Деревенские сказки. Сказки о домовых, банниках и других хранителях

© Татьяна Витальевна Ковригина, 2026

ISBN 978-5-0069-9108-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пирожочек

Стоял в одной далёкой деревне старый дом. Бревенчатый, крепкий, с резными наличниками и огромной русской печью, которая дышала теплом даже в самый лютый мороз. Раньше в этом доме жили дедушка с бабушкой. А по весне и зиме к ним приезжали внуки — шумные, весёлые, с санками и варежками, которые вечно терялись. Тогда дом звенел от смеха, пахло молоком и свежими пирожками.

Но время шло. Стариков забрали в город дети — чтобы лечить, ухаживать, не оставлять одних. Дом опустел. Внуки выросли, приезжать стало не к кому. И старый дом, вздохнув последний раз, погрузился в тишину.

Только вот не совсем.

Потому что в каждом старом доме, как известно, живёт домовой. Невидимый, но строгий хозяин. Этот домовой был небольшим, лохматым, с мягкими лапами и умными глазами, которые видели в темноте лучше всякой кошки. Звали его… а никто и не знал, как звали. Домовые имён не выдают. Но про себя он считал себя Кузьмой, потому что очень уж уважал бабушкиного деда Кузьму, который когда-то и печь эту складывал.

Больше всего на свете домовой любил бабушкины пирожки. С картошкой, с капустой, с зелёным луком и яйцом. А особенно — с грибами. Бывало, бабушка поставит противень в печь, а домовой уже сидит на заслонке, дышит ароматом и млеет. И всегда ему перепадал один горячий, румяный, с хрустящей корочкой.

Но вот бабушка уехала. Пирожков больше не было.

Домовой заскучал. А потом начал злиться. Сначала он просто прятал половики. Потом — старый дедовский фонарь. Но когда голод окончательно взял своё, он перешёл к тяжёлой артиллерии. В доме, где нет пирожков, не должно быть порядка!

Так и стоял старый дом — пустой, пыльный, но живой своей домовьей жизнью.

А однажды осенью подъехала к дому машина. Из неё вышел мужчина лет пятидесяти, коренастый, с бородой, усами и внимательным взглядом. Григорий. Фермер. Он купил дом вместе с участком, пасекой и старым садом.

— Ничего, — сказал Григорий, оглядывая покосившуюся калитку. — Оживим.

И началась в доме стройка. Григорий зашумел рубанком, застучал топором, пропах скипидаром и сухой доской. Он спал прямо на полу в спальнике, варил себе гречку без масла и пил чай вкрутую.

Домовой сначала насторожился. Потом обрадовался — живая душа! Но радость быстро прошла. Григорий не пёк пирожки. Более того — он вообще не готовил ничего съедобнее, чем тюря из сухарей.

— Ах так? — прошептал домовой в первую же ночь.

И началось.

Утром Григорий не нашёл своих рабочих перчаток. Сунулся в сапог — а там прошлогодний лист и горсть земли. На следующий день исчезла закрутка для мёда. Потом — самая лучшая стамеска. А однажды Григорий проснулся от того, что русская печь сама собой загудела глухим басом, а дверцы её хлопали, как будто кто-то очень обиженный выходил из себя.

— Нечистая сила? — нахмурился Григорий, перекрестился и лег спать.

Он три дня ходил злой. Потом нашёл в кухонном шкафу странный клочок бумаги. Старый, в масляных пятнах, с торчащими нитками по краям. А на нём бабушкиным почерком было написано:

«Пирожки с картошкой. Тесто: мука, молоко, яйцо, дрожжи живы. Начинка: картошку сварить, лучок поджарить, перчик — обязательно. Печь в печи, чтоб дух шёл»

Григорий долго вертел бумажку в руках. Он не был дураком. Вспомнил пропавшие перчатки, хлопающую дверцу печи, уютное тепло, которое иногда разливалось по избе без всякой причины.

— А-а-а, — сказал он громко. — Понял. Соскучился по бабушкиной стряпне, старый хозяин?

В печи что-то согласно щёлкнуло.

