Загадывая желания

Глава 1. Тот, кто приходит на зов

Бронхит пришёл в середине сентября, когда листва за окном ещё только начинала желтеть, а воздух пах прелыми яблоками и дымом от соседской печи. Михаилу было семь, и он лежал в постели уже четвёртый день, глядя в потолок, по которому ползла тонкая трещина — от угла к люстре, словно маршрут муравья на бабушкиной карте.

Болезнь он воспринимал спокойно. Мать говорила — в его возрасте так болеют все. Отец говорил — организм слабый, надо закаляться. Бабушка говорила другое.

— Ты у нас особенный, Мишенька, — сказала она вчера, поправляя одеяло. Глаза у бабушки были тёмные, глубокие, как вода в старом колодце на заднем дворе. — У тебя кровь говорит. Предки по моей линии с духами знались. Ты не пугайся, если что.

Миша не пугался. Он вообще редко пугался — не потому, что был смелым, а потому, что считал страх неудобным. Папа учил: любое чувство должно работать на тебя. Если страх не помогает — зачем он нужен?

За окном раздался звонкий перестук колёс, и мальчик повернул голову к стеклу. Его сосед, Илюша, катил по асфальту новенький велосипед — синяя рама с белыми полосами, блестящие спицы, красный звонок на руле. Илюша смеялся. Ветер трепал его светлые волосы. Солнце било в спицы, и казалось, что колесо объято огнём.

Миша смотрел на велосипед и чувствовал, как внутри поднимается странное, тягучее, почти болезненное чувство. Не зависть — он не завидовал, он был выше этого. Это было что-то другое. Ощущение несправедливости. Ошибки в расчётах. Илюша — мальчик обычный, посредственный, он не умеет формулировать мысли, он плачет, когда падает, он боится темноты. Почему у него есть велосипед, а у Михаила — только мокрый платок на лбу и кашель, раздирающий грудь?

Он не терпел беспорядка. Не в том смысле, в каком не терпят грязи обычные дети, — он раскладывал игрушки строго по росту, машинки — по цвету, карандаши — по длине. Когда мать переставляла что-то на его столе, он замечал это сразу, и внутри поднималось глухое раздражение, похожее на зуд. Отец называл это «врождённой педантичностью». Бабушка — «страхом перед хаосом». Миша не знал, кто из них прав, но продолжал ровнять ряды, потому что в этом мире, где почти ничего нельзя было контролировать, хотя бы игрушки подчинялись правилам.

Он закрыл глаза и вспомнил бабушкины уроки.

— Есть те, кто приходит на зов, — говорила она, перебирая сухие травы над деревянным столом. Пахло полынью и чем-то сладким, приторным, почти тошнотворным. — Только звать надо правильно. Не просить — это унизительно. Не требовать — это глупо. Договариваться. Как отец твой договаривается с судьями. Как дед мой договаривался с лесом. Мир — это торг, Мишенька. Всё на свете — торг.

Открыв глаза, мальчик уткнулся взглядом в трещину на потолке и начал формулировать:

«Я хочу велосипед. Такой, чтобы никто не мог отобрать. Такой, чтобы…»

Он остановился. Папа учил: в договоре главное — детали. Если не пропишешь детали, получишь не то. Хочешь велосипед — уточни. Какой? Синий, как у Илюши? Нет, зачем повторять. Лучше чёрный с серебряными полосами, как машина отца. И чтобы звонок не красный, а медный, с низким звуком. И чтобы колёса никогда не спускали.

Теперь — цена. Бабушка говорила: «Никогда не предлагай то, что не готов отдать. Духи чувствуют ложь быстрее людей». Что он готов отдать? Здоровье? У него и так бронхит. Время? Слишком абстрактно, папа бы сказал — неконвертируемая валюта. Часть себя?

Он подумал о высоте. В прошлом году отец водил его на колесо обозрения в парке, и Миша тогда вцепился в поручень так, что побелели пальцы. Не от страха — от неожиданности. Мир вдруг стал далёким и ненастоящим, люди внизу — точками, деревья — зелёной пеной. Ему не понравилось это чувство, и испытывать его снова совсем не хотелось.

— Я хочу велосипед, — прошептал он в потолок. — Чёрный, с серебряными полосами, с медным звонком, с колёсами, которые не спускают, и такой, чтобы никто не мог его отобрать. Взамен я отдаю способность бояться высоты. Полностью. Навсегда.

