Пиковая Дама лихих 90-х

Мать Владимира встретила меня в шёлковом платье и с укладкой, как у королевы. Отец был в дорогом костюме с иголочки. Подавали чай в тонких фарфоровых чашках с золотым ободком, на блюдце - нарезка лимона, варенье из черешни в хрустальной розетке. Фрукты на серебряном подносе.

- Танечка, кушайте, не стесняйтесь, - ворковала мать. - Говорят, вы очень способная. Владимир о вас так тепло отзывается.

Владимир сидел рядом, смотрел на меня влюблёнными глазами. Он был хорошим парнем: высокий, светловолосый, учился в том же политехническом на другом факультете. Но сердце молчало. С Валерой, который разбился на мотоцикле, никто не мог сравниться. Я сравнивала каждого с ним. У одного - не такие глаза, у другого - не такая улыбка. Владимир был добрым, заботливым, но не моим.

Через месяц общения он сделал мне предложение. Красиво: цветы, ресторан. Я отказалась.

-Прости, Володя. Ты хороший, но… я не могу.

Он побледнел, но не сказал ни слова. Ушёл. А через несколько дней ко мне в институт приехал его отец - начальник шахты, крупный мужчина с орденом Трудового Красного Знамени на пиджаке. Я сидела в приёмной, перепечатывала приказ, и вдруг дверь открывается - входит он. Один. Снял шляпу, сел напротив и посмотрел на меня усталыми, красными глазами.

- Татьяна, - сказал он тихо, почти шёпотом. - Я пришёл не как начальник. Как отец.

Он рассказал страшную историю. В детстве Владимир случайно выколол глаз однокласснику. С тех пор его лечили, он был на учёте у психиатра. Парень стал замкнутым, неуверенным. А когда встретил меня - ожил. Я была его светом, его надеждой. И теперь мой отказ его добил.

- Умоляю, - голос отца задрожал. - Не отвергайте его резко. Поговорите с ним, будьте помягче. У него может быть нервный срыв. Я дам вам всё, что хотите. Помогите ему.

Я смотрела на этого сильного мужчину, который еле сдерживал слезы перед восемнадцатилетней девушкой, и мне стало невыносимо стыдно. Стыдно, что я не могу без любви выйти замуж за его сына и сделать человека счастливым. Стыдно, что мой отказ ломает жизнь.

- Я не могу выйти за него замуж, - сказала я твёрдо. - Это будет ложь. Но я поговорю с ним. Как друг.

Отец Владимира поблагодарил и ушёл. Я выполнила свое обещание, поговорила с Владимиром, но это ему не помогло, он оказался в больнице. А год спустя я встретила его на улице, он прошёл мимо, посмотрел на меня невидящими глазами и не узнал.

После этого случая я поняла одно: внешность - не всегда дар. Иногда это приговор. И поклонники - не всегда счастье. Мне предлагали руку и сердце так часто, что я потеряла счёт. Преподаватели, профессора, студенты, геологи, шахтёры, инженеры, даже подполковник КГБ - серьёзный мужчина в сером костюме, который оставил записку: «Я буду ждать, сколько потребуется». А я не могла выбрать. Потому что после Валеры, я ждала того самого, но он уже был. И он разбился на мотоцикле.

На третьем курсе попросила проректора перевести меня на дневное отделение, так как обучение на дневном отделении считалось престижным. Сразу открылась новая глава в моей жизни. Наконец-то я была не «секретарша», а настоящая студентка. Общага, лекции, сессии. Мне очень нравилась студенческая жизнь.

Отец присылал мне письма в стихах - смешные, неуклюжие, тёплые. Из -за своего юмора они - стали легендой института. Их зачитывали вслух:

Здравствуй, Таня!

Привет шлет тебе маманя,

От папы искренний привет.

У нас все как прежде было.

Тот же стол и та кровать.

На той же полке лежит мыло,

Но нам на это наплевать.

Мне, как исправному трудяге,

Решили пост высокий предложить.

Я отказался, чтоб сутяги

Могли спокойно дальше жить.

Мамане нашей повелели

Владыкой бухучета стать,

Чтоб подчинённые не смели

Труд дисциплину нарушать.

На том кончаю я писать

Сурова ночь в окно стучится.

Идём с маманей, так сказать,

За счастье дочери молиться.

Я жалею, что не сохранила многие его стихи, они были бесценны.

