Право на туман

Глава 1

Сигнал будильника на телефоне вернул Александру из забытья. Вибрация мягко прошлась по подушке, и рука сама, почти во сне, нащупала экран и остановила звук быстрым нажатием.

4:30.

Саша прислушалась, не открывая глаз. Раскатистый, ровный храп отца, доносившийся из соседней комнаты, коснулся её ушей благословенной музыкой. Этот звук, всегда раздражавший её по утрам, сегодня служил верным знаком к незаметному побегу.

«Спят. Надеюсь, успею, — подумала она. — А вот дождя не слышно. Кончился. Значит, он придёт. Сегодня обязательно придёт! Потому что вечером моросило… Но он не будет ждать. Надо поторопиться», — тревожно проносилось в голове.

Саша открыла глаза и обвела взглядом комнату. Свет от усталого уличного фонаря вяло сочился сквозь неплотно сдвинутые шторы, выхватывая из темноты очертания мебели.

На стуле — большая холщовая сумка. Необходимые вещи внутри. Этюдник, старый верный друг, прислонён к двери. Всё на месте и ждёт своего часа. Она мысленно проверила то, что приготовила с вечера. Кофта — в коридоре. Не забыть бы. Дверные петли больше не скрипят — смазала заранее. Балетки спрятаны на веранде, за ящиком. Всё готово. Пора.

Девушка села на край кровати.

«Может, не сто́ит? Вдруг узнают? — словно лезвием полоснуло по её расчётливым мыслям. — Что за дурацкая черта?! Опять сомнения! Да пусть узнают! Главное — сейчас незаметно улизнуть. А там будь что будет».

Палец правой ноги коснулся прохладного пола, сметая тем самым последние крохи неуверенности. Александра решительно скинула одеяло и опустила вторую ногу. Джинсовые шорты и свободная футболка — всё это уже было на ней с вечера. Саша ловко замотала длинные чёрные кудри в пучок и зафиксировала резинкой, стянутой с запястья. Готово!

Девушка, боясь нарушить тишину, медленно поднялась, перекинула через плечо сумку, подхватила этюдник и выскользнула из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь.

Дачный домик был скромным, но уютным. Здесь Саша обожала бывать летом — подальше от городской суеты, тяжёлого воздуха, нескончаемого потока машин на пыльных улицах и сложных соседей по лестничной площадке. К счастью для Саши, в доме не было ни скрипучих половиц, ни второго этажа — идеальные условия для незаметных побегов. Оставалось лишь миновать спальню родителей и небольшую гостиную.

Двигалась она бесшумно, походкой лазутчика, но с осанкой балерины. Сказывались годы маминых напоминаний: «Не сутулься, плечи разверни, живот втяни».

Осторожно, на цыпочках, она преодолела первый рубеж — комнату родителей. Лишь на секунду замерла у приоткрытой двери: храп отца сбился, когда он повернулся на бок. Но как только дыхание снова стало ровным и мерным, Саша двинулась дальше.

Ей казалось: сокращая расстояние между собой и тем, к чему так спешила, она шаг за шагом вырывала своё право на него. С каждым движением она будто отвоёвывала свою свободу.

По гостиной она кралась уже чуть смелее, но всё равно ощущала себя преступницей. Для девушки, которую всегда учили жить по правилам, это чувство было странным и непривычным.

Сейчас Саша шла наперекор — возможно, впервые в жизни. Чего, казалось бы, такого: сбежать под утро от родителей на час-полтора?

Просто. Ясно. Но только не для Александры. Нарушать запреты было не по её части. Именно поэтому сердце бешено колотилось, а руки дрожали.

У Саши не было привычки уходить из дома, не предупредив. И рисовать она старалась в тайне — пока мама с папой были на работе, чтобы не видеть пренебрежительный взгляд отца поверх очков. Или маму: как она закатывает глаза, цокает языком и глубоко вздыхает — будто специально, чтобы показать своё недовольство. И не слышать это их постоянное: «А ты всё рисуешь… Никак не перестанешь этой ерундой заниматься…»

Поэтому, когда девушка слышала звук подъезжавшей к дому машины или поворот ключа в замочной скважине, быстро закрывала краски, прятала этюдник в шкаф подальше от родительских глаз и делала вид, что во время их отсутствия читала.

