- -
- 100%
- +
Вечером, постучав во входную дверь, Он зашел в дом и спросил у Хозяйки дома ли Пушинка. Поскреб в комнатные двери и вошел. Ей ничего не оставалось, как угостить гостя чаем. Они болтали о том, о сем и, допив чай, часа через два, он чинно попрощался и вышел.
Она так и не поняла: что это было, потому что ни на свидание, ни на что-либо знакомое ей это посещение не проходило. Так и повелось: он приходил, они болтали, пили чай, она стала выходить провожать его за калитку, потом иногда они прогуливались по вечерней улице, иногда ходили вместе на танцы. Отношения их не были обременительны, легки и, можно даже сказать, приятны.
Иногда в клубе Она ловила на себе чей-то чужой неуютный взгляд, но быстро забывала о нем.
Иногда, когда вечера были особенно тёплыми, они выходили за околицу. Шли по просёлочной дороге, мимо полей, где уже колосилась рожь, и Виктор брал её за руку — не настойчиво, а так, будто проверял, не снится ли ему всё это. Лиза шла рядом, болтала о школе, о детях, о книгах, которые прочитала, а он слушал и молчал. Не потому, что ему было нечего сказать, а потому, что боялся перебить её голос. Он был у неё мелодичный, ровный, как дальний ручей.
Она часто жестикулировала, и тогда из пучка выбивались кудряшки, падали на щёки, на шею. Виктор смотрел на них, на её улыбку, и иногда не выдерживал — останавливался, заправлял прядь за ухо, проводил пальцами по волосам. Она смущалась, замолкала на секунду, потом продолжала рассказывать, но голос становился чуть тише.
— Ты, главное, не молчи, — говорила она. — А то я одна говорю, как сорока.
— Я люблю, когда ты говоришь, — отвечал он. — У тебя голос он как будто обнимает.
Лиза смеялась и отводила взгляд, но щёки её розовели. Он замечал это, и внутри него что-то переворачивалось.
Они могли сидеть на лавке у её дома до полуночи. Смотрели на звёзды, молчали. Иногда он клал голову ей на плечо, и она гладила его по короткой макушке. Ей казалось, что она никогда не чувствовала такой лёгкости — даже в детстве, когда мама была жива. Она не знала, что это такое — любовь, но вдруг начинала догадываться.
Однажды он пришёл с полевыми цветами. Протянул молча — неловко, почти по-мальчишески.
— За что? — спросила Лиза.
— Просто так, — ответил он.
Она поставила их в кружку на подоконнике и смотрела на них долго, когда он ушёл. Ей казалось, что эти цветы пахнут не полем, а им — его молчаливой заботой и той нежностью, которую он не умел назвать словами.
А ещё они ездили на сенокос. Её попросили помочь — она согласилась. Целый день в поле, в жаре, среди стогов и треска кузнечиков. Он привёз ей воды в фляге, укрыл от солнца её плечи своей рубашкой. Они сидели на скошенной траве, ели хлеб с солью, и она читала ему вслух стихи — те, что учила в техникуме. Он не понимал многих слов, но ему нравилось, как они звучат в её устах.
— Ты бы могла книгу написать, — сказал он тогда.
— Может быть, — ответила она. — Когда-нибудь.
Он так и не узнал, что эта мечта осталась с ней на всю жизнь, как и заправленная им за ухо кудряшка, которую она всё ещё чувствовала, даже спустя годы.
Прохладным осенним вечером Он никуда не ушел.
Все получилось как-то само собой без жарких признаний, без предложения руки и сердца, обыденно и спокойно. Но это было внешне, а в самом деле их обоих захватила безграничная страсть. Что было желание провалиться в какую-нибудь берлогу и не выбираться из нее всю зиму и еще много, много времени, пока не наступит насыщение этой умопомрачительной близостью. Они как лунатики ходили оба на работу, разговаривали с окружающими только для того, чтобы быстрее вернуться домой и опять попасть в объятья друг друга. Первым начал проявлять признаки здравого смысла Виктор. Он стал звать Пушинку пойти к своим родителям познакомиться и жить в родительском доме. На что был дан категорический ответ:
— Нет, никогда, я знаю, что твоя мать меня никогда не примет.
