев ее растерянность.

Тоська пошла. У двери кабинета толпа не исчезла, а даже увеличилась…

Администратор, как и все администраторы, была всемогуща. Она могла провести на концерт или дать контрамарку на спектакль, или позвонить в кассу и распорядиться, чтобы выдали билет из ее резерва. Тоська видела, как просят другие: те, кому Раиса чем-то обязана – спокойно и уверенно; те, кому не обязана, – просительно. Ни так ни так – у нее бы не получилось.

– Взяла? – спросила Клеопатра, когда Тоська шла назад.

– Нет, – покачала она головой. – Народу много.

– Так в кассу ступай! Попроси…

– Ага, – кивнула Тоська.

В кассу она была вхожа по работе: писала для кассирш таблички «Билетов нет», «Кассир скоро придет» и разные другие. Женщин-кассирш она знала, общалась, но чувствовала себя с ними не «своей». И просить билетика для Лыкова как-то было неудобно. Она прошла мимо двери кассы и отправилась оформлять афишу.

Принялась обклеивать планшет бумагой, а на душе было неспокойно. Ей не давала покоя мысль, что она отказала Лыкову в помощи. Она представила, как в его части кто-то вспомнил про концерт Пьехи, как кто-то из сослуживцев пожалел, что нет билета, и как Лыков молодцевато подмигнул: «Сейчас устроим! У меня там свояченица работает!» Снял трубку. И все смотрели на него с уважительным ожиданием. А Тоська отказала, потому что ей неловко было обратиться к Раисе. А надо было бы обратиться! «Не может она!» – виновато посмотрел мичман Лыков на своих товарищей и пожал плечами. И кто-то наверняка сказал: «Ты ж за ее мужа бегал, договаривался о работе...» Кто-то сказал: «Коза...» Или по-другому назвал ее, как она заслужила.

Терзаемая угрызениями совести, она закончила обклеивать бумагой планшет и

стала размечать текст афиши концерта.

Тут подлетел Бодряшов, увидел плакат с Эдитой Пьехой.

– О-о! Это откуда? А у меня еще такого нет.

– У Раисы, наверное, есть.

Он сбегал к администратору и вернулся озабоченный.

– Все растащили. Я забираю этот. А ты без ее портрета, только информацию о концерте напиши.

– Милитаристским шрифтом?

– Только милитаристским! Это Дом офицеров! Он хоть и объект культуры и искусства, но – объект Министерства обороны!

Дав наставления, Бодряшов с плакатом исчез.

Тоська разметила текст, написала нужным шрифтом.

Когда краска высохла, рабочий Василий Степаныч выставил афишу концерта на улицу, прислонив к белой стене фасада Дома, недалеко от входа.

Эдита Пьеха увидела ее сразу – и ей стало плохо. Может быть, она даже хотела заплакать, глядя на афишу, похожую на объявление о колхозном собрании в сельском клубе. После собрания – танцы.

Певица закатила скандал. Подать ей того, кто это сделал!

Где мои плакаты, на которых я – такая нежная и красивая?

Побежали за художником. Где плакаты, которые прислали? Тоська никого не выдала. И Бодряшова – тоже.

Побежали к администратору. У Раисы уже ни одного не было.

«Ну хотя бы шрифт другой! Не такой строгий и серьезный! Как художнику не стыдно!» – передавали слова певицы, которая даже грозилась отменить выступление. Тоське было стыдно. Но за другое.

В обед она забежала к Маше, чтобы как-то объясниться за Лыкова. Извиниться. Он же потом расскажет ей о своей обиде.

Сестра была не одна. За столом сидела незнакомая, хорошо одетая, ухоженная женщина. Они пили чай и разговаривали. Женщина, то и дело оглядываясь по сторонам, качала головой и восклицала:

– Ну надо же! Я ведь совсем маленькой была, а всё помню!

Оказалось, что женщина приехала из Ленинграда и зашла посмотреть на квартиру, где после окончания войны она жила вместе с родителями. Потом ее отца-военного перевели в Ленинград, и они уехали. Она всё хотела зайти поздороваться к соседке Нине Владимировне, но сестра почему-то удерживала ее, говорила, что Нины Владимировны нет дома. Наконец, восторженно наохавшись и оставив сестре ленинградский телефон своей квартиры на Мойке, женщина ушла.