Тем временем Саша незаметно подошла к двери. Вот он — выход. Оставалось только переступить порог, и свобода…

«Щёлк!» — разнеслось по коридору.

Тише и не получилось бы — она знала.

Откуда-то взялся Мотя — старый рыжий кот. Мурлыкая, он стал тереться о щиколотку хозяйки, а хвост, словно змея, обвился вокруг её ноги и защекотал коленку.

«Вот вечный ты предатель. Всегда лезешь, когда не надо. Всё просчитала, кроме тебя», — с досадой подумала Саша.

— Уйди. Не мешай! — не удержавшись, шикнула она и отпихнула кота ногой.

Тот, подчинившись, вальяжно отправился на место. А Саша быстро скрылась за дверью.

Снаружи, на открытой веранде, она громко выдохнула. Вот оно — «отлегло от сердца». Прочувствованное каждой клеточкой физическое облегчение. Теперь её никто не остановит. Нужно только отойти подальше от окон дома.

Даже воздух снаружи казался другим — лёгким, свободным. Его освежающая прохлада тут же напомнила Саше: кофта! Забыла. В коридоре на вешалке.

Эх, Мотя!

Но возвращаться сейчас грозило провалом, и девушка, злясь на свою забывчивость, решила идти так, без кофты. Не важно. Важно другое…

Мокрые от утренней влаги балетки противно хлюпали. По рукам побежали мурашки. Саша поправила сумку, обеими руками прижала этюдник к груди и пошла быстрее, стараясь не обращать внимания на все мелкие неприятности.

Она не переживала, что папа проснётся. Она знала: он спит крепко, особенно под утро. Но вот мама… Мама, скорее всего, заметит отсутствие дочери раньше, чем та успеет вернуться.

Ну и пусть!

Мама и правда заметила. Её чуткий материнский сон, даже спустя пятнадцать лет с момента появления на свет единственного ребёнка, прерывался от любого постороннего звука — будто срабатывал невидимый щелчок где-то в глубине подсознания.

Что разбудило её на этот раз? Может, Сашина возня у выхода. Может, звук замка. А может, и не звук вовсе, а просто малейшее изменение тишины, движение воздуха или само ощущение, что дочь уходит.

Кто знает?

Странно, но мама не обращала внимания на храп своего мужа. Она приспособилась к нему за столько лет. Для неё он стал естественным, хотя и напоминал раскаты грома. Под эти звуки она могла засыпать и спать спокойно всю ночь. Но здесь совсем другое…

Анна Владимировна не спеша поднялась с кровати, тихо подошла к комнате дочери и заглянула внутрь. Не показалось. Сашенька ушла.

Глубоко вздохнув, она решила пойти в кухню, чтобы приготовить кофе. Какой теперь сон?

Нет, она не беспокоилась за дочь. Она знала, где та может быть. В голове уже давно занозой застряло другое: «Мы лишаем нашу дочь права выбирать!» И эту занозу ей никак не удавалось вытащить.

Анна Владимировна медленно, почти бессознательно насыпала кофе в турку, включила плиту… Руки делали своё дело, а мысли были далеко.

«Но это же для неё… Во благо…» — успокаивала она себя. А всё равно было больно. Она знала: одержимость её дочки просто так не пройдёт. С годами эта страсть к художеству будет только набирать силу. Огонёк в душе будет лишь сильнее разгораться от их запретов, превращаясь в пламя. Она знала это по себе…

А её Сашенька тем временем с упорством пробиралась к берегу пруда. Вредная трава хлестала её по икрам, оставляя мокрые полосы. Острые ветки надоедливо цеплялись за волосы. Холод забирался под футболку и кусал спину ледяными зубами. Но она старалась этого не замечать. Шла, как заворожённая.

Она торопилась. Хотела прийти до его появления, чтобы успеть подготовиться. Суета была ей чужда — только размеренность, только порядок. Странная черта для художницы. Но такая уж она была.

Саша вышла к пруду, когда ещё не все звёзды погасли. Небо оставалось тёмным и глубоким, лишь на востоке занималась бледная, робкая заря — едва заметная светлая полоска у самого горизонта.

