- -
- 100%
- +
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Хотел бы я сказать, что она ушла тихо. Только нет, это случилось не так. Она кричала так громко, как только может кричать молодая девушка, попавшая в западню. Этот крик уже давно отпечатался у меня в мозгу как мелодия, которую против своей воли заслушиваешь до дыр и потом напеваешь неожиданно для себя в самом неподходящем месте. К ее крику я привык, я его принял и осознал как часть себя в это нехорошее время. С тех самых пор, как мы пришли на прием к ортопеду с жалобой на непрекращающиеся боли в области поясницы, с тех самых дерьмовых пор, когда я впервые в жизни услышал слово остеосаркома. Именно в тот день впервые, уже дома, я в первый раз услышал, как она кричит, от боли и бессилия, от чего-то еще, ведомого только ей. Тот первый крик наводящейся пулей разнес мои мозги, мой такой идеальный мир вздрогнул и осыпался на пол, унося в потоке затухающих осколков мои мечты, мои надежды, которым никогда не суждено было сбыться. Я, не помня себя от ужаса, бежал в комнату, где на ламинате корчилась от боли она, обнимал ее прямо там, лежа на полу. Ее тело вдруг стало необъяснимо сильным, я чувствовал, что не могу выпрямить ее, поэтому просто соскоблил ее с пола и накрыл своими руками, будто это могло ее защитить от этого дня и всего того, что готовил нам день грядущий. Она всегда была бойцом, она всегда умела и где-то даже любила терпеть боль. Она никогда не показывала мне, как ей больно на самом деле, что в итоге и завело нас в терминальную стадию, и этот крик на полу в комнате, он, конечно, был и про это тоже: про то, что все можно было изменить в свое время. Я держал ее, сведенную судорогой и отчаянием, ее волосы пахли прежней Кирой – но чертов крик уносил Киру от меня. Да, ее звали Кира, и мы поженились два года назад.
Я слышал этот крик много раз, я отчетливо научился ощущать в нем нотки ужаса, борьбы, отчаяния, злобы, а иногда – волю к жизни и какой-то внутренний свет. Но в этот раз крик был совсем другой, я долго не мог понять, что это за звук, пока не осознал, что это был вовсе не крик. Это был выдох. Громкий, протяжный выдох, после которого наступила тишина. Санитары и врачи продолжали забегать и выбегать из процедурной, но кто-то невидимый сверху нажал кнопку «mute» – и вдруг мир перестал издавать звуки. Дверь открывалась бесшумно, туфли санитаров беззвучно скользили по безучастному кафельному полу, крики застывали на губах людей и более не покидали их суетящихся тел. Потом, через какую-то сотню лет, когда я успел уже столько раз состариться, умереть, родиться и снова состариться, проживая каждую новую жизнь с моей женой, ко мне вышел молодой врач и начал говорить про мою Киру, которой больше нет. А я удивленно смотрел на его руки, на удивительной красоты пальцы, которые должны были бы нажимать на клавиши лучших роялей мира, ласкать лоно самых дорогих актрис, но почему-то выбрали копаться в чреве человеческих тел. Я смотрел на них завороженно и даже с некоторым благоговением, потому что никогда в жизни я не видел настолько красивых пальцев.
А потом пальцы исчезли, запустился калейдоскоп картинок, на которых я находил себя, родственников, близких и знакомых и обычных людей, которые просто должны были делать свою работу. Священник крестил, мужики копали. Звук так и не включили, я не слышал их слов, если кто-то из них плакал – этого я не слышал тоже.
А потом за неуплату отключили цвет. Я попал в черно-белую квартиру, где на электрическом камине стояла наша фотография, где терся о ногу кот, который не всегда был черно-белым, и где все пахло Кирой, других запахов здесь не существовало.
Я, конечно, напился. Напился ровно так, как любила и всегда учила меня Кира. Пей чаще, пей меньше. Чем чаще ты пьешь – тем ты счастливее, Лёшик.