Это утверждение не было безосновательным, ведь до нее, как и до его матери, досужие кумушки доносили мыслимые и немыслимые подробности их взаимоотношений. Исходя из незнания и родилось взаимное неприятие, а ведь они просто не знали друг друга но увы, видимо и не судилось
В очередной раз, когда Виктор позвал Лизу к родителям, она опять отказалась и сделала это слишком резко, Виктор вспылил и выскочил, хлопнув дверью. Как бывает зачастую у всех молодых пар, они разбежались по своим углам и не встречались несколько дней.
Лиза сидела на чемодане в своей комнате, глядя на занавески, которые сама вешала год назад. И вдруг с острой ясностью поняла: остаться — значит проиграть. Не ему, не мачехе, не сплетням, а себе. А она не хотела проигрывать. Решение пришло как дверь хлопнула — так же звонко, как отец когда-то переименовал её из Ирины в Лизу.
Не могу судить: что там творилось в её молодых несокрушенных мозгах, но Лиза вдруг сумела договориться с руководством школы и районо и, не дождавшись окончания учебного года, выехала из села «в неизвестном направлении». Никто не знал: куда она так скоропалительно выехала.
.
Глава 3. Дочь Софья
Потеряла Лиза не только свою первую любовь — она лишилась любимой работы и своих маленьких подопечных, даже не отработав положенного срока. Уволилась и уехала. От этого было очень больно. Но это ведь классика.
Боль — часть роста. Иногда жизнь закрывает двери, потому что пора двигаться. Люди часто не начинают движение, пока обстоятельства не вынуждают их. В минуты боли и отчаяния Лиза напоминала себе: никакая боль не приходит без цели. Её любимые литературные герои умели справляться с тем, что причиняет боль, и никогда не забывали уроков, которые она преподаёт. То, что человек борется, не означает, что он терпит неудачу. Каждый большой успех требует достойной борьбы. Хорошее занимает время. И нужно оставаться терпеливым и уверенным. Есть два вида боли: та, что ранит, и та, что меняет. И если идти по жизни, не сопротивляясь ей, можно позволить ей развивать нас. Всё наладится — не сразу, но обязательно. И будет лучше, чем было.
Бросив любимую работу, привычную среду обитания, и относительную стабильность в начале своей самостоятельной жизни Лиза с большим трудом устроилась учетчицей на ферме в далеком колхозе, где ее совсем никто не знал и она, естественно, тоже никого не знала.
В конторе, где она оформлялась на работу, дали Лизе направление в общежитие, куда она и последовала. Общежитие – барак коридорного типа, в котором несколько комнат. Нашла свою комнату по номеру, указанному в направлении. Комната на шесть коек, простыни серые, пахнет щами и махоркой. За стеной храп, кто-то матерится во сне.
Робко зашла. — Здравствуйте, меня зовут Лиза. Меня к вам направили. Я только приехала. Буду на ферме учетчицей работать.
— Ну, а я, Клава соседка значит твоя. А чего ты такая кислая? Мужика нет? А, поняла. Бывает. У нас тут каждая вторая такая. Ты главное — зубы показывай, а то сожрут. Вон, Нюрка с маслозавода — та ещё змея.
Нюрка (из угла, не оборачиваясь): — Заткнись, Клавка. Не видишь, человек отдохнуть хочет.
Клава: — А я что? Я добрая. Вот тебе, Лиза, полбулки хлеба - голодная небось. Завтра отдашь. С молоком и поужинаешь.
— Спасибо, я не голодная
Лиза проходит к своей кровати, застилает её. На тумбочку и внутрь выкладывает свои вещи. Стопка книг и белоснежное полотенце диссонировало с окружающей обстановкой. Она устало садится на кровать и обводит глазами ее новое пристанище. Чтобы не показать своего разочарования и волнения, она быстро укладывается и укрывается с головой одеялом.
Засыпает она, поджав колени к животу, и впервые за долгое время не чувствует одиночества — только усталость.
Утром, в первый свой рабочий день, Лиза вышла на ферму с доярками ранним утром в 5:30, все уже были на местах. В телогрейке не по размеру, с планшеткой в руках, она заходит в коровник. Пахнет (чтобы не сказать -воняет) навозом и силосом, мухи ползают по корму и коровам. Доярки в резиновых сапогах закончили уборку стойл и готовятся к дойке, они отгоняют мух от коровы, моют вымя, вытирают и смазывают чем-то, вроде вазелина. Когда начнется дойка, Лиза должна записать удои каждой доярки.