Успела. Его ещё нет.

Вот камень — постоянный зритель и вечный хранитель этого дивного места. Огромный, шершавый, обычно тёплый и ласковый. Всегда свой, родной. Но сидеть на нём сегодня Саша не решилась — слишком сырой и холодный. Вместо этого она поставила на камень этюдник, а сама собралась работать на коленях.

Расстегнула сумку, достала планшет с натянутой бумагой и вставила его в этюдник, закрепив клипсами по углам. Внутри, в пластиковом пенале, лежали её любимые «Белые ночи» — двадцать четыре кюветы с акварелью. Краски были почти новыми, только самые ходовые цвета — ультрамарин и сиена жжёная — заметно поубавились.

Следом за красками юная художница достала баночку с водой, кисти разных размеров, старенькую палитру, тряпочку. Всё разложила рядом на плоской стороне камня — так, чтобы было под рукой.

Саша выпрямилась и стала ждать. Лёгкая дымка невесомым покрывалом едва касалась поверхности воды.

Холод уже не казался таким злым — она разогрелась от хлопот. Только пальцы всё равно мёрзли. Она подышала на них, растёрла и сцепила ладони, стараясь согреть.

Небо на востоке вдруг начало светлеть. Медленно, неохотно, словно кто-то невидимый поднимал тяжёлый бархатный занавес. Звёзды погасли одна за другой. И в этот момент ожил он. Тот, ради которого Александра проснулась среди ночи, бежала в тайне от родителей и мёрзла сейчас тоже ради него.

Туман…

Он поднимался из воды не спеша, величественно — как огромное белое существо, которое спало на дне пруда и наконец проснулось. Клубы молочного пара выползали из камышей, из низин, из каждой ложбинки. Они стелились по воде, перекатывались, переливались, словно живые.

Саша замерла, затаив дыхание.

Туман обволакивал деревья, делая их призрачными. Он прятал дальний берег, превращая пруд в бесконечное молочное море. Он поднималься к небу и там, наверху, смешивался с первыми розовыми лучами, окрашиваясь в нежные тона — от жемчужно-серого до бледно-сиреневого.

Это было не явление природы.

Это было чудо.

И оно было её.

Солнце ещё не показалось из-за горизонта, но его свет уже пробился сквозь туман. Тонкий, робкий золотой палец коснулся воды — и всё преобразилось.

Туман загорелся. Нет, не огнём — светом. Каждая мельчайшая капелька засветилась изнутри. Миллиарды крошечных бриллиантов повисли в воздухе, переливаясь, мерцая, дрожа. Туман стал розовым у горизонта, золотым у воды и лиловым в низинах.

«Скорее», — опомнилась Саша, опускаясь на колени перед этюдником.

Она схватила палитру, кисть. Пальцы не слушались. Они дрожали — то ли от холода, то ли от волнения.

«Спокойно, — приказала она себе. — Я всё успею. У меня получится».

Саша медленно выдохнула, смочила кисть и начала…

Она не рисовала туман. Она отпускала пойманное мгновение на бумагу. Вода тянула краску за собой, растекалась, смешивалась, создавая причудливые разводы. Девушка почти не управляла кистью, а только задавала направление. Всё остальное делал сам туман.

Сначала — бледная голубоватая дымка у горизонта. Чуть ниже — сероватые тени. Затем — розовый отблеск там, где луч коснулся воды.

Александра торопилась. Боялась не успеть. Боялась, что всё это исчезнет, растает, как утренний сон.

Вдруг из молока возникло неясное пятно — сначала тень, затем фигура, потом человек. Старик в телогрейке, с удочкой, складным стульчиком и ржавым ведром. Он приближался медленно, сапоги шлёпали по мокрой траве. Заметив девушку, он остановился. На лице мелькнуло удивление — не ожидал встретить кого-то в такую рань. Помедлив, рыбак разложил стульчик в нескольких шагах от увлечённой художницы, и тот жалобно скрипнул под ним.

Саша заметила человека краем глаза, но даже не повернула головы. Она работала быстро, жадно, забыв про холод, замёрзшие пальцы, да и про всё на свете.