Немного помолчал и добавил:

— При свидетелях.

Бабушка говорила: «Духи уважают формальности. Чем серьёзнее подход, тем серьёзнее ответ».

В комнате ничего не изменилось. Солнце всё так же било в окно. Илюша всё так же катил по улице свой велосипед. Трещина на потолке никуда не делась. Миша вздохнул и прикрыл глаза. Бабушкины сказки.

Он уже почти задремал, когда почувствовал запах. Пахло мокрой шерстью и полевыми травами. И ещё чем-то — сладким, как мёд, но с горьковатым оттенком, как дым от костра.

— Какая пре-е-еле-е-есть.

Голос был низким, тягучим, с растянутыми гласными, как будто слова не хотели заканчиваться. Михаил распахнул глаза. И в тот же миг ощутил, как взгляд Ждана — янтарный, с чёрными иглами зрачков — накрыл его, словно тёплая ладонь. Не страшно. Странно. И будто бы знакомо.

В углу комнаты, у старого бабушкиного комода, стоял человек. Вернее — почти человек. Он был высоким, выше отца, и одет странно: белая рубаха с вышивкой по вороту и рукавам — красные нити, чёрные, золотые, — заправленная в тёмные шаровары. Поверх — не то жилет, не то короткий кафтан из плотной ткани, расшитый узорами, которые казались знакомыми, как будто Миша видел их раньше на бабушкиных оберегах. На ногах — мягкие сапоги с загнутыми носами. Одежда выглядела дорогой, но старинной, словно её достали из сундука, который не открывали лет сто.

Но не одежда притягивала взгляд. Рыжие волосы — не просто рыжие, а огненно-медные, цвета осеннего клёна на закате, — спадали на плечи тяжёлыми кудрями. Среди них торчали два острых лисьих уха, покрытых такой же огненно-медной шерстью. Они слегка подрагивали, как будто прислушивались к чему-то за пределами комнаты. Сзади покачивался пушистый хвост с белым кончиком — плавно, гипнотически, словно маятник.

А глаза… Янтарные, светящиеся изнутри, с вертикальными зрачками — чёрными иглами в золотом поле. Они смотрели на мальчика с выражением, которое он не мог расшифровать: интерес, веселье, голод — всё сразу.

— Такой маленький, — продолжал гость, делая шаг от комода. Двигался он бесшумно, несмотря на сапоги. — А уже торгуется, как старый ростовщик с Арбата. Я впечатлён, правда впечатлён.

Миша сел в кровати. Бронхит мешал дышать глубоко, но он не собирался показывать слабость.

— Вы дух.

Это был не вопрос.

— О, ты даже знаешь, кто я. Вернее, что я. Всё интереснее и интереснее

Гость улыбнулся. Улыбка у него была лисья — в прямом смысле: тонкие губы растянулись, обнажая острые, чуть более длинные, чем у человека, клыки. Он склонил голову набок, и серьга в его левом ухе — серебряная, с крошечным янтарём — качнулась, поймав солнечный свет.

— Меня зовут Ждан. И да, я дух. Проводник, если быть точным. Но ты можешь звать меня просто…

Он сделал ещё один шаг и вдруг оказался у самой кровати — слишком быстро для человека, слишком плавно для животного. Присел на корточки, так что его лицо оказалось вровень с Мишиным. Пахнуло травами и дымом.

— …твоим другом.

Мальчик не отшатнулся. Он смотрел в янтарные глаза и думал о том, что зрачки-иглы — это завораживающе. И что бабушка не предупреждала, что духи могут быть красивыми.

— Вы будете исполнять моё желание?

— Исполнять, — передразнил Ждан, и в его голосе послышалось мурлыканье. — Какое казённое слово. Как будто я почтальон или чиновник. Нет, Миша. Я не исполняю. Я заключаю сделки. А сделка — это искусство. Это танец. Это…

Дух наклонился ещё ближе, и его дыхание — тёплое, пахнущее мёдом и дымом, — коснулось мочки уха. Щекотнуло. Миша невольно повёл плечом, но не отодвинулся.

— удовольствие, — прошептал лис и — едва заметно — провёл кончиком носа по краю Мишиного уха, отчего тот замер.

Сердце стукнуло раз, другой — и снова выровнялось.

«Он просто проверяет» — подумал мальчик.

Но внутри разлилось что-то тёплое, совсем не похожее на страх.