Лёшик – это я, если вы еще не поняли.
Я выпил 0,7 односолодового виски, который берег на нашу годовщину. Это оказался очень хороший виски, и я немножко порадовался, что она бы обязательно оценила это: солено-торфяной алкоголь мог бы немножко, хотя бы на время, забрать из нее боль, и мы бы провели вечер нашей встречи ровно так же, как мы его провели в первый раз – пьяными, смешными и, как я понял уже впоследствии, бесконечно счастливыми. Эти мысли, вкупе с более чем приличной для меня дозой выпивки, вышвырнули меня на улицу, в мерзкий, хлюпающий какими-то своими собственными разочарованиями март, протащили за шкирку по Ломоносовскому проспекту, ткнули носом в дремлющий МГУ, намочили штанину в фонтане, и лишь когда мне показалось, что я окончательно сбился с пути и не ведаю цели, вытолкнули на Воробьевы горы. Я оперся на железные перила ограждения: впереди сутулилась Москва-река, за ней шепталась Москва без реки. Лужники, переливаясь, будто подмигивали: ну чего, смогёшь?
Я, конечно, смог. Ну, вернее, я попытался. Впереди была не ахти какая высота, но по моим прикидкам должно было хватить. Я залез на перила и, как канатоходец, максимально грациозно (или мне так почудилось в тот момент) разогнулся, продолжая балансировать всем телом. Волна какого-то исконно-древнего могущества пронзила мне позвоночник, я ликовал, я чувствовал себя сверхчеловеком из фантастических вселенных. На пике своего совершенства я вскинул руки, чтобы упасть в объятия вечности – и упал. Но вечность потянула меня назад, на асфальт тротуара смотровой площадки. Вдруг все вокруг сделалось каким-то ватным и нереальным, я лежал на земле и глядел на табло цифровой рекламы напротив. Там обещали концерт довольно уже поиздержавшейся певички Наташи, потом приглашали на отдых на курорты Калининградской области, потом предлагали подписать контракт. Я не успел понять, с кем именно нужно подписать контракт, я был готов это сделать, но мне снова показали постаревшее лицо певички, а после снова Калининград. А потом я провалился в какое-то липкое небытие, где я бежал по Лужнецкому мосту, из реки за мной тянулись щупальца жуткой певички, а на самом краю его – там, где спрут не смог бы меня достать – меня ждала Кира. Она звала меня, она просила не оставлять ее одну.
Потом снова начались картинки, какой-то прохожий меня вел, мы говорили про Киру и певичку, мне кажется мы снова пили. А еще я запомнил суровый профиль МГУ, который в свете луны казался школой волшебников из детской сказки.
Проснувшись, я с удивлением уставился в потолок. Это был все тот же черно-белый не сильно выделяющийся изяществом натяжной потолок, но я мог абсолютно точно констатировать, что это был потолок моей квартиры. Где я совершенно точно не чаял очутиться после событий вчерашнего вечера. Голова раскалывалась на тысячи маленьких кричащих я, у меня не было планов на жизнь, на день, на час, даже на минуту, которая вот-вот уже начнется. Мир сделал то, что луна никогда не позволяет себе сделать по отношению к земле: он обернулся ко мне своей обратной стороной – и, как не силился, я не мог найти в этом мире хотя бы одно место, где мне было бы место. Дома не было кофе. Дома не было аспирина. Киры тоже не было дома.
Я, наспех одевшись в умеренно свежие одежды, выбежал на улицу. Мир, лишившись красок и звуков, вывернувшись на изнанку, приветствовал меня, салютовал мне, изрыгая тела людей из вагонов наземного транспорта, обнимал меня объятиями мартовской ледяной измороси, он любил меня, как отец-спартанец любит своего младшего слабого сына по дороге к бездне. Я принял единственно верное, на мой взгляд, решение, которое мог принять: я отправился в то место, где я появился как я, где мне всегда. ВСЕГДА. Мне всегда было место там. Я отправился на работу.