И Григорий… научился стряпать. Первый блин вышел комом — пирожок развалился. Второй — подгорел. Третий получился кривым, но съедобным. На четвёртый раз Григорий уже не смотрел в рецепт. А на пятый — домовой сам открыл заслонку, чтобы жар лучше ложился.

И вот однажды утром Григорий положил на стол свежий пирожок, румяный, с тонкой корочкой, налил полный стакан молока и сказал:

— Угощайся, хозяин. Прости, что сразу не догадался.

В тот же день у него чудесным образом нашлись и перчатки, и закрутка, и стамеска — все лежали аккуратной стопкой на загнетке печи.

С той поры у них завелся порядок. Каждое утро Григорий оставляет на столе пирожочек и стакан молока. Домовой по ночам проверяет замки, подкидывает дровишек в печь, оберегает пчёл от мышей и даже подсказывает, когда дождь будет.

Дела у Григория пошли в гору. Хозяйство разрослось, пасека дала первый мёд, и в доме снова стало тепло и сытно. А по вечерам Григорий сидит у печи, жуёт пирожок и говорит в пустоту:

— Ну что, Кузьма? Ещё по одному?

И кто-то невидимый довольно вздыхает на лежанке.

Так и живут. Вдвоём. В старом доме, где всегда пахнет пирожками и добром.

Банник и непрошеный веник

После того как Григорий подружился с домовым Кузьмой, жизнь в старом доме наладилась. Пирожки пеклись каждое утро, молоко в стакане никогда не переводилось, и даже старые половики перестали сворачиваться по ночам.

Но в деревне, как известно, одним домом сыт не будешь. У Григория была баня. Старая, чёрная, сложенная ещё дедом Кузьмой из толстых брёвен, с низким потолком и каменкой, которая гудела, как живая. Баня топилась по субботам, и Григорий честно парился каждую неделю.

Однако последнее время что-то пошло не так.

Сначала ему показалось, что веник, который он оставлял на полке, к утру оказывается на полу, причём развёрнутым, будто кто-то им сердито махал. Потом вода в шайке стала холодной, едва он заходил в предбанник. А однажды Григорий открыл дверь и увидел, что все полки перевёрнуты вверх дном, а каменка вымазана золой.

— Кузьма? — спросил Григорий вечером, сидя у печи. — Это твои проделки?

Из-за трубы донеслось недовольное фырканье. Домовой показался на миг — лохматый, с торчащими ушами — и сердито затряс головой.

— Не моё, — прошелестело в ответ. — Это банник. Он у нас… с характером.

— С каким характером? — не понял Григорий.

Кузьма вздохнул, уселся на заслонку и начал рассказывать.

Оказывается, в каждой бане живёт свой дух — банник или банный дух. Не злой, но строгий. Он любит, когда пар идёт густой, когда каменка горячая, а главное, когда веник настоящий, берёзовый или дубовый, заготовленный по правилам: в середине лета, в сухую погоду, с молитвой.

А Григорий по незнанию купил в магазине веник, на нитках, с блестящей этикеткой. И принёс в баню.

— Он обиделся, — пояснил Кузьма. — Ты, говорит, веник непрошеный приволок. Чужеродный. С этикеткой! Это ж оскорбление.

— И что теперь делать? — растерялся Григорий.

— Извиняться. Истопить баню по-настоящему. И веник… — Кузьма замялся. — Веник тот сжечь при всём честном народе. То есть при мне и при нём.

В следующую субботу Григорий сделал всё, как велел домовой. Рано утром истопил баню — жарко, до треска в камнях. Налил три шайки холодной воды и одну горячей. А перед тем как зайти, положил на порог краюху ржаного хлеба с солью и кружку холодного, домашнего кваса.

— Банник-батюшка, — сказал он громко. — Прости меня, дурака. Веник тот я сожгу. А ты прими от меня угощение.

И тут же, на глазах у изумлённого Григория, краюха хлеба бесшумно провалилась сквозь порог, будто её кто-то утянул в подполье. Из-за двери бани донеслось довольное кряхтенье.