Хвост Ждана скользнул по одеялу, и Михаил почувствовал, как мех касается его руки — мягкий, тёплый, живой.

— Твоя формулировка была восхитительна. При свидетелях… Ты знаешь, зачем это?

— Чтобы сделка была зафиксирована, — ответил Миша. — Чтобы нельзя было отказаться.

Лис рассмеялся. Смех у него был переливчатый, как колокольчики на ветру, но под ним слышалось что-то другое — низкое, гортанное, почти звериное.

— О, да. Определённо да, — он хлопнул в ладоши. — Где твоя бабка нашла такого ученика? Впрочем, неважно. Ты назвал цену. Ты назвал свидетеля. Я принимаю сделку.

Он протянул руку. Пальцы его были длинные, бледные, с ухоженными ногтями, которые у самых кончиков чуть заострялись, напоминая когти. На запястье поблёскивал браслет из кожаных шнурков с крошечными бусинами.

— Давай скрепим, — сказал Ждан. — По-взрослому.

Мальчик протянул руку. Дух взял её не сразу — дал Мише полсекунды подержать ладонь на весу, потом накрыл своими длинными пальцами. Когти чуть коснулись запястья, не царапая, — погладили. Взгляд упал на их руки: маленькая, бледная и большая, смуглая, с выступающими венами. Контраст. Связь.

— Отлично, — мурлыкнул лис и сжал ладонь.

В тот же миг Михаил почувствовал, как что-то изменилось. Не боль — скорее лёгкость. Будто из груди вынули крошечный камешек, который он носил там всегда и не замечал. Камешек страха высоты. Он попробовал представить колесо обозрения — и не почувствовал ничего. Только пустоту на том месте, где раньше что-то сжималось.

— Вот и всё, — сказал Ждан, отпуская его руку. — Велосипед будет ждать тебя завтра у крыльца. Чёрный, с серебряными полосами, медным звонком и колёсами, которые никогда не спустят. Как заказывали, господин Леднёв.

Он отступил на шаг и церемонно поклонился — низко, театрально, взмахнув хвостом.

— А теперь, — он выпрямился, и его глаза блеснули, — мне пора. Но я приду снова. Ты интересный, Миша. Очень интересный. Таких, как ты, я не встречал уже… — он задумался, приложив когтистый палец к подбородку, — …лет двести.

— Подождите…

Ждан замер у комода, почти слившись с тенями.

— Вы будете приходить каждый раз? — спросил мальчик. — Когда я захочу что-то… загадать?

Дух обернулся. Солнце за окном зашло за облако, и комната погрузилась в полумрак. В этом полумраке его глаза горели, как два янтарных угля.

— А ты хочешь, чтобы я приходил? — спросил он.

Миша задумался. По-настоящему задумался, как учил отец: взвесил все «за» и «против», оценил риски, продумал последствия. Лис не был похож на злого — скорее на опасного, но опасность, как говорил папа, это просто величина в уравнении. Если учесть опасность, её можно контролировать.

— Хочу. Вы полезный.

Ждан снова рассмеялся — тем же переливчатым, звериным смехом.

— Полезный! — он всплеснул руками. — Меня называли по-разному. Хитрым. Опасным. Прекрасным. Но полезным — никогда. Ты прелесть, Миша Леднёв. Ты просто прелесть.

Он шагнул в тень за комодом — и исчез. Только запах остался: мокрая шерсть, полевые травы, сладкий дым.

Миша смотрел в угол ещё минуту. Потом лёг обратно на подушку и закрыл глаза. Не боялся. Не радовался. Анализировал. Сделка прошла успешно. Цена была приемлемой. Дух оказался… интересным. Солнце за окном заволокло тучей. Тень скользнула по комнате. Стало тихо. Потом оно выглянуло снова — тусклее. Как будто мир тоже заключал сделку. Но мальчик, слишком увлечённый мыслями, ничего не заметил. Завтра у него будет велосипед. А послезавтра, возможно, он загадает что-нибудь ещё.

Утро началось с кашля — глубокого, раздирающего грудь. Бронхит никуда не делся.

Отец зашёл в комнату, когда мать меняла компресс. Высокий, в строгом костюме, с идеально завязанным галстуком — он даже в выходной выглядел так, будто сейчас пойдёт в суд. В руках он держал большую картонную коробку, перевязанную бечёвкой.

— Доброе утро, сын, — сказал он, ставя коробку на пол. — Как самочувствие?