Иногда она останавливалась, поднимала голову, всматривалась в туман — и снова опускала кисть.

Старик сначала долго молча наблюдал за девушкой, а после приподнялся, подошёл ближе и снял телогрейку. Из кармана выудил пакетик с приманкой, сунул его в ведро, а телогрейку бережно повесил ей на плечи.

— Держи, внучка. Замёрзла, небось.

Саша дёрнулась от неожиданности, перестала рисовать и посмотрела на деда.

— Спасибо, — робко произнесла она. — А как же вы?

— Да что я? Мне не холодно. Не переживай, — ответил тот с теплотой и старческой хрипотцой.

Саше и правда стало уютнее. Только сейчас, в телогрейке, она вдруг поняла, насколько холод пронизывал её до самых костей. Она на мгновение прикрыла глаза, наслаждаясь теплом, и снова взялась за кисть. А рыбак вернулся на место и закурил папиросу, задумчиво всматриваясь в туман:

«И что она в нём нашла? Туман как туман».

Его туманом было серое месиво, поднимавшееся ленивыми тяжёлыми клубами.

Он вдыхал запах тины и мокрой коряги, торчавшей из воды. Слышал урчание лягушек, всплеск проснувшейся рыбы и стрекозу, вертолетом пролетевшую мимо.

Саша же не замечала ничего. Только туман.

А тот клубился, переливался, менялся каждую секунду, а иногда замирал, словно специально позировал для картины.

Саша не копировала его. Туман она впитывала, растворяясь в нём, и словно отключилась от реальности. И на бумаге в этот момент рождалось волшебство.

Старик тем временем докурил, насадил червя и взмахнул удилищем. Крючок с наживкой ушёл в мутную зеленоватую глубину, оставив на поверхности лишь расходящиеся круги. Рыбак снова присел, уже с удочкой в руках, и замер, глядя в пелену тумана. Поплавок был почти не виден, но это не имело для старика значения. Рыбалка давно перестала быть для него просто добычей. Он приходил сюда за тишиной. За уединением и покоем. И природа здесь, у пруда, давала ему всё это. Он чувствовал себя не гостем, а товарищем в этом месте. Воздух и звуки вокруг насыщали его, обволакивали. Здесь он, как и художница, стоявшая совсем рядом, мог отключаться от реальности, от всего сложного мира, и принадлежать лишь самому себе.

Так они и сидели: она — на коленях перед этюдником, он — на стульчике. Тишина стояла такая, что слышалось только шуршание кисти по бумаге и редкие вздохи старика.

Между тем туман начал таять. Сначала медленно, затем быстрее. Сквозь молочную пелену проступил дальний берег, а следом деревья. Солнце поднялось над горизонтом — яркое, золотое. Его лучи пронзили остатки тумана, и тот растаял, оставив только лёгкую дымку над водой.

С первым теплом всё вокруг начало просыпаться. На старой ольхе завёл свою песнь зяблик. Дрозд подхватил её низким, флейтовым свистом. Сорока застрекотала — громко, бесцеремонно, чувствуя себя хозяйкой. А где-то вдалеке мерно забарабанил дятел, словно сердце просыпающегося леса.

Старик слушал этот пробуждающийся мир и расплывался в умиротворённой улыбке.

Александра же не слышала ничего — только шорох кисти и своё дыхание.

Наконец она закончила и выдохнула. Успела!

Нужно снова торопиться. Опять эта спешка!

Саша осторожно промокнула рисунок тряпочкой и на секунду задержала взгляд на бумаге: получилось. Правда получилось. Но любоваться некогда. Она открыла сумку и стала быстро складывать вещи.

— А почему туман? — вдруг спросил старик, наблюдая за её скорыми сборами.

Баночка и кисти замерли в руках художницы.

— Не знаю, — тихо ответила она, пожав плечами. — Может, потому что он… свободный…

— Хех, мудрёно! — ухмыльнулся старик. — Да… Каждый своё ищет…

Саша скинула телогрейку и протянула её своему спасителю:

— Спасибо, дедушка. Я бы с удовольствием ещё посидела, но… пора.

Она схватила сумку, убрала этюдник под мышку и поспешила по тропинке к дому.