Григорий зашёл внутрь. Жар ударил в лицо, но это был правильный, родной жар. Он поддал на каменку — пар взвился белым облаком. На полке лежал настоящий берёзовый веник, которого там раньше не было. Старый, высушенный по всем правилам, пахнущий летом и лесом.

— Спасибо, — тихо сказал Григорий.

В ответ где-то под потолком весело скрипнула доска.

С тех пор Григорий бани не боялся. Каждую субботу они с банником парились в согласии. Григорий поддавал пар — банник добавлял жару. Григорий парился веником — банник следил, чтобы ни угар, ни сквозняк не залетели. А старый магазинный веник был торжественно сожжён в печи под одобрительное бормотание домового.

Иной раз соседские мужики спрашивали Григория:

— Чего это у тебя баня так хорошо топится? Дымок ровный, жар долгий.

А Григорий хитро улыбался в усы:

— Договорился, — говорил. — У каждого в бане должен быть свой дух, банный дух. Главное его уважать.

Подпольник

После того как Григорий подружился с домовым Кузьмой и банником, жизнь в старом доме потекла мирно и сытно. Пирожки пеклись каждое утро, баня топилась по субботам, и даже мыши обходили стороной амбар, потому что Кузьма строго следил за порядком.

Но был в доме одно место, куда Григорий долго не заглядывал. Погреб.

Старый, глубокий, с земляным полом и низким сводом. Ещё дед Кузьма вырыл его когда-то, когда дом только ставили. В том погребе хранились соленья, квашеная капуста, мочёные яблоки и бочонки с мёдом. Бабушка каждую осень спускалась туда с фонарём и приговаривала: «Ну, хозяин, не серчай, я ненадолго».

Григорий же погребом долго не пользовался. Банки стояли пустые, полки покосились, а в углу наросла какая-то странная плесень — не чёрная, а серебристая, будто паутина. Но однажды он решил: надо наводить порядок. Картошку в сени не складывать, нужен хороший погреб.

Взял он в субботу фонарь, спустился по скрипучим ступеням. Ступени были старые, каждая со своим голосом: одна вздыхала, другая ойкала, третья стонала, будто живая. Григорий чихнул от пыли, посветил в угол — и замер.

В дальнем углу погреба сидел кто-то маленький, сгорбленный, весь в серой шерсти, с длинными ушами и глазами-угольками. Он сидел на полупустом мешке с картошкой, а в руках держал свечу.

— Ты кто? — спросил Григорий, хотя в деревне уже знал, что в погребах живут свои хозяева.

— Подполник я, — всхлипнул маленький. — Подпольный хозяин. Только меня все забыли. Домового ты кормишь, банника задабриваешь, а про меня ни разу не вспомнил. И солений нет, и капустой не пахнет, и мочёных яблок… — он разрыдался ещё сильнее.

Григорий почесал затылок. Действительно, забыл. А что с погребного хозяина спрос? Без уважения он начнёт банки бить, соль отсыревать, картошку гноить.

— Не плачь, — сказал Григорий. — Исправлюсь. Что ты любишь?

Подполник вытер нос рукавом (серым, в заплатках) и подумал.

— Ржаной сухарь с солью. И чтобы в углу всегда стояла плошка с чистой водой. И раз в месяц — ложка мёда. И ещё… — он замялся. — Чтобы на полках порядок был. Я сам расставлю, мне можно.

— Договорились, — кивнул Григорий.

Вернувшись в избу, он наломал в миску ржаных сухарей, посыпал крупной солью, поставил у входа в погреб. Домовой Кузьма сидел на печи, хитро щурился.

— Справишься? — спросил он. — Подполник — он обидчивый. Зато если подружиться, у тебя самый лучший погреб во всей деревне будет.

— Справлюсь, — уверенно сказал Григорий. — Не первый год за столом сижу.

И действительно. Через неделю Григорий спустился в погреб — и не узнал его. Банки стояли ровными рядами, будто солдаты на параде. Полки были протёрты от пыли, а серебристая плесень исчезла. В углу аккуратно лежали три мешковины — видно, Подполник себе подстилку сделал. И пахло в погребе не затхлостью, а сушёными травами и яблоками.