Учась на дневном отделении, окунулась в общественную жизнь с головой. Самодеятельность, ансамбль, выступления. Мы собрали группу: гитара, барабаны, я на микрофоне. Пели «Подмосковные вечера», «Синий иней», иногда джаз. Я выходила на сцену в том самом зелёном бархатном платье, свет прожекторов падал на лицо, и я чувствовала, вот оно, счастье. Мы даже подрабатывали, выступая с концертами на свадьбах.

Однажды стенгазету механико-технологического факультета украсили нашим фото. Крупным планом - я с микрофоном. На следующий день кто-то аккуратно вырезал фото. Осталась дыра. Девчонки смеялись: «Тайный поклонник, ревнует ко всем сразу». Декан возмущался, но вандала не нашли.

Потом ребята с других факультетов стали подходить и признаваться: «Татьяна, мы ходили смотреть на тебя целыми курсами, когда ты работала секретарём. Ты одна из самых ярких девушек в институте, у нас же в основном одни парни». Я краснела, опускала глаза, но внутри всё ликовало. В девятнадцать лет такое внимание окрыляло.

А потом, на предпоследнем курсе, я влюбилась снова. Его тоже звали Валера, красивый гитарист из другого ансамбля, в джинсах-клёш, с голосом, от которого у девчонок подкашивались колени. Мы гуляли ночами по карагандинским улицам, пели под гитару, целовались на скамейках. Он менял девушек как перчатки, я знала это, но думала, что со мной будет по-другому. Не будет. Он ушёл так же легко, как и пришёл. Я долго переживала, но поняла, что с таким популярным человеком, который не выпускал из рук бутылку, счастья никогда не будет.

В 1975 году я успешно защитила диплом инженера-механика. Распределение: три года преподавателем спец дисциплин в Лениногорский горно-металлургический техникум. В тот самый город, где я закончила школу.

Стоя на перроне, я смотрела на уходящий поезд и думала: школа позади, институт позади. Теперь - взрослая жизнь. Я не знала тогда, что взрослая жизнь начнётся не с лекций и зарплаты, а с разбитых надежд.

Глава 2. НЕУДАЧИ В ЗАМУЖЕСТВЕ

Первый брак: любовь и разочарование

Горно-металлургический техникум, куда я устроилась преподавателем, встретил меня запахом мела, старых парт и казённой тоски. Пять предметов, и среди них ненавистный сопромат. Как же я проклинала себя за тот день, когда в порыве юношеского максимализма сожгла все свои институтские конспекты. Горели они весело, с треском, а я пританцовывала вокруг пепелища, радуясь, что «этот кошмар» закончился. И вот он вернулся.

Остальные преподаватели вели по одному, ну два курса. На меня взвалили пять. Дневное отделение, вечернее, консультации по дипломам, горы поурочных планов… О личной жизни не могло быть и речи. Техникум выделил мне комнату в преподавательском общежитии - маленькую, с одним окном, скрипучей кроватью и столом, заваленным бумагами. По ночам я корпела над конспектами, готовила поурочные планы, переписывала лекции от руки, потому что методичек не хватало. Глаза слипались, пальцы сводило судорогой.

Мне уже стукнуло двадцать четыре. Поклонники, которые ещё недавно толпились у порога, постепенно исчезали. Кто женился, кто уехал, кто просто потерял интерес. Тревога росла в груди комком, который невозможно было проглотить. «Неужели это всё, чего я достойна? - думала я ночами, глядя в потолок, - «Бесконечные тетради, усталость, одиночество…».

В коридорах меня то и дело принимали за первокурсницу, так как выглядела ровесницей своих студентов. А на лекциях парни смотрели на меня влюблёнными глазами, но не слушали ни слова о «напряжениях в балках». Я объясняла, чертила на доске, а они оглядывали меня с ног до головы, поэтому чувствовала себя не учителем, а экспонатом в зоопарке.

Однажды, в редкий свободный вечер, меня познакомили с Александром. «Самый перспективный парень в городе», - шептала новая подруга. Красивый, среднего роста, с уверенной улыбкой. Из обеспеченной семьи: отец - начальник шахты, мать - глава планового отдела. Сам он работал на шахте и заочно заканчивал институт.

При первой встрече он посмотрел на меня так, будто увидел нечто драгоценное.