Итак, теперь вам нужно узнать о Лёшике еще кое-что интересное. Я шеф-повар ресторана, именно там я тружусь уже много лет, не без успеха, что скрывать. Без лишней скромности. Я прошел путь от тестомеса, где восемнадцатилетним мальчишкой пытался скармливать муку, яйца и молоко ненасытному жерлу машины. Дальше были: помощник в горячем цехе, повар горячего цеха, су-шеф. Этот путь уложился в четыре года, и следующие двенадцать лет – прекрасных, ответственных, насыщенных смыслом и чувством двенадцать лет – я провел уже в ранге отца всех процессов на кухне. Это было мое призвание, я этого никогда не скрывал ни от себя, ни от окружающих. И хоть кругозор моих кулинарных образов был довольно узок и ограничивается, пожалуй, только рамками «Книги о вкусной и здоровой пище», которую я впитал с молоком матери и которую впоследствии получил от нее в день смерти в мои неполные семнадцать – вряд ли в этом мире жил человек, который смог бы сварить борщ вкуснее, чем это делаю я. Без ложной скромности.
Довольно серьезным испытанием обернулась моя попытка пройти путь в несколько кварталов, через все эти бессмысленные светофоры и взгляды прохожих, тоже светивших, кто зеленым (мол, клевый прикид, чувак!), кто желтым (смотри, далеко ты в таком виде не уйдешь). Что мне семафорили красные прохожие, я понял уже когда попал в кафе и попытался приступить к трудовой деятельности. Сначала на меня обрушился шквал каких-то совершенно неуместных увещеваний в стиле, что мне нужен отдых, хотя я был уверен в обратном и игнорировал их. Поскольку они были слишком навязчивы, мне пришлось пойти на хитрость и разбить об пол трехлитровую банку с маринованными огурцами. Это возымело свой эффект. Как я и подозревал, огурцы красиво рассредоточились по кухне, чередуясь с листами черной смородины и хрена, кухня приобрела довольно необычный, но нарядный вид. Любуясь красотой, которую сам создал, я пропустил силовой прием от су-шефа Никиты. Обычно мое джиу-джитсу всегда было значительно лучше его дзюдо, но в этот раз я проморгал. Никита перевел меня в партер и через какое-то время, благодаря стараниям Мариши из холодного цеха, оставшейся неравнодушной ситуации, я оказался лежать мордой в пол со связанными за спиной руками.
Потом я сидел в кабинете хозяина ресторана – большого сибирского мужика Сергея Николаевича, угрюмо смотрел в пол, все еще связанный. Поверх головы Сергея Николаевича на меня скалилась волчья пасть зверя, убитого когда-то хозяином местных харчей, сделанная настолько натурально, что мне приходилось сосредотачиваться, чтобы понять, кто именно из них двоих на меня скалится. Хотя внешне Сергей Николаевич выглядел довольно спокойным.
– Как прошли похороны? – он скомкал бумагу, которую пристально разглядывал до этого, и бросил ее в мусорное ведро под ногами.
– Нормально, – немного промедлив, ответил я. – Лучше, чем когда хоронили маму. Тогда дождь шел стеной с утра и ее не могли закопать, гроб плавал в яме. Песок накидывают сверху – а все вниз, в омут уходит. То, как он плавал, пока вода не ушла, всех ввергло в какую-то истерику, а мне показалось это просто мама не хотела уходить от нас.
После мы оба погрузились в молчание на некоторое время.
– Теперь, к счастью, ничего подобного не случилось? – видно было, что Сергей Николаевич пытается подбирать слова.
– Теперь нет. Кира хотела уйти.
Сергей Николаевич, помолчав, кивнул. Начал неторопливо разбирать пачку бумаг, лежавшую в органайзере рядом с ним. Потом отодвинул пачку, вдруг резко подался вперед, и, обняв огромной ручищей мою шею, прижал к себе, заставив мое связанное по рукам тело безвольно заползти на стол. Так мы продолжали какое-то время, и мне казалось, что Сергей Николаевич беззвучно плакал.
