- -
- 100%
- +
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: «ПРИЁМ ГРАЖДАН» Глава 1. «Окно номер двадцать шесть открывается в восемь нуль-нуль»
Глава 1. «Окно номер двадцать шесть открывается в восемь нуль-нуль»
Будильник зазвенел в шесть утра.
— Мяу, — сказал Файл, приземляясь Таше на грудь.
— Я знаю, — пробормотала она, не открывая глаз. — Завтрак. Сейчас.
— Мяу, — повторил кот, настойчивее.
— Файл, ты весишь три кило. Почему давишь на меня на все двадцать?
Кот не ответил. Просто сел поудобнее и начал мурлыкать — вибрация проходила через рёбра, как маленькое землетрясение. Его когти начали впиваться в кожу, стало неприятно. Таша вздохнула, спихнула его и села. Нашарила тапки, левый нашёлся сразу, правый прятался под кроватью — как обычно.
В ванной она задела бедром дверной косяк.
—Черт! Больно. — морщась, сказала Таша и потерла место удара рукой.
Квартира вроде нормальная, но по утрам мебель словно сдвигалась ближе, возможно из-за личной неприязни.
Встав перед зеркалом Таша посмотрела на себя.
— Нормально всё, — сообщила она зеркалу. — Лицо на месте. Подбородок... тоже на месте. Семьдесят кило запаса прочности. Пока эльфы падают в обморок от запаха шаурмы, я могу отработать два приёма и не сдохнуть.
Двадцать лет назад бурильщики НЛМК случайно вскрыли древний подземный источник. Искали воду для цехов, а нашли жидкую магию. Вода оказалась омолаживающей, из-за неё Липецк мутировал из города металлургов в магическую столицу, население перевалило за миллион, а в город набежали эльфы, гномы, тролли и прочие граждане с нестандартным метаболизмом из параллельных щелей, из-за прорыва каких-то там тонких материй.
Таша эту воду принципиально не пила.
— Мне и так хорошо, — сказала она отражению. — В двадцать я была дурой в неудобных джинсах. В тридцать четыре у меня кардиган с карманами и стабильная психика. Зачем мне обратно?
Зеркало не спорило.
На кухне Файл сидел у миски с видом политзаключённого.
— Не смотри на меня так, — Таша насыпала корм. — Ты ешь лучше, чем половина моих посетителей.
Завтрак у Саши был не очень большой и состоял из чая, двух бутербродов с сыром и яблоко. Первый бутерброд — разведка. Второй — спецоперация. Его она завернула и сунула в карман кардигана.
На подоконнике стояли три кактуса, Иванов, Петров и Сидоров. Сидоров опять завалился набок.
— Сидоров, соберись! В понедельник всем тяжело.
Из крана капнуло и капля была голубоватой. Таша не обратила на это внимание, так как уже опаздывала..
На остановке у автостанции «Сокол» было людно. Подошла 324-я маршрутка и дверь открылась.
— Нет, — сказала сама себе Таша.
Внутри было месиво из эльфийских тубусов, арф и веток в горшках. Где-то в глубине салона тихо страдала женщина с лицом человека, который давно примирился со смертью.
— Я женщина компактных моральных принципов, — пробормотала Таша, отступая, — но не до такой же степени.
Подошёл 315-й. Почти пустой. Кайф. Таша села у окна.
Мимо поплыл Хлебозавод, из которого запахло булками.
— Издеваются, — буркнула она. — Весь город печёт назло моей фигуре.
Педагогический университет, с вечно толпящимися студентами на остановке. Площадь Революции. Пробка у площади Победы. На своей остановке Таша вышла и посмотрела на здание МФЦ.
Проспект Победы, 6а. Стеклянный, большой. С дурацким пандусом. Место, где регламент победил здравый смысл и заставил его расписаться в получении копии.
Таша любила это место, по-своему.
У входа стоял Руслан Ибрагимович- бывший борец, а ныне наш охранник. Увидев Вашу, кивнул. Таша кивнула в ответ. Ритуал соблюдён.
— Коржикова! — прилетело сверху. Зарина Маратовна Кац стояла на лестнице, маленькая и прямая, как восклицательный знак.
— Доброе утро, Зарина Маратовна.
— Для кого доброе? Планёрка через минуту. И где Ворон?
