Школьный роман. Хроники нашего "В" класса c письмами и стихами

Своё чувство юмора ты шлифовал и оттачивал во время уроков, твои в голос сказанные шутки с задней парты частенько веселили класс и грозили сорвать урок, но я же помню! помню, как учителя, хмурясь изо всех сил, всё же не могли в конце концов сдержать улыбку.

Этот неиссякаемый фонтан энергии, наверное, сильно утомлял взрослых. В классе, как мне сейчас кажется, ты сразу стал одним из самых авторитетных мальчишек, хотя у нас все ребята подобрались не робкого десятка, самостоятельные и своенравные – что девочки, что мальчики.

Кстати, с мальчиками-одноклассниками нам, девчонкам, вообще очень повезло: они были рослые, почти все намного выше нас, и в своём взрослении совсем не отставали от девочек, пожалуй, что наоборот, а ведь это редкость лет до пятнадцати!

Но ты выделялся даже из них. Ты был настоящий вожак и, как мне кажется, негласно это признавали все. Вожак от природы, а не назначенный взрослыми или выдвинутый какими-то обстоятельствами. Нет, что-то я немного приукрашиваю, а хочется быть по возможности правдивой. Каким-то единственным лидером в нашем классе ты не был, слишком уж все мы были сами по себе ведущие. Просто жизнь рядом с тобой становилась ярче…

Видимо, из-за того, что учёба давалась мне легко (да и вообще учиться мне нравилось), школьная жизнь была для меня радостью, праздником, поэтому и помню я всё так подробно и ярко, с самого первого дня, с той минуты, когда после торжественной линейки нас завели в класс. В тот день я была озабочена только одним: выполнить мамину «установку» и добиться, чтобы меня посадили на первую парту из-за моего плохого зрения. Я была исключительно разумным, послушным ребёнком и поэтому назойливо лезла к учительнице со своим требованием.

К школе я была очень хорошо подготовлена, и первое время мне, в общем-то, нечего было делать на уроках, мне было порой скучновато, а в дневнике красовались сплошные пятёрки. Представьте, я лишь один-единственный раз плакала в школе из-за оценки, и это случилось во втором классе, когда впервые в жизни я получила «четыре» за контрольную работу по математике! Я рыдала навзрыд на своей первой парте, а мои одноклассники никак не могли понять причину таких переживаний. Например, Антон, у которого уже тогда были большие проблемы с математикой, зайдя в класс и услышав объяснения ребят, округлил от изумления глаза и покрутил пальцем у виска (я, хоть и рыдала, но ведь запомнила эту картинку!).

В последующем меня уже никакие оценки не могли смутить, даже тройки и двойки (коих, вообще-то, почти не было). Однажды я испытала даже чувство гордости за двойку! Как-то на перемене, в третьем классе, мы втроём – я, Андрей Болотов и самый главный разгильдяй нашего класса в то время Витька (да-да, которого потом перевели в другую школу!) – бегали по крышам гаражей, стоящих рядом со школой, и опоздали на урок. Учительница выстроила нас у доски, пристыдила и поставила в дневники двойки по поведению. Боже мой, с какой гордостью шла я к своей парте под изумлённые восклицания одноклассников! Наконец-то и я отличилась, как и другие наши ребята, как постоянно отличается весь наш «В» класс, который с первых лет проявил себя «во всей красе» всякими шалостями, непослушанием и хулиганскими выходками, и который очень скоро стал считаться у учителей самым непредсказуемым, недисциплинированным и проблемным (да и хорошей успеваемостью наш класс никогда не блистал).

Как я уже отметила, ребята у нас подобрались весьма энергичные и своенравные. Но не надо думать, что эти качества использовались нами лишь в дурных целях. И наши прилежные ученики, и наши главные хулиганы с одинаковым энтузиазмом могли откликнуться как на призыв к всеобщему бунту, так и на призыв к доброму делу.

Одно из моих самых первых детских воспоминаний о нашем классе – как мы ходили к нашей учительнице Надежде Афанасьевне. Нам тогда было лет восемь-девять. Наш класс был её последним выпуском перед тем, как она вышла на пенсию и уехала в другой город. Это был, пожалуй, идеал первой учительницы, какой она и должна быть: доброй, неторопливо и терпеливо объясняющей очередной урок, спокойной и приветливой. Словом, как бабушка.