Мы вернулись в исходные состояния также быстро, как и потеряли их. Я смотрел на грязные носки своих светлых кроссовок, не в силах поднять взгляда на хозяина ресторана, думая о том, как же я мог за сутки превратить обувь в это. Первым прервал молчание Сергей Николаевич:
– Алексей. Лёша. Ты же как сын мне, – меня не подводили ощущения, он действительно плакал, – я тебя еще таким помню. – Он показал расстояние от пола, которое никак не коррелировало с ростом человека в восемнадцать лет и продолжил:
– Мы небольшой ресторан, не хватаем с неба звезд Мишлена, но у нас есть свой стиль, у нас есть свой зритель, и это твоя заслуга, Лёша, прежде всего. Двенадцать лет назад мы были забегаловкой, пельменной – теперь мы весим гораздо больше, все мы. Это заслуга всех нас, до единого, но это все благодаря тебе, Лёш. Я никогда не скрывал, как люблю тебя, ты давно уже стал мне родным. То, что я поверил в тебя когда-то – это мое самое мудрое решение в моей жизни, а я их принял не мало. И вот теперь я гляжу на тебя, с расквашенным лицом, со связанными за спиной руками, – он на мгновение замолчал, прокручивая золотую печатку с фианитом на пальце. – Ты и сам понимаешь, что, если я позволю тебе работать сейчас, все наши года пойдут прахом. Это Москва, мы поднимались двенадцать лет, упадем за двенадцать часов.
Я изобразил вялое сопротивление на лице, понимая, что этот старый волк говорит ту самую правду, которую я сам сказать себе боюсь.
– Тебе нужен отпуск, я даю тебе отпуск. – Он увидел, как я попытался распрямиться в попытке возражать, и моментально пресек ее тоном, который выбирал очень редко, но который всегда сам говорил за себя: – И это то, что я не собираюсь с тобой обсуждать, Алексей. Точно не сегодня!
Он подошел к стене напротив окна, где рядом с полками со всякой птичьей таксидермией весела политическая карта мира с воткнутыми флажками успешных охот Сергея Николаевича. Молча поглядел на сборную стран мира, немного подумал и предложил:
– Бали. Все за счет заведения. Ты уже несколько раз заработал на этот отпуск.
Я же, не отрываясь, смотрел на полку с мертвыми птицами. Представители хищной пернатой фауны со всех концов мира смотрели на меня своими пустыми глазами-бусинами и в их хищной грации, запечатленной мастером, на самом деле не осталось ничего живого. Но меня завораживала сова, которая сидела с краю стеллажа и, в отличие от остальных хищников, смотрела на стену с картой, а не в сторону противоположного окна.
– А куда смотрит сова? – спросил я и, когда понял, что хозяин этого мертвого зоопарка не понимает, о чем речь, кивком головы указал в сторону стеллажа.
– А хер его знает, – честно ответил Сергей Николаевич, – наверное, когда уборщица протирала пыль, случайно подвинула.
– И все же, куда она смотрит? – я настаивал, меня отчего-то захватил этот момент, я почувствовал небывалый прилив сил. Я с трудом поднялся со стула и встал рядом с Сергеем Николаевичем.
– А хер его знает, – снова произнес владелец ресторана, и могло показаться, что мы проходим снова и снова одни и те же станции на нашем маршруте. Но это было не так. – Куда-то в Европу, в северную что ли.
Он взял линейку, самую большую, которой, естественно, не хватило для того, чтобы достичь карты. Поэтому он проложил расстояние от воображаемой точки, оставленной этой же линейкой в прошлом, и уперся в карту.
– Польша, – грустно констатировал он. – Лично я не советую тебе ехать в Польшу здесь и сейчас.
Я смотрел на карту, и мой взор прояснился. Я вспомнил щупальца певички Наташи и контракт, который так и не успел подписать. Я смотрел на карту и ясно видел, где я должен был оказаться.