— Не видела.
— Если он опять снимает тикток на парковке, я его уволю.
— Вы это каждый понедельник говорите.
— И каждый понедельник жалею, что не сделала этого в пятницу. Марш в переговорку.
В переговорке уже сидели: Нина Павловна Сушкова — тихая, серая, разговаривала с пустым стулом рядом; две девочки-стажёрки — испуганно таращились, несколько коллег из соседних окон.
Лёха Ворон влетел последним. Кеды, телефон, виноватая улыбка.
— Ворон, — Зарина даже не повернулась. — Опять опоздал. Причина?
— Зарина Маратовна, там на парковке орк паркует грузовик и у него не работает поворотник, я просто...
— Снимал тикток?
— Нет! Ну... частично. Но там реально смешной орк. Он пытался объяснить инспектору, что у орков поворотники не предусмотрены.
— Ворон, если я ещё раз увижу твой телефон в рабочее время, я скормлю его домовому.
— Василий Петрович не ест электронику, — робко возразил Лёха.
— Значит, скормлю тебя.
Лёха открыл было рот…помолчал и закрыл обратно. Зарина раскрыла ежедневник.
— Так. Сегодня. Окна один-пятнадцать — обычный приём, ничего сложного. Окна шестнадцать-двадцать — Ворон, у тебя перерегистрация партии гномов с НЛМК, не напутай с фамилиями, у них все через «зад» и это не оскорбление, а родовое имя.
— Я знаю, — кивнул Лёха
— Знаешь, но в прошлый раз написал «Железнозадов» через «о». Бронк чуть стол не перевернул.
— Это была опечатка!
— Опечатка стоила нам новой столешницы. Дальше. Нина Павловна, окно двадцать четыре, у вас три призрака на приём, один хочет оформить завещание посмертно.
— Он уже в коридоре ждёт, — тихо сказала Нина Павловна. — Нервничает. Говорит, при жизни в очереди насиделся, не хочет и после смерти.
— Понимаю его. Коржикова, окно двадцать шесть, у тебя... — Зарина заглянула в список и вздохнула, — Глыба.
— Опять?
— Опять. Со стихами.
— Господи.
— И ещё. В подвале трубы гудят. Синий конденсат на полу, домовой жалуется. Горводоканал обещал прислать инженера. Как появится — спустишься с ним, составишь акт.
— Почему я?
— Потому что ты единственная, кто не паникует при виде коммунальных аварий и сантехников. Вопросы? Вопросов нет. Работаем.
Нина Павловна задержала Ташу у двери.
— Танечка, — шепнула она, — призрак из подвала говорит, что трубы ночью пели.
— Что пели?
— Он не разобрал. Но говорит, фальшивили.
— Спасибо, Нина Павловна.
— Ещё он говорит, что вода в подвале стала синей и пахнет как в санатории. Но он умер в шестьдесят первом, так что его обоняние... спорное.
Окно двадцать шесть. Самое дальнее. «Сложные случаи». Коллеги называли ее окно по разному : «ад», «цирк», «окно судного дня», «Коржикова, ты святая». Сама Таша называла просто – работа. На столе все лежало ровно: бланки, печать, степлер, лягушка из фарфора, кружка «Спокойствие. Только спокойствие. И копия паспорта». В кресле для посетителей действительно уже сидел тролль Глыба.
Огромный. Серый. В оранжевом жилете грузчика.
— Здравствуйте, Глыба. Что оформляем?
— Татьяна Петровна, — монитор дрогнул от его голоса. — Авторское право. На стихи.
— Стихи?
— На бетономешалку. Это поэма, лирическая.
— Покажите. — Таша моргнула, вздохнула, но виду не подала.
Глыба протянул тетрадь. На обложке крупными буквами значилось: «Поэма о любви к бетономешалке. Посвящается всем, кто крутится».
Таша открыла.
— «Твой барабан, как сердце стройки, стучит в цементной тишине...» — она кашлянула. — Ага.
— Там дальше лучше. Про арматуру как символ внутреннего стержня. — смущенно сказал Глыба.
— Верю. Глыба, проблема в том, что по закону двенадцатого года у троллей ограниченная творческая правоспособность.
— Это дискриминация, — обиделся Глыба.
— Это правовая коллизия. Но мы попробуем её обойти.