Как-то Надежда Афанасьевна заболела. Не было её довольно долго, а чужая учительница нам быстро надоела. Любя по-детски искренне и открыто, мы решили навестить нашу Надежду Афанасьевну после уроков. Никто из взрослых нам это не подсказывал, вот такие мы были всегда самостоятельные! Уж не помню, как мы узнали её адрес. Идти надо было почти через весь город. Компания у нас собралась человек десять, пожалуй. Учительница жила в маленькой квартирке в двухэтажном деревянном дощатом доме в так называемом «Посёлке угольщиков». Дорога была не простая: шла ранняя весна, когда везде ещё лежат горы грязного снега, но под ногами уже «каша». Мы карабкались по грязным снежным кручам, но долгий путь оказался необычайно интересным и весёлым: ты без устали смешил нас, и мне было даже немного жалко, когда мы, наконец, дошли до дома учительницы. Идею похода к Надежде Афанасьевне ты сразу воспринял с огромным энтузиазмом и азартом.

Это уж точно, если ты увлекался, то любое скучное или трудное дело рядом с тобой становилось праздником (как тут не вспомнить Тома Сойера с его покраской забора)!

На сборе металлолома наш четвёртый «В» заслуженно занял первое место. Если б вы видели, какую тяжёлую бандуру мы всей гурьбой притащили на школьный двор! Как кучка крошечных муравьёв притаскивает в свой муравейник огромную личинку. Конечно же, над всем этим действом энергично гремел твой голос и лился поток твоих неиссякаемых шуток.

На следующий год в конкурсе строя и песни наш разгильдяйский, в общем-то, класс тоже стал первым. «Ашки» были в бескозырках моряками, «бэшки» в фуражках пограничниками, но мы! Мы, в настоящих будёновках с большими красными звёздами, чётко и красиво отчеканили шаг и очень дружно, с энтузиазмом спели самую любимую в то время песню нашего класса:

На уроках пения, когда наш тихий, интеллигентный учитель Виталий Семёнович, со своим неизменным аккордеоном, спрашивал: «Ну, что будем сегодня петь?», первым делом все дружно называли именно эту лихую – как раз для нас! – песню. Даже если времени до конца урока оставалось мало, мы всё равно хотели и успевали её пропеть. Особенно нам нравился куплет про то, как «на Дону и в Замостье тлеют белые кости, над костями шумят ветерки… Помнят псы-атаманы, помнят польские паны конармейские наши клинки…». Тлеющие под ветерком кости, безусловно, потрясали наше воображение. Да ещё, к тому же, зловещие псы и сверкающие на солнце клинки! Класс повышал голос и с удвоенной энергией уже не пел – радостно выкрикивал! – про белые кости…

Разумеется, то же самое было и при маршировке во время конкурса.

Никто из взрослых даже не догадывался, каким образом удалось организовать наших неуправляемых мальчишек на это мероприятие! А всё дело было в том, что под твоим предводительством (наверняка это была твоя идея!) мальчишки нашего класса получили от председателя совета нашего пионерского отряда Маринки Александровой твёрдое обещание – под «честное пионерское»! – что если мы займём первое место, они её все по очереди поцелуют! Так что после конкурса Маринка удалилась с мальчишками…

Хотя, вообще, не знаю, у кого как, но в нашем классе должность председателя октябрятского, а потом и пионерского отряда была нелёгкой ношей и порой даже сулила серьёзные неприятности её носителю. Я знаю, о чём говорю: сама какое-то время была таковым. Никто не хотел быть председателем и упирался до последнего. Нельзя сказать, что на эту должность кто-то попадал по учительской указке против воли ребят, – должность эта была выборная, поэтому обсуждение и выбор кандидатуры проходили в классе шумно и азартно. Но несмотря на сей факт единодушного одобрения очередного кандидата, класс довольно быстро вдруг осознавал, что избранница (мальчиков в этом качестве я не припомню) «зазналась», «ставит себя выше других», ну и прочее в том же духе. Однажды предложенное средство борьбы с «выскочкой» всем очень понравилось: бойкот!