– А почему ты не пустила ее к Нине Владимировне? – спросила Тоська. – Она же дома. Я видела ее на кухне.

– Нина Владимировна как-то рассказала, что эту семью поселили в ее квартиру и, уезжая в Ленинград, они захватили с собой мебель и рояль. Я думаю, ей была бы неприятна эта встреча, – сказала сестра Маша и отчего-то вздохнула.

Тоська подумала, что она, не одобряя поступок семьи этой женщины, завидует ее нынешнему благополучию. Их отец тоже был военным, а вот так бы не сделал, чтобы увезти чужую мебель. Он и с фронта ничего не привез. И Тоське иногда казалось, что сестра осуждает отца за такую неприспособленность и оттого – его жизненную неустроенность. Эти, вон какие приспособленные… Поэтому она и вздохнула… Нет, сестра не могла так думать. Она была благородным человеком.

– Я тоже нехорошо сегодня поступила, – призналась Тоська и рассказала, как не помогла Лыкову.

Она была готова услышать то, что сама о себе думала и за что было стыдно. Но сестра только досадливо махнула рукой:

– Обойдется без Пьехи!

И принялась убирать со стола.

Тоська побежала на работу.

– Зайди к начальнику! – строго сказала дежурная Клеопатра, когда она вошла в Дом. Видно было, что такая строгость по отношению к ней доставляет ей удовольствие. Ведь не просто зайти. Там ждут кары и, возможно, даже наказание. В этом была какая-то справедливость: Клеопатра не любила молодую художницу.

Тоська зашла в кабинет.

– Иди к артистке и извиняйся! – приказал ей начальник Дома Плотский.

– Пал Григорич, – стала объяснять она, – ведь Пьеха приехала выступать в Дом флота! В военное учреждение культуры! А здесь, как мне объяснили, существует только один шрифт – милитаристский! В нем – сила и правда! Так и передайте Эдите Пьехе.

– Вот сама иди и передавай! – Плотский махнул рукой и уткнулся в бумаги.

Тоська пошла к певице. Клеопатра проводила ее злорадным взглядом. Есть, есть справедливость!

«Здесь живет Эдита Пьеха?..»

В комнате отдыха ее не было. Дверь в коридор, ведущий на сцену, была приоткрыта. Она протиснулась в нее, прошла вперед к сцене. Выглянула из-за боковой кулисы.

В полумраке сцены бродил кто-то в длинном светлом балахоне, с большой шишковатой головой, вполголоса что-то бормоча.

Показалось, что молитву. Тоська замерла.

И тут с шумом распахнулась коридорная дверь, солнечный свет ворвался и осветил сцену и саму певицу в капроновом, почти прозрачном халатике в цветочек. На голове у нее поверх крупных бигудей была повязана такая же косынка. Пьеха была какая-то неземная и воздушная.

На сцену вбежал завхоз Гроссман.

– Эдиточка, всё в порядке? Ничего не нужно? – своим хриплым, простуженным голосом по-отечески заботливо спросил он.

Тоська отступила в складки кулисы.

– Спасибо, Николай Ильич! Всё в порядке. Осваиваю пространство сцены.

– Ну хорошо! Готовься, готовься... Не буду мешать! Что нужно будет – скажи!

И он убежал. Потихоньку ушла и Тоська.

Всё в порядке. Концерт состоится.

Николай Ильич всё уладил. Он такой. Он, пожалуй, главный в Доме.

Без него – никак!

И ей вспомнилось…

Это было в первый день ее работы в Доме.

Мастерская художников размещалась в небольшой комнате на третьем этаже.

Тоська нашла ее быстро. Заглянула в открытую дверь...

Два молодых парня возились с большим фанерным кругом, что-то размечая на нем карандашом. Седой худощавый мужчина в пиджаке и черной водолазке сидел за столом и наблюдал за ними со скептической ухмылкой.

Тоська поздоровалась, назвала себя. Парни оторвались от фанеры, с интересом глянули, вежливо представились:

– Гена.

– Дима.

Мужчина за столом не назвался.

– Новый художник? – спросил он надтреснутым голосом. – Вот тебе контрольное задание, – он подвинул по столу листок. – Нарисуешь эскиз афиши фильма «Ветер надежды». Садись сюда.