— Лучше, — ответил Миша и закашлялся.

Отец нахмурился — на секунду, почти незаметно, — а потом его лицо разгладилось, стало каким-то отсутствующим, будто он вспомнил что-то важное и тут же забыл.

— Я тут подумал… — он потянул за бечёвку. — Ты уже большой. Илюша вон гоняет на велике, а ты всё пешком. Непорядок.

Мальчик молча наблюдал, как отец раскрывает коробку, и чувствовал странное покалывание в кончиках пальцев. Не удивление — он знал, что так будет. Но видеть, как реальность подстраивается под его желание, оказалось… волнительно.

Коробка раскрылась. Внутри, завёрнутый в промасленную бумагу, лежал велосипед. Чёрная рама с серебряными полосами. Медный звонок. Блестящие спицы.

— Нравится?

Миша провёл пальцами по рулю. Металл был прохладным, приятным на ощупь.

— Очень, — сказал он. — Спасибо, папа.

Отец улыбнулся — рассеянно, как будто не до конца понимал, зачем купил велосипед. Мать заглянула в комнату, увидела подарок и всплеснула руками:

— Саша, ты с ума сошёл? Он ещё болеет!

— Выздоровеет — покатается, — отец махнул рукой. — Пусть стоит. Мотивация.

И всё. Никто не спросил, откуда взялся велосипед. Никто не удивился. Реальность приняла подарок как должное, будто так и должно быть.

Михаил тронул медный звонок. Звук получился низким, долгим, как колокол на дальней церкви.

Вечером, когда жар спал, он лежал с открытыми глазами и слушал, как в коридоре тихо переговариваются родители. Бронхит опять напомнил о себе — кашель поднимался из груди сухим, лающим толчком.

— Тяжело, — прошептал в потолок.

И почувствовал, как край одеяла аккуратно поправляют. Ждан сидел на краю кровати — без обычной ленивой усмешки. Серьёзный, почти обеспокоенный. Его хвост лежал на одеяле, тёплый, как грелка.

— Бронхит — гадость, — сказал он тихо. — Я помню, как болел однажды. Тоже не мог дышать.

Мальчик повернул голову. Лис смотрел не на него — в окно, на темнеющее небо.

— И кто вас лечил?

Ждан усмехнулся краешком рта:

— Никто. Я сам выкарабкался. Думал, если умру — ничего не потеряю. А оказалось, терять есть что.

Он помолчал, потом легонько провёл кончиками пальцев по Мишиным волосам — почти по-человечески, как делала бабушка.

— Выкарабкивайся, Миша. Тебе есть что терять.

И исчез. А Миша лежал, прислушиваясь к теплу, которое осталось на макушке.

Когда солнце село, дом затих, родители ушли на кухню пить чай, а в комнату скользнула бабушка. Она закрыла дверь — плотно, до щелчка, — и села на край кровати. Сразу стало понятно: будет разговор.

Женщина долго молчала, разглядывая велосипед у стены. В её тёмных глазах отражался свет ночника — две крошечные искры, как угли в костре.

— Откуда он? — спросила она наконец.

— Папа подарил, — ответил Миша. — Утром.

— Папа — повторила бабушка.

Она взяла мальчика за подбородок — сухие, тёплые пальцы чуть дрожали — и посмотрела в глаза:

— Ты его видел.

Михаил не стал притворяться, что не понимает.

— Да.

— Какой?

Он задумался на секунду.

— Рыжий. С ушами. С хвостом, — он помолчал и добавил: — Красивый.

Бабушка отпустила его лицо и перекрестилась — не по-церковному, а как-то странно: слева направо и снизу вверх.

— Имя. Он назвал имя?

— Ждан.

В комнате стало слишком тихо. Женщина закрыла глаза и замерла, как статуя. Миша слышал только своё дыхание — хриплое, с присвистом, — и далёкое тиканье часов в коридоре.

— Ждан — бабушкин голос стал ниже, глуше. — Старый дух. Очень старый. Моя бабка его знала. И её бабка знала. Он приходит не просто так, Мишенька. Он всегда с расчётом. Всегда с длинным планом. Если он явился к тебе — значит, ты ему зачем-то нужен.

— Я ему интересен. Он сам сказал.

— Интересен, — бабушка покачала головой. — Это хуже всего. Интерес — не милость. Это охота, просто долгая.