Первой – в третьем классе – на себе этот метод общественного порицания испытала именно Маринка Александрова. Кстати, мальчики тогда держались в стороне и никакого участия в этом действе не принимали. Но девчонок эта ситуация откровенно будоражила, и мы очень активно придумывали различные способы перевоспитания зазнавшегося председателя. Начавшись с единодушного «мы с тобой не дружим», дело закончилось откровенной травлей и вываливанием из портфеля в снег всех Маринкиных книжек и тетрадок. Тут уж взрослым пришлось вмешаться в ситуацию. Лишь с помощью учительницы и родителей удалось утихомирить чересчур распалившихся борцов за идеалы равенства и примирить конфликтующие стороны. Через бойкот прошли Лариска, Ленка, да и я тоже. Правда, я угодила в этот ряд не из-за должности, а из-за того, что заступилась за тогдашнего председателя Ленку, и все обрадовано включили меня в список бойкотируемых.

Лишь к классу шестому-седьмому наше увлечение бойкотами сошло на нет. Поэтому, когда в восьмом классе прямолинейная Лариска при обсуждении какой-то конфликтной ситуации вдруг заявила: «А давайте объявим ей бойкот!» – на неё посмотрели уже с откровенным недоумением. Сейчас мне почему-то кажется, что те бойкоты были в большей степени потребностью к какому-то эмоциональному выплеску наших энергетически сильных натур на фоне очень спокойной, размеренной жизни тех лет. Может, в этом же кроется и секрет такой необыкновенной для наших ребят притягательности твоей натуры?

Чем старше ты становился, тем больше проблем ты доставлял взрослым. Хотя, вот парадокс, я почему-то не помню ни одного твоего проступка. Но, видимо, проказы всё же были серьёзные, если до сих пор, встречаясь, мы хохочем и вспоминаем как апофеоз учительского гнева сценки с участием нашей «классной» Раисы Ивановны. Выцепив из общей школярской массы какую-нибудь провинившуюся девчонку, Раиса Ивановна, потрясая кулаками, громогласно и пафосно, с великолепными актёрскими интонациями истинного учителя русского языка и литературы начинала её стыдить: «Девочка моя!!! Ты только посмотри на себя!!! До чего же ты докатилась! Да ты хуже Ерохина стала!!!». По всей видимости, это означало самое дно возможного морального падения нормального человека. Разумеется, мы, свидетели такой сцены, открыто хохотали, хихикала и «докатившаяся» виновница. Раису Ивановну мы не боялись даже в минуты её самых грозных монологов, все прекрасно чувствовали уже тогда, что она добрый, «свой» человек, и просто делает то, что положено по должности делать учителю, только и всего. До сих пор мы с ней дружим, все эти годы она рядом с нами и стала для нас просто близким родным человеком.

«…Ты просишь, чтобы я написала о себе. Эх, Танюша! Если мне свою жизнь тебе описать, так никаких листов не хватит! Очень уж богата событиями она… В детдоме я оказалась в связи с войной, которая нас с сестрой застала у бабушки с дедушкой, где мы отдыхали всегда летом. Это Псковская область, на юг от Питера. Там нас захватили немецкие войска, и я три года с лишним жила в оккупации, всего повидала, партизанила, потеряла родных (маму и деда расстреляли полицаи), и многое-многое другое. Как освободили нас в 1944 году, так всех детей-сирот тогда и определили в детдом…

…После окончания 8-го класса нас стали распределять на дальнейшую учёбу. Мальчишек отправили в Ригу в ремесленное училище, девчонок – тоже в разные ПТУ, а я, так как хорошо училась, сдала экзамены в Ленинградское педучилище, которое было продолжением детдома, т. к. учились там дети-сироты. Попасть туда было сложно, большой конкурс из детей-сирот, но я сдала всё на 5 и так очутилась в 3-ьем ЛПУ на целых четыре года в чудесном Питере, тогда Ленинграде. По окончании педучилища я уехала на целину в Алтайский край…

Я благодарна тогдашней власти, что заботилась обо всех детях и дала нам путёвки в жизнь. А писать подробно… Кому это интересно… Всё было в моей жизни, всё большое, настоящее. Много сделано ошибок, многое я бы теперь по-другому построила, но как было, так было. Мне есть чем гордиться – это вы, мои милые умные хорошие дети. Я, наверное, многого о вас не знаю, или до конца буду идеалисткой, но мне кажется, что никого из нашего класса забыть нельзя…