Заведующая фермой, тётя Зоя грузная женщина с не прикуренной папиросой во рту, окликнула новую учетчицу: — Ты, городская, будь внимательна, перепутаешь надои — без зарплаты останешься. У нас не школа, сопли подтирать. Поняла? Лиза (тихо): — Поняла. Тётя Зоя: — Что-то не слышу. Лиза (громче, с вызовом): — Поняла, говорю.
Лиза уходит в конец коровника, к бидонам, приготовленным для сбора молока, садится на перевёрнутое ведро. Планшетка дрожит в руках. Она не плачет, от горечи и унижения — только кусает губу.
Дойка началась и тут уже не до обид: доярки одна за одной сливают молоко в бидоны, Лиза путается, переспрашивает, а в конце дойки попросила доярок:
— Женщины, давайте сверимся, я ведь сегодня первый день. Не хочу вас никого обидеть.
Доярки окружили её, сказали свои надои, все убедились, что записано правильно
Клавка, бойкая бабенка похлопала ее по плечу:
— Ну вот. А ты боялась привыкай подруга!
Проходит четыре месяца. Лиза заказывает на почте разговор с братом, дождавшись своей очереди проходит в переговорную будку.
Степан (в трубке, голос встревоженный): — Лизка, ты чего молчала? Отец места себе не находит. Я к тебе выезжаю.
Лиза (шёпотом, оглядываясь): — Не надо, Степа. Я сама. Только ты никому не говори. Даже отцу.
Степан: — Больная, что ли?
Лиза: — Нет. Живая. Скоро нас будет двое.
Долгая пауза. Слышно, как он зажигает спичку.
Степан: — Лизонька, девочка моя, не смей ничего с собой делать. Я приеду.
Лиза после разговора долго стоит в будке, сжимая трубку, а потом медленно идёт в барак, стараясь не расплакаться.
Вот и настал тот день. Палата на троих. Рядом с Лизой — женщины из соседних деревень. Одна кричит, другая читает молитву.
Акушерка (усталая, добрая) ведет её в родильный зал.
— Ложись, устраивайся поудобней потрудиться скоро придется: — Ну, милая, тужься. Сейчас твоё счастье родится.
Лиза (сквозь слёзы и пот): — Не могу сил нет
Акушерка: — А кто говорил, что легко будет? Ещё раз — и всё.
Крик младенца. Тишина. Потом голос акушерки:
— Девочка. Крепкая. На кого ж похожа-то? На тебя, мать, ни капли. Вся в отца, наверное, курносая.
Лиза берёт свёрток, смотрит в крошечное лицо и первый раз за полгода улыбается — не вымученно, а по-настоящему. Буря эмоций заполняет ее: и облегчение, что закончилось мучительное ожидание: каково оно —рожать, закончилась эта дичайшая боль, и осознание, что вот этот маленький человечек, моя дочь (!!!)
Клава (соседка, которая прибежала проведать) заглядывает в дверь: — О, ожила наша городская. А говорила — не рада.
Рада! Очень рада! Одно омрачало счастье материнства: нет папы, который бы тоже был рад рождению дочурки.
Лиза-Лиза, зачем ты поступила так, почему надо было все потерять и перечеркнуть? Не может молодость ответить внятно на эти и многие другие вопросы. Но ответ появился. В виде курносой девчонки, которая затмила все невзгоды и месяцы переживаний. Лиза знала, что все будет хорошо, и что она все сделает, чтобы доченька росла счастливой.
Это сейчас молодые мамы могут бить себя в груди и возмущаться: «Я мать- одиночка! Дайте мне то-то и то-то, обеспечьте, помогите и прочее А в середине прошлого века, в подоле принести (это называлось именно так) был позор великий. И, чтобы не позорить семью, не прятать от позора глаза, не видеть укорительных взглядов знакомых односельчан, не оправдываться, она забилась в самую тьму - таракань. Выстояла, но дочь не предала. Вскоре, оставив свою семью на попечение родителей и няньки, приехал Степан в колхоз до сестры и помог первое время поднять племянницу, за что та называла его до конца жизни Дядя-Папа.