- Ты не похожа на преподавателя, - улыбнулся он. - Скорее на студентку-отличницу. Такую, которая сидит на первой парте и знает все ответы.

Я засмеялась. Мне льстило его внимание. Он ухаживал красиво, как в кино: цветы, подарки, знакомство с друзьями, которые смотрели на меня с одобрением. «Повезло Сашке», - слышала я за спиной. И сама начинала в это верить.

Через пару месяцев я поняла, что беременна. Александр, узнав, не побледнел, не растерялся. Обнял меня и сказал:

- Всё будет хорошо. Мы поженимся.

Я поверила. Как же легко верится, когда хочется верить.

Родители будущего мужа встретили меня настороженно. Я чувствовала их оценивающие взгляды, но статус преподавателя и скромные манеры смягчили их. Свёкор - важный мужчина с польской фамилией, гордился своим сходством с Брежневым. Он даже брови сводил на переносице, как генсек. Свекровь - мудрая, расчётливая, с острым взглядом - ходила по городу в простом костюме, хотя у неё были наряды из люрекса, золото и бриллианты. Драгоценности она надевала только на отдыхе, вдали от завистливых глаз.

- Зачем вызывать зависть? - говорила она, когда я спросила. - Люди злы, дорогая. Лишний раз показывать достаток - наживать врагов.

Им привозили деликатесы на служебной машине. Но свекровь каждое утро выстаивала очередь за маслом, чтобы соседи видели: они живут «как простые люди». Этот театр меня удивлял и смущал.

Свекровь мечтала, чтобы её сын как можно скорее стал большим начальником и ездил с персональным водителем, как его отец. Поэтому она повторяла постоянно, как заклинание:

- Давай, Саша, получай скорее портфель и Петю.

Петей звали водителя свёкра - молчаливого мужчину, который выполнял все поручения семьи. Для свекрови это был символ статуса.

Благодаря связям родителей мужа мою комнату в общежитии обменяли на двухкомнатную квартиру. Я не верила своим глазам, когда мы переступили порог. Собственная кухня, ванная, две комнаты, это была роскошь, о которой я и мечтать не смела. Купили мебельный гарнитур, чехословацкий. По тем временам запредельная роскошь.

Свадьбу гуляли в ресторане. Я шла под руку с Александром и чувствовала себя настоящей принцессой. Платье сшили из дефицитного гипюра - свекровь достала его по «блату», через знакомых. Белое, воздушное, с длинным шлейфом. Я кружилась перед зеркалом и думала: «Вот оно, счастье».

После свадьбы мы поселились в новой квартире и стали ждать рождения ребёнка. Роды были тяжёлыми. Я до сих пор помню этот холодный больничный коридор, запах хлорки. Сын не сразу закричал, он запутался в пуповине, будто не хотел появляться на свет. Врачи суетились, что-то делали, а я молилась. Без слов.

Когда наконец раздался его крик, я облегчённо вздохнула, и тут же новая тревога сжала сердце. А вдруг он не здоров? Вдруг что-то не так? Пока врачи не сказали: «Всё в порядке, мамаша. Выдыхайте».

Я ушла в заботу о сыне с головой. Кормление каждые три часа, пелёнки, бесконечная стирка, кипячение сосок, все сама.

«Наконец-то счастье, - думала я, глядя на спящего сына. - Настоящая семья. Любящий муж. Ребёнок».

Но наступили будни, и иллюзии стали рушиться, как карточный домик. Александр как-то вечером, после рюмки, признался:

- Знаешь, я с детства привык к алкоголю. Отец держал в холодильнике коньяк, я подливал в него воду, когда отливал себе. А никто и не замечал.

Он смеялся. А у меня внутри всё оборвалось. Я с детства ненавидела пьянство. Слишком много слёз пролила мама, слишком много раз я засыпала под крики отца. Я дала себе слово, когда была девчонкой: в моей жизни никогда не будет пьющего мужчины. И вот опять. Та же боль, только в других декорациях.

Потом я узнала, что Александр учился в Москве в горном институте, но в пьяном виде подрался с иностранцем. Скандал замять не удалось, его отчислили, отправили домой, где он устроился на работу и учился заочно на последнем курсе. Даже на нашей свадьбе он умудрился подраться с каким-то дальним родственником, который якобы «не так посмотрел». Разнимала их в новом платье, на которое пролили вино, что меня сильно расстроило.