— Как?
— Ваша поэма описывает рабочий процесс бетономешалки?
— Ну... там щебень, цемент, вращение, усталость смены и один очень сильный образ раствора как брака по любви.
— Отлично. Тогда оформим как методический материал производственного назначения с элементами художественного осмысления трудового процесса. Форма 14-Б. На методички ограничений по расам нет.
— Это... можно?
— Можно всё, если знать, какой бланк подсунуть.
За спиной Таши что-то зашуршало. Из-за архивного шкафа высунулась лохматая рука и аккуратно положила на край стола пожелтевший листок.
— Василий Петрович, — не оборачиваясь, сказала Таша. — Спасибо.
— Случайно нашёл, Татьяна Петровна, — раздался из-за шкафа сиплый голосок. — Совершенно случайно. Лежал тут с две тысячи четырнадцатого года, никто не брал.
Таша посмотрела на листок. Подзаконный акт о расширении категорий творческой деятельности для нечеловеческих рас. Именно то, что нужно.
— Василий Петрович, вы — сокровище.
— Я домовой, — проворчал голос. — Но от печеньки не откажусь. Потом оставь на подоконнике. Овсяную. Только не шоколадную, от шоколадной у меня изжога.
Глыба наблюдал за этим с открытым ртом.
— Это... нормально? — спросил он.
— Для окна двадцать шесть — абсолютно, — кивнула Таша. — Подпись ставьте здесь, здесь и здесь.
Глыба взял ручку двумя пальцами и вдруг замер.
— Татьяна Петровна.
— Да?
— Вы необыкновенная женщина.
— Не начинайте, — предупредила строго Таша.
— Надёжная. Как кран. Башенный. В смысле... значительная.
Таша подняла глаза от клавиатуры.
— Глыба, я сейчас запишу вас в категорию социально опасных романтиков.
— Простите.
— Пишите заявление.
В обед Таша забилась в подсобку с контейнером пасты. Единственное место, где можно спокойно поесть. Если повезёт.
Не повезло.
Дверь приоткрылась. В щель просунулся телефон, а за ним — физиономия Лёхи.
— Таша, ты так аппетитно ешь! — весело сказал Леха. — Мне подписчики за такой контент доплатят.
— Лёха, я тебя уволю.
— Ты не можешь, ты мне не начальник.
— Я скажу Зарине, что ты вчера напечатал «Эльриэль» через «е».
Лёха побледнел.
— Ты не посмеешь.
— Посмею. Она тебя за «Железнозадова» через «о» чуть не убила. А тут эльфийское имя. Это уже международный скандал.
— Межрасовый.
— Ещё хуже. Закрой дверь с той стороны.
Лёха исчез. Таша вернулась к пасте.
Через минуту в подсобку заглянула Нина Павловна с двумя кружками чая.
— Танечка, я подумала, тебе пригодится. — тихо сказала Нина Павловна.
— Нина Павловна, вы — ангел.
— Ангелов у нас в штате нет. Пока. Хотя Зарина Маратовна подавала заявку. Нина Павловна села рядом и понизила голос.
— Танечка, я серьёзно. Призрак из подвала в панике. Говорит, ночью вода поднялась на два сантиметра и светилась.
— Светилась?
— Голубым. Он испугался, а он уже шестьдесят лет как мёртвый, его не так просто напугать.
— Может, показалось?
— Может. Но Василий Петрович тоже жалуется. Говорит, у него волосы электризуются от того, что в трубах. И ещё...
— Что?
— Домовой говорит, что трубы не просто гудят. Они поют. Тихо, невнятно, но поют.
— Трубы. Поют
— Я передаю, что мне сказали. Верить или нет — дело твоё.
Таша допила чай и посмотрела на часы. Два часа до конца смены. Инженер из Горводоканала так и не появился.
— Ладно. Спасибо, Нина Павловна. Разберёмся.
В пять часов инженер наконец приехал. Селектор на столе Таши щёлкнул.
— Коржикова! — голос Зарины. — Горводоканал прислал человека. Он уже в подвале и уже недоволен. Спрашивает, почему у нас трубы поют. Бросай всё и вниз.
— Иду.
Лестница пахла сыростью и краской, хотя красили три года назад. На пятой ступеньке Таша услышала гул. Низкий, тянущийся, неприятный. Как будто кто-то далеко внизу дул в горлышко гигантской бутылки.