На полке, где Григорий оставил сухари, лежал гостинец обратно: маленький сушёный гриб и три рябиновые ягоды, нанизанные на соломинку — бусы такие.

— Это тебе, — раздалось из угла. — От меня. Чтобы дом хранил.

Григорий взял бусы, улыбнулся и повесил их над дверью в кухне — на добрую память.

С тех пор погреб у Григория стал знаменитым на всю округу. Картошка не гнила, капуста хрустела, а банки с соленьями никогда не бились сами собой, даже если Григорий ставил их неловко. Подполник следил за порядком, а по ночам иногда напевал под нос старую-престарую песню, которую знал ещё дед Кузьма.

Соседи завидовали:

— Григорий, ты колдовство знаешь?

А Григорий усмехался:

— Нет, — говорил. — Просто со всеми своими в ладу живу. И с домовым, и с банником, и с подпольным хозяином. Каждому — уважение. И тогда любое дело спорится.

Коряга

После того как Григорий подружился с домовым, банником и Подпольником, жизнь его стала спокойной и сытной. Пирожки пеклись сами собой (почти), баня давала жар без угара, а в погребе даже самая капризная капуста хрустела как молодая.

Но был на участке Григория угол, который он обходил стороной. Старая яблоневая роща за огородом. Яблони там росли кривые, старые, с корой, похожей на морщинистую кожу. А в самой глубине рощи лежала коряга. Огромная, корявая, похожая то ли на зверя, то ли на сгорбленного старика. Григорий всё хотел её выкорчевать и пустить на дрова, но всякий раз, как брался за топор, что-то его останавливало.

То топор затупится ни с того ни с сего. То рука задрожит. То солнце вдруг спрячется, и станет в роще темно, хоть глаз выколи.

— Не тронь, — сказал как-то Кузьма, сидя на печи и жуя пирожок. — Это лешего место.

— Какого лешего? — не понял Григорий. — У меня не лес, а сад. Яблони старые, но свои.

— А вот и нет, — вздохнул домовой. — Раньше здесь лес был. Сосновый, дремучий. Потом люди вырубили, сад посадили. А леший остался. Он теперь в этой коряге живёт. И не любит, когда его беспокоят.

Григорий хмыкнул. Он в леших не очень верил — слишком практичным был. Но корягу пока решил не трогать.

А тут как раз весна пришла. Григорий задумал рощу расчистить, старые яблони подрезать, а на месте коряги новую грядку разбить — под укроп и петрушку. Взял он бензопилу, надел перчатки, позвал соседа в помощь. Сосед, мужик деревенский, бывалый, как увидел, куда Григорий собрался, перекрестился и ушёл.

— Сам, — говорит. — Не пойду я туда. Там нечисто.

— Эх вы, — сказал Григорий. — Тьфу.

И пошёл один.

Утро было ясное, солнечное. Григорий подошёл к коряге, примерился. И вдруг коряга… вздохнула. Глубоко, гулко, как живое существо. Григорий отшатнулся. Из-под коряги полезли корни, длинные, мохнатые, и начали медленно обвивать его сапоги.

— Ах ты, — сказал Григорий и дёрнул ногой.

Корни сжались сильнее. А из самой коряги показалось лицо. Старое, морщинистое, с глазами зелёными, как весенняя листва. И голос, скрипучий, как сухой сук:

— Ты чего, человече, мою корягу трогаешь? Я тут двести лет сижу. Ещё при царе Горохе тут лес был. А вы всё сад, сад… Яблони ваши мне бок колют.

— Так это ж моя земля, — сказал Григорий, стараясь не показывать страха. — Я купил.

— Земля ничья, — проскрипел леший. — А коряга — моя. Уходи по-хорошему.

Григорий хотел возразить, но тут из дома прибежал Кузьма. Маленький, лохматый, взъерошенный. Встал между Григорием и лешим, топнул ногой.

— Леший, — сказал строго. — Ты зачем моего человека обижаешь? Мы с ним в ладу живём. Пирожками делится. И тебя бы угостил, если б ты не прятался.

Леший удивился. Высунулся из коряги повыше, носом повёл.

— Пирожками? — переспросил он. — С чем?