Я старалась быть идеальной женой. Записалась на курсы кройки и шитья, училась готовить сложные блюда. Но стоило супу оказаться чуть пересоленным или котлетам чуть подгоревшими, тарелка летела на пол.

-Опять не так! - кричал он. - Ты что, не можешь научиться нормально готовить? Моя мать лучше тебя готовит в сто раз!

Это было правдой. Свекровь готовила очень хорошо, в отличии от меня. А я не умела и мне это не нравилось.

Я терпела вспышки его агрессии, внутри поднималась волна возмущения, но я её душила. «Надо сохранить семью, - уговаривала я себя. - Ради сына. Ради будущего».

После рождения ребёнка Александр заявил:

- До года к нему не подойду. Пусть сначала человеком станет. Мужчиной.

Он говорил это с таким видом, будто провозглашал великую истину. А я крутилась одна, спала урывками, по два-три часа в сутки. Глаза красные, руки в трещинах от частой стирки. Тогда горячей воды не было и надо было кипятить воду на плите. Вся работа по дому оказалась на мне.

Однажды, когда сын плакал третий час подряд, я осмелилась попросить:

- Саша, помоги, пожалуйста. Подержи его хоть минутку. Я передохну, а то сейчас упаду…

Он даже не оторвался от телевизора. Там показывали хоккей.

- Ты что, не справляешься? - фыркнул он. - Это твои обязанности. Ты мать - ты и нянчись.

Я закусила губу до крови, чтобы не закричать. Укачивала сына, ходила по комнате, и слёзы текли по щекам. «Почему я должна одна? - думала я. - Почему он не хочет быть отцом? Разве это семья - когда я одна и с ребёнком, и с хозяйством?»

Каждый раз, когда Александр приходил пьяным, во мне боролись два чувства. Первое - жгучая ненависть: «Я ненавижу его таким! Ненавижу этот запах, эту походку, эти мутные глаза!» Второе - робкая надежда: «Но ведь он может измениться. Он же любит меня. Он же хороший, когда трезвый». А потом страх: «А если нет? Что тогда? Остаться одной с ребёнком? Вынести осуждение родных, знакомых?»

Свекровь смотрела на меня с холодным любопытством. Однажды она сказала:

- Саша - мальчик непростой. Но ты терпи. Собака лает - ветер носит. Все женщины терпят.

Я не хотела быть «всеми женщинами».

Несмотря на свою щедрость и готовность обеспечивать семью (он приносил деньги, и неплохие), в пьяном виде Александр становился агрессивным. Однажды ночью, после шумной пьянки с друзьями, я попросила убавить музыку. На часах было два ночи. Сын спал в соседней комнате.

- Ты что, не уважаешь моих друзей? - заорал он.

Я попыталась уйти, но он схватил меня за плечо, развернул и ударил. По лицу. Ребёнок проснулся и закричал. В голове звенело от ужаса. Я стояла посреди кухни, прижимая руку к щеке, и смотрела на него - чужого, страшного человека, которого я назвала своим мужем.

В тот момент я поняла: так жить нельзя. Ни ради сына, ни ради приличий, ни ради чего на свете.

Свекровь, узнав о разводе, предложила нам их четырёхкомнатную квартиру. Они со свекром собирались переезжать на юг, к морю, и «могли бы оставить нам жильё». Лишь бы мы не разводились. Лишь бы «не позорили семью». Я отказалась.

- Ты с ума сошла! - кричала свекровь. - Четыре комнаты! В центре города! Да за такое люди удавятся!

- Мне не нужны четыре комнаты с мужем, который поднимает на меня руку, - ответила я.

К тому же наши родители разругались между собой и примирение стало невозможным.

Я подала на развод. Сердце разрывалось от боли. Я всё ещё любила Александра того, каким он был вначале. Обаятельного, заботливого, полного планов на будущее, которые рассыпались в прах.

По ночам рыдала в подушку, вспоминала лучшие моменты нашей жизни. «А если бы я потерпела? - мучила я себя. - Простила? Может, он бы бросил пить? Может, он понял бы…»

Но тут же приходило горькое осознание: «Нет. Он не изменится. Такие не меняются. А я заслуживаю большего».

Развод оформили быстро. Александр вернулся к родителям, а те запретили нам общаться.