Он встал. Тоська села на его место, достала из сумки книгу Виллу Тоотса. Мужчина хмыкнул, отошел к окну. Постоял, задумчиво глядя в него, посвистел, покрутил на пальце цепочкой с ключами и молча ушел.

– На машине поехал кататься! Недавно купил, – объяснили художники и, задвинув фанерный круг за шкаф, достали оттуда бутылку вина.

Вежливо спросили:

– Не желаете? Красненькое!

– Да вы что! – отмахнулась Тоська. – Мне же эскиз рисовать!

– А... Ну да! Это – причина, – весело согласились они, привычно усаживаясь за круглый столик в углу мастерской и расставляя стаканы…

Тоська размечала на листе эскиз и слушала их треп.

В коридоре послышались быстрые шаги, бутылка тут же оказалась на полу, стаканы в руках за спиной.

В мастерскую ворвался запыхавшийся начальник Дома.

– Где? – с порога закричал он. – Где он? Почему его нет до сих пор?

– Вы про кого? Про Семеныча? – вежливо спросил Гена, задвигая ногой бутылку под стол. – Так он на «Жигулях»...

– Какого на ... Семеныча!!! Какие «Жигули»? – казалось, что от возмущения его сейчас разорвет. – Где герб? Герб где, я спрашиваю!

– Сохнет! – по-собачьи мотнув головой, мгновенно отреагировал Дима.

– Чтоб через пять минут был на сцене! – отдал приказ капитан первого ранга и исчез за дверью.

– Есть! – вслед ему щелкнули каблуками ботинок художники и тут же заметались по мастерской: – Куда мы его? Где он?..

– За шкафом... сохнет! – напомнила Тоська.

Фанерный герб был тут же вытащен и мгновенно раскрашен в четыре руки.

– Опыт не пропьешь! – назидательно сказал Дима.

Осторожно, чтобы не заляпаться свежей краской, художники взяли его за края и потащили из комнаты. Тоська пошла за ними.

Они спустились на первый этаж. Вошли в зрительный зал.

Она огляделась, взглянула вверх на живописный плафон, украшающий потолок, потом – на освещенную сцену с трибуной и длинным столом президиума. На сцене стояли военные, что-то решая… Видимо, что-то очень важное, судя по их серьезным лицам.

– Кавторанги... – шепнул Дима.

– Это как? – не поняла Тоська.

– Капитаны второго ранга...

– А-а!.. – понимающе кивнула она. – «Капитаны, /Открыватели новых земель, /Для кого не страшны ураганы, Кто отведал мальстремы и мель...»

– Они самые.

Она прислушалась.

– Так где ставить знамя: справа или слева от трибуны? – в который раз спрашивал их начальник Плотский. Капитаны в черных мундирах с блестящими пуговицами и золотым шнуром на погонах стояли, задумчиво сцепив руки внизу живота, как футболисты во время стояния «в стенке».

– «Разве трусам даны эти руки, / Этот острый, уверенный взгляд...» – тихо продолжила Тоська и поинтересовалась: – А не всё ли равно, где ставить?

– Не скажи! У военных в этом отношении всё серьезно! – сказал Дима.

– Это точно, – вполголоса поддержал его Гена. – Помню, как-то оформил стенд, посвященный партийной конференции. Заголовок, фотографии, подписи... Вывешиваю в фойе. Тут подходит Балагай, наш председатель секции ветеранов: «Ты что, – говорит, – идеологическую диверсию устраиваешь!» «Какую диверсию? Где?» – не понимаю. «А вот на этой фотографии – торжественный внос знамени в зал, а рядом фотография, где участники партийной конференции сидят! Что же это получается, знамя вносят, а они сидят?»

– Переделывал?

– Выкрутился! «А слева на фотографии президиум тоже сидит! – говорю. – Что же получается, одним – можно, а другим – нельзя?» Балагай и отстал.

Тоська прыснула. А со сцены всё неслось: «Справа... слева...»

– Слева, – хрипло и коротко бросил невысокий мужчина, появившийся из боковой двери зала.

– Это кто?

– Самый главный. Завхоз Гроссман.

– Хриплый какой!

– Он в морской пехоте воевал! Освобождал город в холодных водах Балтийского моря.

– А почему слева? – вслед Гроссману, который быстро пересек зал и уже выходил из него, крикнул со сцены полный мужчина в штатском.

– Это и есть наш бдительный Балагай.