Она встала и подошла к велосипеду. Провела рукой по раме, по серебряным полосам, по медному звонку. Пальцы у неё были узловатые, старческие, но двигались легко, как у пианистки.

— Ты заплатил. Я чувствую. Что ты отдал?

— Страх высоты.

Бабушка обернулась. В её глазах мелькнуло что-то похожее на ужас, но она быстро взяла себя в руки.

— Страх — это не просто чувство, Миша. Это защита. Это часть тебя. Ты отдал кусочек своей души.

— Я получил велосипед.

— Ты получил вещь, — она вернулась к кровати и снова села. — А он получил тебя. Ты понимаешь разницу?

Мальчик задумался. По-настоящему задумался, как учил отец.

— Пока нет, — честно сказал он.

— Поймёшь, — бабушка вздохнула. — Когда-нибудь поймёшь. Но тогда может быть поздно.

— Что поздно?

— Я не знаю, — она встала и пошла к двери. — Никто не знает. Те, кто заключал с ним сделки, не рассказывали. Они просто… исчезали. Не телом — душой.

Она остановилась на пороге и обернулась. Лицо её было строгим, но в глазах стояла влага.

— Дай мне слово, Мишенька. Не зови его больше. Никогда. Слышишь?

Он посмотрел на бабушку. На велосипед. На угол комнаты, где тени всё ещё казались чуть более густыми, чем следовало.

— Я подумаю.

Женщина покачала головой и вышла, плотно закрыв за собой дверь. А Миша остался один. Почти один. В углу что-то шевельнулось, и ему послышалось тихое, довольное мурлыканье.

Он улыбнулся в темноту. Подумаешь, бабушкины страхи. Она старая, она всего боится. А он — нет. Особенно теперь, когда знает, что можно исполнить любое желание.

В углу блеснули два янтарных огонька и погасли. Ждан был рядом. И это, как решил Миша, было хорошо. Очень хорошо.

Глава 2. Уроки и соблазны

Первый урок состоялся через три недели после велосипеда.

Миша к тому времени уже выучил его от и до. Чёрная рама блестела в утреннем солнце, серебряные полосы отливали лунным светом даже днём, а медный звонок издавал тот самый низкий, долгий звук, который вызывал у соседских мальчишек завистливое молчание. Никто не просил покататься, ведь было условие: «велосипед, который никто не может отобрать». И правда — никому даже в голову не приходило попросить.

Он катался один. Выздоровление затянулось: бронхит перешёл в затяжной кашель, который то отступал, то возвращался сырыми октябрьскими вечерами. Мать ворчала, поила тёплым молоком с мёдом, кутала в шарфы. Отец хмурился и говорил:

— Надо закаляться.

Бабушка молчала, но Михаил ловил её взгляды — долгие, изучающие, будто она пыталась разглядеть что-то под его кожей.

Ждан не приходил. Мальчик не звал — проверял, вернётся ли дух без приглашения. Ему казалось, что проверка важна: если лис явится сам, значит, интерес взаимный. А взаимный интерес, как говорил папа, это основа любых успешных переговоров.

И Ждан явился. Это случилось в школе, на уроке математики. Миша сидел за третьей партой у окна и смотрел, как учитель — Виктор Петрович, сутулый мужчина с седыми усами и вечно испачканными мелом пальцами, — выводит на доске пример. Учитель нервничал. Это было заметно по тому, как он слишком сильно давил на мел, и тот крошился, осыпаясь белой пылью на пиджак.

— Итак, дети, — говорил Виктор Петрович, — кто скажет, как найти неизвестное слагаемое?

Класс молчал. Кто-то шуршал тетрадью, кто-то рисовал на полях. Михаил знал ответ, но не поднимал руку — не из скромности, а из расчёта. Папа учил: не показывай все карты сразу. Пусть другие сначала ошибутся.

И тут он почувствовал запах. Мокрая шерсть, полевые травы, сладкий дым.

— Смотри-и-и на него, — раздался знакомый тягучий голос над самым ухом. — Смотри внимательно.

Он не вздрогнул. Медленно повернул голову. Лис сидел на подоконнике, закинув ногу на ногу, и его хвост лениво свисал вниз, едва не касаясь пола. На нём был другой наряд — тёмно-синий кафтан с серебряным шитьём, похожий на те, что Миша видел в книжке с русскими сказками. Лисьи уши подрагивали, ловя звуки класса. Глаза-иглы смотрели на учителя с выражением ленивого, сытого интереса.