Кроме замечательного чувства юмора, энергичности и своенравности, что, пожалуй, было присуще нам всем, даже тихоням, нас ещё объединяла любовь к чтению. Читать любили все – и отличники, и троечники, и активисты, и молчальники. Иногда умудрялись читать во время уроков, спрятав книгу под партой. Порой учителя, конечно же, ловили такого зачитавшегося любителя на месте преступления. Как-то раз попался Пашка. Дело было в третьем классе. Надежда Афанасьевна пристыдила его и… поручила мне, как отличнице, а значит, «надёжному», видимо, человеку (или я тогда занимала ответственный пост председателя октябрятского отряда?), отнести Пашкину книгу в библиотеку. На перемене Пашка пристал ко мне с умоляющей просьбой вернуть книжку ему. Чуток поколебавшись, я отдала ему его «конфискат». Кто как не я, страстная любительница книг, могла лучше всех понять Пашкину досаду – лишиться недочитанной книги!

Расплата последовала практически сразу: уже на следующем уроке нас обоих вызвали к доске, учинили допрос и стали стыдить, особенно, конечно, меня. Ха-ха, ничего, кроме распиравшего меня чувства гордости за свой подвиг, я не почувствовала, несмотря на последовавшую запись в дневнике!

Кто-то из нас читал дома до поздней ночи, порой классически спрятав книгу под одеяло и подсвечивая себе карманным фонариком. Мы обменивались книгами на переменах, обсуждали прочитанное. Многие писали хорошие сочинения, чему громко радовалась и чем искренне гордилась наша Раиса Ивановна. Некоторые, в том числе и я, пробовали писать стихи.

На почве сочинительства в классе пятом-шестом я очень сблизилась и подружилась с Аней Полторак. В пятом классе она принесла мне свой литературный труд – рассказ, а я ей свой – начало фантастической повести, в персонажах которой без труда узнавались наши одноклассники. Главными героинями были, разумеется, мы с Аней, а главными героями – те мальчики, которые нам тогда нравились. Нет, ну, конечно, не те, настоящие – вредные и задиристые, а их образ – возвышенный и романтичный. Там даже фигурировали наши младшие братья: мой Димка и её Ромочка. Рома учился в нашей же школе, в первом классе, и был ну просто очаровашка! Аня относилась к брату с нежностью и, как настоящая старшая сестра, заботливо опекала его на переменах.

Я от души похвалила Анино произведение, она была в восторге от моего, и мы обе были очень довольны друг другом. Свою повесть я так и не дописала до конца – не знала, что придумать дальше, да и у Ани страсть к сочинительству тоже как-то постепенно затухла. Но, кроме литературы, у нас с Аней было ещё одно общее увлечение, которое продолжалось: мы обе учились в художественной школе. Если я была там человек, в общем-то, немножко случайный, то у Ани всё было гораздо серьёзнее. У неё, безусловно, были художественные способности, вкус, и она уже тогда мечтала об архитектурном институте. Вернее, об архитектурном мы с Аней поначалу мечтали вдвоём, но очень скоро я узнала, что с моим зрением меня туда даже к экзаменам не допустят. Трагически я это не восприняла, потому что в любой тяжёлой, даже тупиковой жизненной ситуации я никогда не впадаю в отчаяние, а просто сразу начинаю поиск другого пути, и никакой я не герой, просто так уж устроена моя жизнеутверждающая натура!

Аня уехала после седьмого класса. Обычная история для нашего города: взрослые, заработав необходимый «северный» стаж, уезжали в более комфортные края. Это называлось – «на материк». Аня уехала в Белоруссию, и следы её затерялись на много-много лет. Сначала мы, конечно, переписывались. Аня писала и мне, и Светке Брошкиной. Она очень скучала по нашему классу, по «художке» и долго не могла адаптироваться на новом месте. Потом эта полудетская переписка, конечно же, сошла на нет.

В прошлом году я вдруг получила от неё коротенькое письмо.