— С картошкой, — сказал Григорий, наконец догадавшись. — И с грибами. Я и тебя могу угостить. Только корягу убери, а? Мешает она.

Леший подумал. Помолчал. Потом корни свои убрал, лицо спрятал обратно в корягу, но из-под неё донеслось:

— Ладно. Корягу я закопаю. Но место моё оставь. Пусть там крапива растёт. Я крапиву люблю. И пирожок клади раз в неделю. У старой яблони, что кривее всех.

— Идёт, — сказал Григорий.

На следующее утро он отнёс под старую яблоню свежий пирожок, стакан молока и горсть сушёных грибов — лешим грибы, как выяснилось, тоже нравились. Коряги на месте не оказалось. Будто её вовсе не было. Земля была ровная, чёрная, и только один маленький пенёк торчал посредине — похожий на нос.

Григорий пенёк трогать не стал. Огородил место низким плетнём, посадил вокруг крапиву — как просили.

С тех пор леший из рощи не вылезал. Иногда по ночам, если Григорий сидел на крыльце с чаем, слышал он в роще шорох и скрип. Это леший ходил между яблонями, проверял, все ли в порядке. Птичьих гнёзд не трогал, яблоки не воровал, а даже наоборот — по утрам Григорий находил под той самой кривой яблоней лукошко лесной земляники.

«Гостинец», — понял Григорий и улыбнулся.

И жили они теперь вчетвером: Григорий, домовой Кузьма, банник, Подпольник и леший. Дружно. Сытно. По-деревенски.

Тот кто в колодце живет

После того как Григорий подружился с лешим, дела его шли всё лучше. Пчёлы давали мёд густой и прозрачный, куры неслись даже зимой, а в огороде всё росло так буйно, что соседки качали головами: «Не иначе, заговорённое».

Но был на участке Григория один предмет, который он использовал каждый день, но ни разу не задумывался — а кому там, внутри, может быть одиноко?

Колодец.

Старый, глубокий, выложенный из бревен ещё дедом Кузьмой. Вода в нём была холодная, чистая, как слеза. Григорий каждое утро опускал ведро, набирал две бадьи — себе и скотине — и шёл по делам. И никогда не заглядывал в глубину подолгу. А зря.

Потому что в каждом старом колодце живёт водяной. Не тот, что в реке или озере — тот большой и важный. А колодезный. Скромный, тихий, но с большим сердцем. Любит он, когда вода чистая, когда ведро опускают бережно и не бьют о стенки. А ещё любит слушать, что люди говорят над колодцем. Потому что он одинок.

И вот однажды утром Григорий опустил ведро, а оно… не набралось. Пустое вытащил. Опустил ещё раз — снова пустое. Будто кто-то на дне ведро переворачивает.

— Кузьма! — позвал Григорий.

Домовой появился на срубе колодца, свесил лохматую морду вниз, прислушался.

— Водяной обиделся, — сказал он. — Ты когда последний раз его угощал?

— Чем угощать-то? — удивился Григорий. — Он же в воде живёт.

— А вот и нет. Он живёт в глубине. И любит, когда ему кидают в колодец краюху хлеба с мёдом. Или горсть гороха. Или просто доброе слово. А ты молчишь. Ведром гремишь. Даже «спасибо» не говоришь.

Григорий застыдился. И правда — ни разу. Воду берёт как должное, а тому, кто эту воду хранит, — ни спасиба, ни пирожка.

Сел он на лавку у колодца, свесил ноги и сказал в темноту:

— Эй, хозяин колодезный. Прости меня. Не знал я про тебя. Что ты любишь?

Из глубины донёсся тихий всплеск. А потом — голос. Глухой, как вода в бочке, но добрый:

— Горох люблю… Мочёный. И чтобы тишина была. И чтобы не бросали в меня вёдрами. Больно ведь.

— Обещаю, — сказал Григорий. — И горох принесу. И краюху с мёдом. И ведро буду опускать медленно.

Из колодца выдохнуло влажной прохладой, и ведро, которое Григорий опустил в третий раз, набралось до краёв — даже с горкой. После вылез водяной, показался на минутку, улыбнулся и ушел на дно.