В коридоре подвала блестели на полу голубоватые капли. Таша остановилась. Конденсат был синим.
Из-за двери технического помещения доносились голоса.
— Я вам ещё раз говорю, — звенела Зарина, — если пострадают папки за девятнадцатый год, я выставлю претензию вашему водоканалу до седьмого колена!
— Выставляйте, — ответил мужской голос. Спокойный, низкий. — Только сначала дайте посмотреть, что у вас тут. Я пока вижу трубы семидесятого года, два незаконных отвода и магический фон, от которого у меня ключ в руке искрит.
Таша вошла.
У труб стоял высокий мужчина в куртке «Горводоканала». Рукава закатаны. В одной руке ключ, в другой — моток синей изоленты и пучок пакли. Лицо серьёзное, живое, с морщинами усталости у глаз. Не красавец. Но из тех, на кого хочется посмотреть второй раз.
Он обернулся и окинул Ташу взглядом — быстро, без оценки, просто отметил.
И это почему-то сразу понравилось.
— Татьяна Петровна Коржикова, — представилась она. — Ведущий специалист. Материально ответственное лицо за архив и всё, что в нём не должно петь.
— Семён Семёнович Трубников. Инженер. И у меня для вас плохие новости, Татьяна Петровна.
— Насколько плохие?
Он посмотрел на трубу. С неё медленно стекала синяя капля.
— Это не конденсат. И не просто утечка.
Труба тихо, отчётливо запела на ноте «ля».
Семён вздохнул.
— Покажите вход в архив. Быстро. Пока ваши трубы не решили помолодеть окончательно.
Из МФЦ Таша вышла в семь вечера. Голова гудела.
В подвале всё оказалось хуже, чем думали — Семён полчаса ползал между трубами, хмурился, качал головой и говорил непонятное про «магический осмос» и «аномальное давление в нижнем горизонте». Составили акт. Семён пообещал вернуться завтра с бригадой. Зарина пообещала ему ад, если хоть одна папка пострадает.
Обычный понедельник.
Ноги сами понесли Ташу к гномьей пекарне на углу. Маленькая, тёплая, с низким потолком и запахом, от которого хотелось плакать от счастья.
За прилавком стоял Дори. Гном-пекарь. Борода в муке, фартук в шоколаде, глаза хитрые.
—Татьяна Петровна! Как обычно, три эклера?
— Четыре. День был длинный.
— Четыре — это уже терапия.
— Дори, ты пекарь или психолог?
— В Липецке это одно и то же, — он ловко упаковал эклеры в пакет. — Слышала новость? У Бронка Железнозада лоза Эльриэль опять в окно залезла. Он пришёл ко мне за топором.
— За топором?
— Для лозы. Хотя по его лицу было видно, что и для эльфийки бы сгодился. Я ему продал булочку вместо топора. Сказал, пусть сначала поест и подумает.
— Помогло?
— Нет. Но булочку съел. Значит, день уже не зря.
Таша рассмеялась и пошла домой.
Квартира встретила её тишиной и Файлом на диване. Кот лежал на спине, раскинув лапы, как морская звезда.
— Подвинься.
Файл приоткрыл один глаз. Не подвинулся.
— Ладно, — Таша села рядом, вскрыла пакет и включила сериал.
Эклер первый — снятие стресса. Эклер второй — восстановление справедливости. Эклер третий — награда за выживание в понедельнике. Эклер четвёртый...Четвёртый она не доела. День был действительно тяжёлый, поэтому Таша просто уснула.
Файл осторожно подобрался к тарелке, понюхал эклер, фыркнул и отвернулся. Потом повернулся обратно. Лизнул крем. Отвернулся снова. С достоинством.
На кухне капал кран. Тихо, ритмично. Капля за каплей.
Капли были голубыми.
Они падали в раковину и слабо, почти незаметно, светились.
Файл поднял голову. Посмотрел в сторону кухни. Потом на спящую Ташу. Потом снова на кухню.
Отвернулся.
Свернулся клубком.
Уснул.
А кран продолжал капать.