— Не болей, — только и успел сказать старик ей вслед.

Глава 2

Саша шла быстро, поправляя сбившиеся пряди волос. Ноги скользили, а сердце звонко стучало в такт утреннему приключению. Она взглянула на часы:

6:20.

Многовато. Но надежда ещё есть. Родители обычно встают в семь. Саша прибавила шаг.

И только сейчас почувствовала — как же тепло! Утро дышало уже не свежестью, а летней мягкостью. Оно проникало под футболку, согревало спину, забиралось в самые уголки души. На лице засветилась улыбка, и Саша почувствовала, как горят щёки, и как по ним разливается краска счастья.

Вот и дом. Ещё совсем чуть-чуть.

И вдруг она замерла.

На крыльце стояла мама. Строгая, невозмутимая. Будто солдат на посту. Она смотрела прямо на дочь. И только чуть уловимая дрожь пальцев выдавала её волнение.

Александра мгновенно почувствовала, как по телу прокатилась ледяная волна. Будто её окатили водой.

В голове быстрыми кадрами пронеслось всё это утро — её туман, её «преступление». Сердце забилось где-то в горле.

Она натянула улыбку и робко пошла дальше. Надеялась этой улыбкой найти хоть малейшую поддержку в маминых глазах, но та была непреклонна. Ни один мускул на её лице не дрогнул. Анна Владимировна продолжала стоять, напоминая холодную каменную статую.

И от этого лёд внутри Саши резко сменился огнём. Улыбка сползла с лица. Губы сжались. Взгляд ожесточился. Брови насупились.

— Я же согласилась с вами! — бросила она, поравнявшись с матерью. — Не отнимайте у меня хотя бы это!

И, не дожидаясь ответа, скрылась за дверью.

Александра влетела в свою комнату, бросила сумку на пол, а этюдник — на кровать. Дверь за спиной захлопнулась с глухим стуком.

Девушка прислонилась к ней спиной, закрыла глаза и глубоко выдохнула.

Откуда взялась эта злость? Какой-то внезапный порыв, крик души, который вдруг вырвался наружу. Впервые так сорвалась. Раньше она никогда не позволяла себе перечить маме.

Саша с минуту стояла у двери, пытаясь взять себя в руки и успокоиться. И у неё это получалось. Стук сердца всё ещё ощущался горлом, но уже спускался ниже, на место. Дыхание выравнивалось. Пульс возвращался к спокойному ритму.

От гнева постепенно не осталось и следа. Только стыд.

Она открыла глаза, подошла к кровати и легла, уставившись в потолок. Ей вдруг вспомнился выпускной после девятого класса, когда она собралась поступать в художественное училище. И серьёзный разговор с родителями, когда те убеждали её всё же закончить одиннадцать классов и идти в университет на архитектора.

Саша прекрасно помнила тот день, потому что в памяти отпечатались папины доводы в пользу выбранной им для дочери профессии. Она вдруг представила, как отец сидит у неё в голове и молоточком выдалбливает свои заумные слова: престиж, стабильность, перспектива…

Да и говорил тогда больше он, расписывая все плюсы её будущей профессии, а мама только кивала, лишь изредка добавляя: «Правильно!» или «Папа плохого не посоветует».

Саша знала, что родители хотят ей добра. Они мудрее. Опытнее. К тому же отец — инженер, и в дочке хочет видеть скорее архитектора, чем художника.

Его мир — это чертежи, цифры, чёткие линии. Он ценит точность и функциональность. В Сашиных рисунках он видит не столько талант, сколько способности, которые можно обратить в дело. Он даже сам ей так говорил, и она с ним соглашалась. Саша и сама была за порядок и расчёт — за то, что присуще архитектору, а не за те спонтанность и хаос, которые приписывают художникам. Но…

И девушка никак не могла выключить в себе это «но».

Она знает: папа с мамой не строгие. Просто хотят для неё надёжного будущего. Они привыкли уважать только тот труд, который приносит результат, — дом, который построен, отчёт, который сдан вовремя. Они не против рисования. Но как хобби. Как занятие в свободное время. Для души.