С того дня у Григория появился новый ритуал. Каждую пятницу он приносил к колодцу горсть мочёного гороха, краюху свежего хлеба, намазанную мёдом, и всё это осторожно опускал в ведре на полпути — сам водяной забирал, когда никто не видел.

А по утрам, набирая воду, Григорий всегда говорил:

— Здравствуй, хозяин. Спасибо за воду.

И вода в колодце сделалась не просто чистой — а сладковатой на вкус, будто из родника. И даже в самую жаркую засуху, когда у соседей колодцы пересыхали, у Григория было полно воды.

Соседки шептались:

— Колдует Григорий, точно колдует.

А Григорий усмехался в усы:

— Нет, — говорил. — Просто вежливость. Вода вежливость любит.

А как-то ночью ему приснился водяной. Маленький, весь из зелёной тины, с глазами-каплями. Поклонился и сказал:

— Спасибо тебе, Григорий. Ты один про меня вспомнил. А я тебе секрет открою: у твоей старой яблони, под корнями, ключ есть. Если раскопаешь — второй источник будет. Для полива.

Григорий проснулся, пошёл к яблоне, разгрёб землю — и правда, забила из-под корней тонкая струйка. Чистая, холодная.

Так у него появился второй источник. Для питья. А старый так и остался для скотины и поливу. И каждое утро Григорий здоровается с водяным и кладёт гостинец.

И водяной больше не обижается.

Хозяин двора

После того как Григорий подружился с водяным, в доме и вокруг него стало так хорошо, что хоть городским туристам экскурсии води. Пирожки на столе, мёд в кадке, вода в колодце сладкая, в бане жарко, в погребе порядок, а в старой роще даже крапива росла шелковистая — леший постарался.

Но оставалось одно место, которое Григорий никак не мог привести в порядок.

Двор.

Не огород и не дом, а пространство между ними: сарай, навес, поленница, старый вольер для кур и будка, в которой давно никто не жил. Там вечно валялись грабли, перевёрнутое корыто, ржавая лейка и какие-то верёвки, которые «вдруг пригодятся». Григорий всё руки не доходили навести порядок.

А по ночам во дворе кто-то ворчал.

— Кто там? — спросил однажды Григорий у Кузьмы.

Домовой скосил глаза в сторону двери и тихо сказал:

— Дворовой. Он за порядком во дворе следит. Вернее, следил бы, если б порядок был. А у тебя — бардак. Он уже неделю как переехал жить под старое корыто, потому что больше некуда. И очень сердит.

— Дворовой? — удивился Григорий. — А чем он отличается от тебя?

— Я — домовой, — гордо сказал Кузьма. — Я в доме хозяин. А он — во дворе. Мы братья, но каждый своё место знает. Только он теперь места своего не видит — всё завалено хламом.

Григорий вздохнул. Правда, бардак. Он вышел во двор, обвёл глазами горы полезного хлама и сказал в пустоту:

— Дворовой, выходи. Поговорим.

Из-под корыта показалась сначала лапа — корявая, в перьях и соломе. Потом нос — крючком, как у старого филина. Потом глаза — жёлтые, недовольные.

— Чего тебе? — проскрипел Дворовой. — Порядок наводить будешь или так и будешь грабли на грабли кидать?

— Буду, — сказал Григорий. — Только скажи, как тебе угодить.

Дворовой вылез из-под корыта, отряхнулся. Ростом он был небольшого, но важный, солидный. На шее — обрывок веревки вместо галстука.

— Первое, — начал он, загибая пальцы. — Убрать весь хлам. Грабли повесить на стенку. Лейку — в сарай. Корыто выбросить, оно дырявое. Возле крыльца прибраться, траву сухую сжечь.

— Понял, — кивнул Григорий.

— Второе. Починить будку. Я там хочу жить, а не под корытом. В будке должно быть сено и старая тряпка — мягкая.

— Сделаю.

— Третье. Каждое утро — горсть зерна у порога. И чтобы ни одна курица туда не лезла. Это моё.

— А четвёртое? — спросил Григорий.