– Развяжите меня, пожалуйста, – сказал я с какой-то потрясающей для последних суток ясностью в голове. – Я еду в Калининград.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Билеты были куплены на утро следующего дня. Кота я пристроил у Маришки, больше в этой жизни мне не за кого было отвечать. Я закрыл дверь черно-белой квартиры и отправился по дорожке из желтого кирпича, которая, как мне казалось, должна была привести меня в место, где мне было место.
Храброво, небольшой уютный аэропорт, после Домодедово казавшийся игрушечным, встретил меня ясным солнечным утром, выгодно контрастирующим с промозглой слякотью последних дней моего пребывания в Москве. Я уместился на заднем кресле сетевого такси, и мы помчались прочь от здания аэровокзала. Мимо мелькали живописные пейзажи пригорода Калининграда: ухоженные поля, ожидающие первых посевов; деревья, как часовые стоящие вдоль дороги, ожидающие первую листву. Все вокруг меня чего-то ждало, оно замерло в ожидании чего-то важного для себя, и не было никаких сомнений в том, что оно дождется обещанного. Чего ожидал я? Что мне обещано? Зачем я здесь?
Что-то выдернуло меня из этих мыслей, я не сразу сообразил, что это был таксист, который какое-то время уже пытался со мной разговаривать.
– Что вы сказали, простите? – спросил я, не очень довольный внезапному вторжению.
– Я говорю, первый раз у нас? Вы так внимательно все разглядываете, – пожилой кавказец криво ухмыльнулся, изображая участие.
– В первый, да. – Пожалуй, я переигрывал с небрежностью в голосе, давая понять, что разговор этот меня не очень интересует.
Водитель такси, кажется, не очень разбирался в невербальных сигналах речи, мой ответ его как будто даже подбодрил:
– Вы знаете, здесь замечательно. – продолжил он. Потом, чуть помедлив, добавил, – Есть конечно свои нюансы, как и везде. Но в целом замечательно! Я здесь уже третий десяток лет, думал приеду на заработки, а в итоге перевез сюда всю свою большую семью, построил дом, теперь нянчу внуков. Кто-то просто едет увидеть море, кому-то нужна работа. Найти любовь, наконец, почему нет?
– У меня есть работа, – в моем тоне неожиданно для самого меня зазвенели металлом нотки негодования, – и любовь мне не нужна.
И увидев, что таксист открывает рот, чтобы возразить, тут же добавил:
– Если это возможно, могли бы мы оставшийся путь провести в тишине?
Таксист пожал плечами, пробормотав: «Чудак человек, всем нужна любовь», – но остаток пути мы действительно проехали молча. Я чувствовал в равной мере облегчение от воцарившейся тишины и неловкость за тон своих последних слов, к которому я и сам не привык. Поэтому, когда мы прибыли на место, я расплатился с шофером чуть более щедро, чем предполагалось. Кавказец кивнул, молча козырнул двумя пальцами, и мы расстались.
Поселился я в гостинице в очень уютной части города, недалеко от исторического района Амалиенау. Окна моего номера выходили на зоопарк, один из старейших в России, посещение которого, впрочем, не входило в мои планы: я не очень переношу вид животных в неволе.
Приняв душ, я распаковал вещи, оделся по погоде и через несколько минут уже стоял снаружи отеля, озираясь по сторонам в поисках заведения для завтрака. Вариант бара при гостинице я отмел сразу же – это было явно заведение, специалитетом которого было уютно провести вечер и встретить утро, но не более того. Пройдя чуть дальше вдоль проспекта в сторону Амалиенау, я наткнулся на кафе с немного назойливым, но в целом симпатичным названием, намекающим на французскую кухню, и решил дальше не испытывать судьбу.