Архитектура для них — серьёзная профессия: работа в офисе, стабильная заработная плата, уважение в коллективе. Художник — это сомнительный карьерный рост, непонятные доходы, зависимость от заказчиков…

Саша не знала, сколько пролежала так, глядя в потолок. Может, десять минут. Может, час. Мысли кружились по одному и тому же кругу: «престиж», «стабильность», «перспектива» — и это чёртово «но», которым она не могла пренебречь.

Александра встала. Нужно было попить. Она вышла в коридор и уже взялась за ручку кухонной двери, когда услышала мамин шёпот:

— Жень, может, зря мы с ней так?

— Чего зря? — переспросил супруг, хотя уже догадывался, о чём пойдёт речь.

Саша отдёрнула руку и прижалась к стене.

— А что, если мы поступаем неправильно, зарывая её талант? — послышался голос мамы.

— Вот опять ты за своё, — тихо произнес папа. — Никто его не зарывает. Пусть рисует. Я разве запрещаю? Не начинай, пожалуйста, снова.

Саша не хотела подслушивать. Она могла бы вернуться к себе в комнату и закрыть за собой дверь. Но ноги будто вросли в пол. Она затаила дыхание.

Анна Владимировна присела за стол рядом с мужем и уставилась на него, желая показать, что она хочет продолжить разговор. Напротив неё, широко расставив локти, сидел крупный мужчина с тяжёлым подбородком и тёмными, коротко стриженными волосами. Глубокие складки у рта делали его лицо суровым, но серые, глубоко посаженные глаза смотрели на жену без гнева — скорее устало.

Евгений Васильевич отхлебнул кофе и вздохнул:

— Вот представь, если бы не твой отец, кем бы ты сейчас была? Твоё вязание… или вышивание… Чем ты там занималась?

— Шила, — поправила его жена — стройная, подтянутая женщина с идеально уложенными тёмно-русыми волосами. На ней был лёгкий домашний костюм — ни складки, ни торчащей нитки. Даже в субботнее утро, на даче, где никто не видит, она выглядела безупречно.

— Ну и чего бы тебе дало это шитьё? — продолжал спрашивать Евгений Васильевич. — Стабильный доход? Огромную квартиру в центре города? Зато ты теперь риэлтор. Специалист в своём деле! Квалифицированный! — он поднял палец вверх и заговорил громче. — Ну, ответь, кем бы ты была?

— Я мечтала стать модельером, — твёрдо сказала Анна Владимировна, перейдя с шёпота на обычный голос. — И риэлтором я стала сама, если ты помнишь… Отец зарубил мою мечту в корне. У меня даже не было возможности попробовать.

— Ну, дорогая, такое уж было время, — сменив напор на мягкость, произнёс Евгений Васильевич, не желая, чтобы жена расстраивалась. Он снял очки, потёр глаза, сильно надавив пальцами на веки, и очки беспомощно повисли в его крупной руке. В мягком утреннем свете, льющемся из окна, было видно, как седина основательно припорошила виски. — Да… Модельер тогда звучало как что-то новое и непонятное. Как там тесть называл эту моду?

— «Это твоё решение, дочка, какая-то авантюра. Вот бухгалтер — другое дело. Понятная и нужная профессия в наше время», — повторила Анна Владимировна слова своего отца. Её голос дрогнул, но она тут же выпрямилась, будто одёрнула сама себя. — Ну а мне что оставалось делать? Слово отца — закон! Выучилась на бухгалтера по его воле. А я эту математику до сих пор на дух не переношу. Дебет. Кредит. И цифры, цифры, цифры без конца! И сейчас мы поступаем с дочерью так же, как мои родители поступили со мной. Мы просто не позволяем ей самой решать.

— Ну, это не совсем так, — возразил ей Евгений Васильевич, пытаясь успокоить жену. — У тебя была немного другая ситуация. Модельер и бухгалтер — совершенно разные вещи. Я же предлагаю дочке компромисс. Архитектура — то же рисование. Пойми. Я вижу нашу Сашеньку. Она организована, расчётлива, педантична. У неё есть всё, что нужно первоклассному специалисту. Но художник!.. — он задумался, подбирая слова, чтобы с точностью описать свои мысли.