Я осталась одна с маленьким ребенком. С чувством вины (перед сыном, за то, что выбрала не того мужчину), с невероятной пустотой внутри.

Когда сыну исполнилось девять месяцев, отдала его в ясли. Уволилась из техникума с облегчением, как сбросила тяжёлую ношу. Устроилась младшим научным сотрудником в научную лабораторию. Новая работа, новые люди, можно начать сначала.

В 1977 году, в новогоднюю ночь, я решила принять участие в конкурсе Красоты, который организовали во Дворце культуры. «Почему бы и нет? - подумала я. - Мне двадцать пять, я ничего не теряю».

Свадебное платье перешила в вечерний наряд, нашила блёстки. Конкурс был дурацким, но весёлым. Надо было с закрытыми глазами угадать названия конфет. Я угадала. Потом отвечала на какие-то вопросы, уже не помню. И выиграла. На меня надели корону и красную ленту с надписью «Королева красоты», а потом под музыку провели по кругу, зал аплодировал.

Никаких призов в советское время победительницам конкурсов Красоты не полагалось, только коробка конфет. Я сжимала её в руках и думала: «Жалко, что бывший муж не видит мой триумф- его в этот вечер не было в зале- он бы осознал, кого он потерял». Несмотря на такое радостное событие я все равно чувствовала себя разбитой и одинокой.

Именно тогда начальник научной лаборатории, где я трудилась, Геннадий Викторович Соколов, стал проявлять ко мне интерес. Высокий блондин с карими глазами, умный, успешный. Он занимался наукой и изобретательством, давал мне самые ответственные задания. Чтобы быстрее вошла в курс дела, отправил меня в Алма-Ату на курсы патентования, потом помог поступить на Высшие государственные курсы руководящих работников по вопросам патентования и изобретательства при Государственном Комитете Совета Министров СССР в Ленинграде.

Меня эта область очень заинтересовала. Я даже в составе группы получила патент на изобретение «Смеситель-активатор» для угольных шахт. Чувствовала себя почти учёным.

Геннадий Викторович стал настойчиво ухаживать за мной. Приглашал в кафе, оказывал знаки внимания. Казалось, появился шанс начать всё заново. «Наконец-то мужчина, который ценит меня. Который не пьёт, не курит, говорит умные вещи…»

- Давай жить вместе, - предложил он после очередной командировки в областной центр.

Он даже попросил моей руки у родителей, так как был знаком с моим отцом, они пересекались по работе. Отец не возражал.

Я поверила. Поверила в новое счастье.

Но, переехав ко мне, Геннадий… не оформил развод со своей женой. Я узнала об этом случайно, когда раздался звонок. Женский голос, как холодный душ:

- Это Татьяна?

- Да…

- Я, жена Геннадия. Будь ты трижды проклята. Ты никогда не будешь счастлива.

Я не верила в проклятия. Но её голос вгрызся в память. Она работала в больнице психиатром, знала, как воздействовать на психику человека. И она била по самым больным местам.

- Ты разрушаешь семью! - кричала она в трубку. - У меня дети! Ты хочешь, чтобы они остались без отца?

Я лежала ночью без сна, и мысли кружились по кругу, как заезженная пластинка. «Может, она права? Может, я действительно не заслуживаю счастья? Сначала неудачный брак, теперь это… опять ошибка, опять не туда… Господи, когда же это закончится? Почему я не видела сразу? Почему не спросила, разведён ли он?»

Геннадий успокаивал: - Я уйду, я обещал, просто не успел, бумаги…

Но звонки продолжались. Однажды она сказала ему:

- Если ты не вернёшься, я убью детей и себя. Я уже приготовила шприцы с ядом. Ты будешь всю жизнь виноват.

Мир вокруг стал рушиться. Я не хотела никому несчастья. Тем более детям. Тем более смерть из-за меня. А потом я узнала, что беременна и поняла, что не могу рожать второго ребёнка от женатого мужчины, который не может защитить меня от своей безумной жены. От безысходности, наглоталась таблеток.

Очнулась в больнице. Белые стены, капельница, запах лекарств. Медсестра - пожилая, с усталым лицом - покачала головой:

- Зачем тебе женатый, дочка? Ты такая красивая, молодая. Нашла бы себе нормального парня.

Я молчала. Я просто хотела быть нужной. Любимой. Потом, сделала аборт и разорвала эти отношения навсегда.