Здравствуй, Таня. Не знаю, может, нужно обращаться на «вы», но, думаю, простишь. Я училась с тобой на Сахалине до 8-го класса. Я – это Аня Полторак. Помнишь? Мы потом переехали в Белоруссию, после я долго жила в Киеве, а вот уже почти восемь лет мы живем в Израиловке. Все как-то более или менее нормально: муж, дочь, сын, внуков еще нет:)))

Как у тебя сложилось? Напиши, интересно же пообщаться с кем-то из детства. Я пыталась кого-то найти из сахалинских одноклассников, но впечатление такое, будто там уже никого не осталось… До 84-го года переписывалась со Светкой Брошкиной (мы дружили), но потом она пропала насовсем. Так что я вообще ни о ком ничего не знаю. А вот с одноклассниками из Белоруссии встретились здесь, в Израиле. Было немного странно сначала – после 27 прошедших лет увидеться! Но все друг друга узнали, и даже нашлось, о чем поговорить:)))

Буду рада твоему письму.

Как же я была рада! Я ответила ей сразу же, рассказала о судьбах наших ребят, о себе. Второе её письмо было радостным и горьким одновременно.

Таня, привет! Мне потребовалось время, чтобы осознать всю информацию…

Знаешь, впечатление такое, будто за всю жизнь наконец-то общаюсь с человеком, который думает, как я, и я поняла, что все-таки школьная дружба, как я ее понимала всегда, все-таки существует… Да, сейчас я общаюсь с одноклассниками из Минска (вот не далее как вчера водку пили…), но это совершенно не то… Одна моя одноклассница с трудом вспоминает, с кем же, собственно, она училась (!!). А я, как дура, помню всех: и с Сахалина, и с Минска.

Ну что писать о своей жизни… Чесслово, не очень интересно. Закончила школу в Минске. Поступила в политех на архитектуру на вечерний и одновременно работала в проектном институте. В 85-м закончила институт, и тут же угораздило выйти замуж и переехать в Киев. Там себе тихо-мирно работала архитектором. В 1986-м родилась дочь, а в 96-м – сын. Восемь лет назад, после многократных попыток уехать в США, муж нашел подходящую ему работу в Израиле, и мы с тех пор здесь живем… Работы у меня нет, и это огорчает без меры, преследуют перманентные депрессии. То есть я иногда работаю, но на всяких работах, где не нужно ни опыта, ни специальности… Но моих все устраивает: дочь уже отслужила в армии, считает, что это ее страна, не любит арабов и готова, в случае войны, опять идти в армию. Собирается учиться, но пока не знает точно, что именно будет учить. Что-то типа политологии или международных отношений. Конечно, ей хотелось другое, творческое, но тут с этим проблемы. А мелкому вообще все по фигу. Он и не знает другой жизни. Учится в 5-м классе, что он учит и что знает – не имею понятия, проверить могу только математику, да и то, думаю, что способ решения задачек отличается от того, что мы учили:)) Многие вещи он знает только на иврите и мне объяснить не может… У мужа хорошая работа, его пока все устраивает. В общем, только я не у дел…

У моего братца жизнь вообще вся наперекосяк. Учился в Одессе, в военно-морском училище. А потом началась полная фигня… В общем, в конце концов появился он у нас в Киеве, уволенный из армии, зеленый от пьянки и весь больной. Ну, началась веселая жизнь… Потом заболела и умерла мама, а через 4 года и папа… Преждевременному уходу мои родители обязаны, конечно, онкологии, но и в немалой мере моему братцу. Сейчас он по-прежнему пьет… Женился, чтобы не сдохнуть под забором, родилась девочка Анечка и теперь, если я и помогаю, то только передаю вещи и игрушки племяннице, ей уже 6 лет. Тань, я напишу еще. А… как я тебя нашла… на сайте «Одноклассники. ру» твой брат появлялся, ну я ему написала…

Ах, Аня! Ты же была удивительный человек, Анечка! Твоё изящество, твоя мечтательность, твоя настоящая любовь к рисованию, твои первые литературные опыты, твоё страстное желание поступить в архитектурный! Что сбылось, но разочаровало? Что и почему не сбылось? Не расцвело? Не получилось? Глупые вопросы. Бесконечные, назойливые глупые вопросы…

Ты так далеко, Аня! Но мир всё же изменился за эти годы – он уменьшился, и параллели-меридианы стали явно короче. Вот и Лариса скоро к тебе в гости приедет: её дочки и внучки в твоей «Израиловке» нынче живут.