А настоящий Папа (как теперь называют «биологический отец») ни о чем не подозревая, по-мужски попереживал в кулак, да и успокоился. Да и чего ему было страдать: ведь не он сбежал, а она исчезла в неизвестном направлении. Весной забрали его в ряды советской армии, а посетив родину в отпуске, наш герой успел жениться на девушке, которая давно его любила: именно ее испепеляющие взгляды чувствовала на себе Пушинка.
Вот и все. «Прошла любовь - завяли помидоры»
Каким образом брату удалось договориться с руководством Лиза не знала, но ей в этом же общежитии выделили комнату, где они и обстроили уютное гнездышко. Лиза через 42 дня после родов вышла на работу.
Степан временно поработал в колхозе инженером, и заменял молодую маму пока она была на утренней и вечерней дойке, а когда он уехал, соседки, кто был не в смену с удовольствием оставались с Сонечкой, которая была веселой и не капризной девчонкой.
Однажды Лиза пришла с фермы раньше. Соня сидела на руках у соседки, что-то лепетала и смеялась. Увидела мать — и вдруг заплакала. Протянула ручонки, затряслась вся. Лиза подхватила её на руки, прижала к груди, зашептала:
— Тихо, тихо, родная, я здесь
. А сама чувствовала, как у неё самой подкатывают слёзы к горлу. Соседка сказала:
— Ну и мать у тебя, Софья. С работы бежит, словно на пожар.
Лиза ничего не ответила. Она поняла: теперь её жизнь — это бесконечная забота о дочери. И другого ей не надо.
Она боялась упустить дочь из виду. Даже когда Соня спала в своей кроватке, Лиза прислушивалась к её дыханию. Вставала ночью, подходила, поправляла одеяло. Ей казалось, что, если она отвернётся — девочка исчезнет, как исчезает сон поутру. Наняла няню, пожилую женщину, которая жила в соседнем доме и приходила, когда Лиза была в смене. «Я не смогу, если с ней что-то случится без меня», — повторяла она брату в письмах. И Степан не спорил — знал, что сестру не переубедить.
В колхозе полюбили молодую учетчицу. Руководство ценило за пунктуальность и грамотное ведение документации. Работники фермы оценили ее «культурное обхождение», осведомленность – многие обращались за советом, и Лиза всегда была готова помочь, подсказать. Только знали мужики, что с ухаживаниями к ней ни-ни, а то отбреет так, что и рад не будешь. Время шло, дочь подрастала.
Она никогда не рассказывала Соне про отца. Только один раз, когда дочь спросила: — Мамочка, а у меня есть папа? Лиза ответила: — Есть. Но он далеко, и мы его не ждём. Соня не переспрашивала. Наверное, почувствовала, что маме больно.
Но иногда, по ночам, когда девочка уже спала, Лиза вспоминала Виктора — его лицо начало стираться из памяти уже через год. Она помнила другое: его руки, заправляющие прядь за ухо, его молчаливые прогулки по полю, его голос, когда он говорил: «Ты бы могла книгу написать». Она помнила тот день на сенокосе, когда он укрыл её плечи своей рубашкой, и она читала ему стихи, а он слушал так, будто это было самое важное в жизни. И сейчас, сидя в бараке, где пахло щами и сыростью, прижимая к груди спящую дочурку, Лиза смотрела в окно и думала: как же так вышло, что она променяла ту нежность на эту тишину? Но ответа не было. Было только сожаление — тихое, без истерики, которое не мешало жить, но иногда напоминало о себе по вечерам.
Она не жалела о своей дочери. Никогда. Соня была её спасением, её светом в этой комнате с низким потолком. Но иногда — только иногда — она позволяла себе вспомнить, как он смотрел на неё, когда она смеялась. И эти воспоминания были не болью, а чем-то вроде старой фотографии: уже выцвели, но уголок всё ещё виден.
«Всё правильно, — говорила она себе. — Я не вернусь. Я выбрала другую дорогу».
И она продолжала жить. Растить дочь. Работать. Ждать завтрашнего дня, не оглядываясь на прошлое. Виктор остался там, в том поле, на той лавке — навсегда молодым, светловолосым и немного нелепым в своей преданности.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.