Геннадий ушёл, вернулся к жене. А через много лет, он нашёл меня в социальных сетях. Рассказал, что всё равно развёлся с женой, женился на другой, много лет прожил в Германии, потом переехал в Алма-Ату. Попросил прощения за «тот короткий неудачный роман». Я ответила: «Бог простит. И я простила». Но внутри ничего не дрогнуло.

Моя личная жизнь потерпела фиаско. Два раза полный провал. Два раза надежда, и два раза боль.

Отец снова запил, после моего развода он сорвался, будто его собственная надежда на моё благополучие рухнула. Мама ушла от него и поселилась у меня. Втроём - я, сын, мама - мы ютились в двухкомнатной квартире. Мама молчала, но я видела её жалостливые взгляды. Они жгли сильнее любых слов.

После всего пережитого мы решили переехать. В другой город. На Севере Иркутской области жила мамина подруга, она звала к себе, обещала помочь с жильём и работой.

-Начнём жизнь заново, - сказала мама. Я кивнула.

Собирая вещи перед отъездом, стояла перед зеркалом в пустой комнате. На меня смотрела женщина с усталыми глазами. «Да, было больно. Да, были ошибки, - думала я. - Но я не сдаюсь. Несмотря на разрушенные надежды, научусь быть счастливой. Одна. С ребёнком и мамой, но счастливой. Когда-нибудь. Не сейчас. Но потом». Я закрыла глаза и сделала глубокий вдох.

Где-то там, впереди, был новый город, новая работа, неизвестность. И я шагнула в неё, как в холодную воду - со страхом, но и с упрямой надеждой, что на этот раз всё будет иначе. Ведь должна же когда-то закончиться полоса неудач? Должна. Просто очень хотелось верить, что это произойдёт.

Переезд на Север

В декабре 1980-го мы обменяли мою двухкомнатную квартиру на такую же в городе Железногорске-Илимском, что в Иркутской области. Зима в тот год стояла лютая, снежная, такой я не видела даже в Казахстане, где метели иногда гуляли неделями. Поезд прибыл на вокзал ночью, и когда мы вышли на перрон, первое, что бросилось в глаза, сугробы выше человеческого роста.

Они нависали над улицами словно белые исполины, готовые вот-вот рухнуть и погрести под собой этот маленький, затерянный в тайге городок. Дома, укутанные в снежные шапки по самые крыши, казались игрушечными среди этих заснеженных великанов.

Мама прижалась ко мне плечом, я почувствовала, как она дрожит, то ли от мороза, то ли от страха перед новой, неизвестной жизнью.

-Ничего, - сказала я, хотя сама не была до конца уверена в своих словах, - прорвёмся.

Местные жители, встречавшие попутчиков, поглядывали на нас с той особенной, северной настороженностью, один пожилой мужчина, увидев наши растерянные лица, подошёл и коротко бросил:

-Девоньки, берите такси до гостиницы, пешком не дойдёте, замёрзнете. Тут вам не юг.

И мы послушались.

Климат здесь оказался суровым не на шутку: короткое прохладное лето и долгая, бесконечная зима с трескучими морозами. Позже я узнала, что столбик термометра порой опускался до минус пятидесяти. Но странное дело -холод переносился удивительно легко. Ветра почти не было, воздух стоял сухой и прозрачный, и мороз щипал щёки, словно тысяча мельчайших иголочек, не проникая внутрь.

-Сухой мороз – это не холод, - объясняли нам соседи – это- бодрость. Через неделю мы уже привыкли дышать этим воздухом, который обжигал лёгкие и заставлял сердце биться быстрее. Весь район приравнивался к Крайнему Северу, а значит, зарплаты здесь были выше, с теми самыми «северными надбавками», о которых на юге только мечтали. Ради них люди ехали сюда за тысячи километров, оставляя дома, семьи, привычный уклад.

Единственным градообразующим предприятием оказался Коршуновский горно-обогатительный комбинат - огромный, грохочущий, перемалывающий горную породу в железорудный концентрат. Меня взяли сразу мастером в ремонтный цех. Каждое утро я приходила на работу, переодевалась в спецовку, и день начинался. Мама пошла работать в цех с вредными условиями труда - ей нужна была повышенная пенсия, те самые 120 рублей, которые тогда считались неплохой прибавкой к будущей старости.