Ань, мы с тобой, может, и не встретимся, но я обязательно отправлю тебе продолжение своей – теперь уже совсем не фантастической – повести про наш класс. Теперь я точно знаю, что будет в этой повести дальше, и чем она завершится…

Знаете, в нашем классе совсем не было одиночек. Каждый был связан хоть какой-то ниточкой, каким-то чувством с другими. Несколько ребят даже пришли в школу из одной группы детского сада: Игорь, Вика, Инга, Оля, Алик со своим неразлучным дружком Женькой. Цепочки были порой мудрёные, но в итоге получалась довольно затейливая, насыщенная разнообразными эмоциями, но в целом вполне мирная, наполненная дружеским теплом и взаимным интересом атмосфера. Я не говорю, что не было ссор, конфликтов, порой даже драк (у мальчиков), но определяло общую обстановку в классе всё же иное.

Я чувствовала себя вполне комфортно, со многими дружила, хотя были порой периоды какого-то отчуждения, очень короткие, но были (это временное одиночество, как я сейчас думаю, вполне нормальное дело для любого подрастающего человека). В средних классах мою не показную и безоглядную любовь к учёбе, да ещё робость, появившуюся из-за очков в общении с мальчишками (которую я, конечно же, прятала за маской неприступности и независимости), а также мою ещё детскую, довольно «книжную» принципиальность ребята неверно воспринимали как высокомерие. Например, я никогда не давала списывать домашних заданий, убеждённо полагая, что ничего, кроме вреда, списывание не даёт. При этом я всегда говорила, что готова в любое время объяснить весь материал и искренне не понимала, почему проситель не соглашается принять мою бескорыстную помощь!

Впрочем, во втором классе я уже имела опыт такой «помощи отстающим», и этот курьёзный, прямо скажем, опыт свидетельствовал, что учитель из меня никудышный! Тогда ко мне прикрепили одного отстающего – Серёжку Полякова, и я предложила ему заниматься у нас дома. Он добросовестно явился ко мне на занятия, но серьёзная учёба у нас с ним закончилась, не успев толком начаться. Вместо математики и русского языка мы почти сразу начали играть и дурачиться. Мы бегали друг за другом по комнатам, кидались подушками, играли в прятки – «бесились», одним словом. Мы резвились с ним, как резвятся два маленьких простодушных щенка. Я и сейчас хорошо помню (даже не знаю, почему) залитую солнцем нашу «детскую», я щекочу Серёжку, который валяется на кровати, а он хохочет-заливается вовсю, увёртываясь от меня. Родители быстро осознали никчёмность и даже вредность наших занятий (к вечеру, когда мама и папа возвращались с работы, мои домашние задания всё ещё не были сделаны), и Серёжка перестал приходить ко мне.

Серёжки Полякова уже нет. Ничего про его жизнь после школы не знаю. Говорят, умер от водки. А ведь он был единственным ребёнком у своей одинокой мамы…

…Даже странно, но, рассказывая о своих школьных друзьях, я понимаю, как много для меня в те годы значила Ленка. Странно потому, что ни тогда, ни тем более сейчас я не могу назвать её своей подругой, слишком уж мы разные в каких-то принципиальных, духовно первостепенно важных для человека вещах. Но, тем не менее, я всегда думаю о Ленке с искренним тёплым чувством.

Ленка – милое создание: невысокая, кареглазая, с тёмными блестящими прямыми волосами. Ленка смугла, белозуба и очень смешлива. Мы всё время подшучиваем друг над другом, и даже те слова в мой адрес, которые от другого человека звучали бы двусмысленно или обидно, в Ленкином исполнении просто смешны.

С Ленкой мне всегда было очень весело. Любое серьёзное мероприятие Ленка своими ироничными комментариями легко превращала в прямо-таки умопомрачительную комедию. Как-то раз в пятом классе мы пошли с ней в кино. Новый фильм назывался многообещающе: «Романс о влюблённых». …Сказать, что мы смеялись весь фильм – это ничего не сказать. Каждая сцена, каждый кадр сопровождались Ленкиными репликами, от которых я просто сползала с кресла от хохота. Смешным в этом фильме было всё, начиная с первого долгого кадра глупого лица главного героя крупным планом. Ужимки и писклявый голосок героини… Ненормальный трубач… Разговоры – не так, как говорят в жизни, а какими-то непонятными то ли стихами, то ли не стихами… Не знаю, почему нас не выгнали с сеанса? Наверное, потому, что тогда в зале многие смеялись, как мы. Даже взрослые.