В кафе царила атмосфера сдержанного классицизма с легким налетом постмодерна в виде ходильных витрин, конвектомата и еще нескольких атрибутов оборудования кухни, содержащихся в самом центре зала. Деревянная ротанговая мебель, большие панорамные окна с живописным видом на историческую застройку, много света и зеркал. Обстановка казалась подходящей, чтобы начать здесь новый день. Официант в строгом подал меню, я принялся его изучать, но мысль скакала по аппетитным картинкам, и я никак не мог сосредоточиться на описании. Я вспомнил, как мы с Кирой, с которой познакомились той самой ночью, встречали рассвет в небольшом кафе на окраине Москвы. Я глядел на одинокий листик меню, в котором было не больше десятка позиций, я был все еще прилично пьян и не мог понять, чего же мне сейчас хочется больше. А Кира смотрела на меня своими большими, немножко сумасшедшими после бессонной ночи глазами, потом вырвала листок у меня из рук, вручила его официанту и, подавшись вперед, вцепилась в него своим бешеным взглядом:
– Несите все! – Потом расслабленно откинулась на диванчик и добавила, блаженно улыбаясь, – И колу. Много колы.
За три года, что нам было отмеряно, она бывала настолько разной, умела носить в себе столько разных Кир, но ту самую первую Киру, которая, приблизившись, смотрит в глаза ошарашенному официанту, я запомнил вперед всех остальных.
– Просто возьми балтийский завтрак.
Поскольку я в этот момент думал о Кире, это было произнесено именно ее голосом, но я был уверен, что она никогда ничего подобного мне не говорила. Я удивленно поглядел по сторонам. Продавец-кассир и несколько официантов копошились за холодильной стойкой-раздачей, не обращая на меня никакого внимания. Справа, у довольно толковой имитации камина, сидела девушка с ноутбуком и что-то увлеченно печатала, тоже как будто бы не обращая внимания на мою персону. Рядом с ноутбуком стоял фотоаппарат с увесистым объективом. Больше посетителей в столь ранний час в кафе не было. Я сделал над собой усилие и осторожно спросил в сторону камина:
– Простите?
Девушка какое-то время продолжила печатать. Потом, судя по выделяющемуся каким-то внутренним ликованием удару по клавише «Enter», видимо закончила абзац и посмотрела на меня. На вид ей было лет двадцать пять: небольшое круглое лицо, ухоженное, с простым, но искусным макияжем; цвета болотной тины глаза с небольшими стрелками по бокам. Темно-каштановые волосы уложены в игривую, чуть взъерошенную пикси, не заходящую ниже ватерлинии аккуратных ушей. Глядя на нее, трудно было избавиться от ощущения, что вот-вот в кафе зайдет Грегори Пек – и они вдвоем отправятся кататься на совершенно невероятно как дожившим до наших времен мотороллере Vespa по улицам Калининграда, а я так никогда и не узнаю, было ли это все со мной в реальности, или это были шутки моего уставшего разума.
– Возьми балтийский завтрак, – теперь уже абсолютно точно повторила она. – Ты явно не местный, а еда – это очень хороший проводник в незнакомую среду.
Она улыбнулась и добавила:
– Еда и выпивка – наши лучшие друзья! Но для последней, пожалуй, еще слишком ранний час. Посему ограничься завтраком и чашечкой эспрессо, который тут весьма неплох.
И она отсалютовала мне маленькой фарфоровой чашечкой, сделав небольшой глоток.
Я совершенно растерялся, и, пока думал на тем, чтобы что-то по возможности остроумно ответить, ко мне подошел официант и принял заказ. Незнакомка у камина продолжила самозабвенно стучать по клавишам ноутбука, кажется напрочь забыв о моем существовании. Я бросал на нее взгляды лишь изредка, коротая оставшееся время в телефоне, бездумно и безвольно листая ленту совершенно неинтересных мне новостей неинтересного мне мира неинтересных мне людей. С большим облегчением я встретил появление официанта, выставившего передо мной большое блюдо с завтраком и на контрасте – такую маленькую чашечку эспрессо, а также стакан воды. Первым делом я убедился, что эспрессо действительно был отменным, а значит, в целом незнакомке можно продолжить доверять.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.