Глава 2. Заявление по форме 7-М, подпункт Ж — жалоба
Глава 2. Заявление по форме 7-М, подпункт Ж — жалоба
Вторник начался как логичное продолжение понедельника — с легким оттенком головной боли и стойким желанием уйти в отпуск. Желательно на необитаемый остров, где нет эльфов, гномов, поющих труб и системы электронной очереди.
Таша сидела в окне номер двадцать шесть, методично раскладывая бланки. Фарфоровая лягушка смотрела на неё с немым сочувствием. В зале ожидания было относительно тихо: Руслан Ибрагимович стоял у входа, скрестив руки на груди, и одного этого вида хватало, чтобы даже самые скандальные посетители переходили на уважительный полушепот.
Ровно в восемь пятнадцать к стойке подошла Эльриэль дочь Ветра.
Эльфийке было триста сорок лет, но выглядела она так, будто только что сошла с обложки журнала по эко-дизайну. Высокая, невыносимо стройная, в платье из струящейся ткани цвета утреннего тумана. От неё пахло росой, луговыми травами и абсолютным, непоколебимым превосходством. В Эльфийской слободе на Соколе она считалась кем-то вроде председателя негласного ТСЖ, хотя сама предпочитала титул Хранительницы Гармонии.
У Таши на этот счет было свое мнение. Она считала Эльриэль главным спонсором потребления валерьянки в МФЦ.
— Доброе утро, Эльриэль, — вежливо сказала Таша. — Что у нас сегодня? Снова выбросы НЛМК нарушают прозрачность вашей ауры?
Эльфийка грациозно опустилась в кресло для посетителей. Кресло даже не скрипнуло. Когда в него садилась Таша, оно обычно издавало звук, полный смирения перед неизбежным.
— НЛМК — это глобальная трагедия, Коржикова, — мелодично, но с металлом в голосе произнесла Эльриэль. — Но сегодня я пришла по поводу локальной катастрофы. Я хочу подать жалобу. По форме 7-М. Подпункт Ж.
Таша внутренне подобралась. Подпункт Ж означал Нарушение условий межрасового соседства, повлекшее материальный или моральный ущерб. Серьезная бумага.
— Кто ответчик? — Таша придвинула к себе клавиатуру.
— Это невыносимое, неотесанное, бородатое недоразумение, которое по какой-то злой насмешке судьбы администрация города поселила на моем этаже. Бронк Железнозад.
Таша вздохнула. Конфликт между утонченной эльфийкой и суровым гномом-металлургом, которым «повезло» стать соседями по лестничной клетке в рамках программы расселения, был легендой всего Сокола.
— Что Бронк сделал на этот раз? — спросила Таша, открывая форму.
— Он устроил кузню! В подвале нашего дома! — глаза Эльриэль сверкнули праведным гневом. — Я закрывала глаза на то, что он варит свой тошнотворный эль, от которого в подъезде пахнет жженым солодом и старыми сапогами. Я терпела, когда он пел застольные гномьи песни. Но кузня? Мой пол вибрирует. Мои хрустальные вазы семнадцатого века, пережившие две эпохи и одно вторжение гоблинов, трескаются от резонанса!
Эльриэль изящно взмахнула рукой.
— Этот город деградирует, Коржикова. Культура в упадке. И этот Бронк нарочно стучит своим молотом именно тогда, когда я медитирую и пытаюсь соединиться с потоками Вселенной!
Таша перестала печатать и посмотрела на эльфийку поверх очков.
— Эльриэль. Вы медитируете с трех до пяти утра. Бронк, насколько мне известно из его графика смен, начинает стучать в шесть. Это разные временные слоты.
— Моя аура очень чувствительна! — возмутилась эльфийка. — Она настраивается часами! Он сбивает мне послевкусие от медитации! Коржикова, ты вообще на чьей стороне? Ты должна понимать меня как женщина, стремящаяся к гармонии.
Таша мысленно оценила свою гармонию. С утра она состояла из двух бутербродов с докторской колбасой и понимания, что до обеда еще четыре часа.
— Я на стороне регламента, Эльриэль, — подумав, спокойно ответила Таша. — У регламента нет расы, пола и ауры. Вы хотите зафиксировать материальный ущерб вазам?
Эльфийка открыла рот, чтобы ответить, но не успела.
Входная дверь МФЦ распахнулась с такой силой, что Руслан Ибрагимович угрожающе шагнул вперед. В зал ожидания ввалился Бронк Железнозад.