— Виктор Петрович хочет, — продолжал Ждан, и его голос звучал так, будто он рассказывал анекдот, — чтобы его уважали. Очень хочет. Каждое утро он просыпается и мечтает: «Пусть дети слушают меня. Пусть они видят во мне наставника. Пусть я буду для них авторитетом». — он усмехнулся. — Но формулирует он это так: «Хочу, чтобы меня любили ученики». Чувствуешь разницу?

Мальчик кивнул — едва заметно, чтобы учитель не обратил внимания.

— Уважение и любовь — разные валюты, — дух наклонился к его уху, и от него повеяло теплом. — Уважение можно получить за знания. Любовь — за слабость. Он выбрал неверный запрос, и теперь вселенная даст ему то, что он попросил. Показную, фальшивую любовь. Дети будут улыбаться ему в лицо и рисовать карикатуры за спиной. А он будет страдать и не понимать, в чём ошибка.

Учитель в этот момент повернулся к классу. Девочка с первой парты — отличница Лена — подняла руку и ответила правильно. Мужчина расцвёл, начал хвалить её, но Миша заметил то, чего не видел раньше: фальшь в его улыбке. Натянутую, отчаянную радость человека, который пытается купить расположение.

— Вот так, — мурлыкнул лис. — Он получил свою порцию «любви». А теперь посмотри на Лену. Она ответила не потому, что ей интересно. Она ответила потому, что хочет одобрения. Ей не нужны знания. Ей нужно, чтобы её гладили по головке. И Виктор Петрович даст ей это — но ровно до тех пор, пока она будет поднимать руку. Как только перестанет — станет ненужной, — он повернулся к Мише, и его янтарные глаза блеснули. — А теперь скажи мне: кто из них получит то, что хочет на самом деле?

Мальчик молчал обдумывая. Дух терпеливо ждал, но его пальцы — когтистые, длинные — вдруг сами собой потянулись к затылку мальчика и легонько поправили выбившуюся из-за уха прядь. Прикосновение было быстрым, почти невесомым. Михаил дёрнулся, но не резко — скорее удивлённо.

— Волосы путаются, — пояснил Ждан с лёгкой усмешкой. — Не люблю беспорядок.

Но в его глазах мелькнуло что-то иное. На мгновение зрачки расширились, как у хищника, почуявшего добычу.

— Никто, — ответил Миша одними губами.

— Именно, — лис просиял, как учитель, дождавшийся правильного ответа от любимого ученика. — Потому что оба неправильно сформулировали запрос. А ты… — он протянул руку и легко, почти невесомо провёл когтистыми пальцами по волосам Михаила, — ты бы сформулировал правильно. Я знаю.

Это прикосновение было странным. Не холодным и не горячим — скорее электрическим, как будто по волосам пробежали крошечные искры. Михаил почувствовал, как внутри разливается тепло. Не от гордости — от чего-то другого. От ощущения, что его видят. По-настоящему видят. Не как ребёнка, не как сына, не как ученика, — а как равного.

Урок закончился. Дети зашумели, собирая портфели. Виктор Петрович что-то говорил, но его уже никто не слушал. Ждан спрыгнул с подоконника — бесшумно, как и всегда, — и растворился в толпе учеников. Только запах остался: травы и дым.

И ещё кое-что. На полу, там, где только что стоял дух, блеснула крошечная жемчужина. Миша наклонился и поднял её. Она была тёплой и чуть пульсировала, как живая.

Мальчик поднял глаза. Ждан уже стоял в дверях — наполовину в тени, наполовину в свете. Их взгляды встретились. Ни слова. Но в янтарных глазах было что-то, чего Миша не видел раньше. Не голод. Не насмешка. А то, что много позже он назовёт «присматриванием». Лис смотрел так, будто запоминал каждую чёрточку. На будущее.

— Что это? — прошептал он.

Ответа не было. Но он знал, что Ждан где-то рядом.

С этого дня уроки стали регулярными.

На следующий день в школе произошло событие, которое в иных обстоятельствах Михаил счёл бы достойным внимания. На большой перемене к нему подошёл парень с первого ряда — высокий, с нагловатым прищуром и вечно взлохмаченными волосами. Его звали Роман Горелов, и он был старостой класса, хотя к своим обязанностям относился с той же степенью серьёзности, с какой пёс относится к команде «сидеть».