Метр двадцать роста, ширина в плечах примерно такая же. Борода заплетена в три тугие косы, на концах которых болтались тяжелые стальные кольца. Бронк был красен лицом, тяжело дышал и выглядел так, будто готов прямо сейчас пойти на штурм вражеской крепости.
— Апчхи! — громыхнул гном на весь зал. Стекла в окнах жалобно звякнули.
Бронк вытер нос огромным клетчатым платком, заметил у окна номер двадцать шесть знакомую фигуру в струящемся платье и рванул туда, как бронепоезд.
— Ага! Вот ты где, ушастая катастрофа! — взревел он, останавливаясь рядом с креслом Эльриэль. — Татьяна Петровна! Я пишу жалобу! Срочную!
Эльриэль брезгливо поморщилась и отодвинулась, прижав к лицу надушенный батистовый платочек.
— Бронк, от тебя несет серой. И ты нарушаешь мое личное пространство.
— Я тебе сейчас твое пространство в узел завяжу! — Бронк ударил кулаком по столу Таши. Лягушка подпрыгнула. — Татьяна Петровна, вы посмотрите на меня! Посмотрите на мои глаза!
Таша посмотрела. Глаза гнома были красными, слезились и выглядели откровенно несчастными.
— Что случилось, Бронк? — спросила она.
— Аллергия! — трагически выкрикнул гном. — У меня! У потомка рода Железнозадов, воинов Подгорного Трона, мастеров горного хрусталя и адамантия — аллергия на цветочки!
Он ткнул коротким толстым пальцем в сторону эльфийки.
— Эта любительница флоры заплела весь мой балкон своей проклятой эльфийской лозой! И мало того, что она лезет мне в вытяжку, так она сегодня ночью зацвела!
Эльриэль гордо вскинула подбородок.
— Это Серебристая Лоза Пробуждения. Она цветет раз в десять лет. Это величайшая редкость. Ты должен быть благодарен, что можешь созерцать такое чудо природы.
— Я им дышу, а не созерцаю! — Бронк снова оглушительно чихнул. — Я из-за твоей лозы сегодня утром чихнул так, что расплавил щипцы в горне! Она лезет мне в окна! Она пахнет как парфюмерная фабрика, которая взорвалась! Я требую муниципальной вырубки!
— Только тронь мою лозу своим немытым топором, подземный крот! — эльфийка вскочила с кресла. Её спокойствие испарилось.
— А то что? Натравишь на меня бабочек? — Бронк упер руки в бока.
Они стояли друг напротив друга — высоченная изящная эльфийка и квадратный разъяренный гном. Искры летали такие, что казалось, сейчас загорятся бланки на столе.
Таша сидела ровно. Внутри неё боролись два чувства: профессиональная усталость и чисто человеческое веселье. Она давно подозревала, что эта вражда — единственное, что вносит краски в их долгую жизнь. Им просто нравилось ругаться.
Где-то сбоку мелькнула тень. Таша скосила глаза и увидела Лёху Ворона. Специалист по нелюдям наполовину высунулся из-за своей стойки и увлеченно снимал перепалку на телефон.
— Ворон, убери камеру, — одними губами артикулировала Таша.
Лёха помотал головой и показал большой палец. Контент был огненный.
Руслан Ибрагимович тем временем неслышно подошел сзади и навис над спорщиками, как скала. Он ничего не делал. Он просто присутствовал. Но плотность воздуха вокруг него заметно возросла.
— Я залью твою кузню бетоном! — шипела Эльриэль.
— Я скормлю твою лозу своему ездовому барану! — рычал Бронк.
— Что за цирк?!
Голос Зарины Маратовны ударил по залу ожидания хлестче любого заклинания тишины.
Начальница МФЦ стояла в проходе. Руки на бедрах, спина прямая, взгляд такой, что даже Руслан Ибрагимович инстинктивно втянул живот.
Эльриэль и Бронк замерли.
— Вы находитесь в государственном учреждении, — ледяным тоном произнесла Зарина. — Здесь люди и нелюди оформляют документы. Если у вас избыток энергии, я могу выдать вам метлы, и вы пойдете чистить парковку.
Эльфийка поправила складки платья и приняла независимый вид. Бронк кашлянул в кулак и спрятал платок.