- -
- 100%
- +
Метаморфоза
…а превращенье,оно свершилось раньше, в миг, когдаТерей стоял у корабельной мачтыи страсть его рождала в море волны.За ними он стремился синим взглядом,и стыли в бороде кристаллы соли,а на корме стояла Филомела,и стан ее под взглядами Тереясгибался и клубился, словно волны.А в космосе мерцали оболочкиудода, ласточки и соловья.И синий взгляд фракийца бился в бортв смертельной муке, что он сам не можетвобрать в себя те превращенья мира,которые пригрезились емуза волнами, кормой и горизонтом.И губы прокусив до темной крови,он чувствовал, как превращался,но не в удода – в Прокну, Филомелуи в самого себя. Бежали волны,и брызги падали на триединый ликс воинственными скулами, но… ноглаза его сияли женской лаской,и волосы над нежными плечамилились волною. Плоть перетекала,словно песок в часах, и, как стекло,блестела кожа. Боги, боги! страстьсама осуществила превращенье.А он… он даровал свободу птицам.И, волны рассекая, плыл корабльне к Фракии, но параллельно мифу.Белая поэма
Сыны Божии увидели дочерей человеческих,
что они красивы и брали их себе в жены,
какую кто избрал.
Бытие, 6–21Мы – раса беговых кровей,мы – раса беговых пророчеств!Спина к спине – куда длинней,крыло к крылу – куда короче.Земля есть полупроводник,разгул архангельских зачатий,ты помнишь, к небесам приники разорвался – в смерть – сохатый?А сломленного жест стволаспинного помнишь? Через миг —ружейного. И пели в небе.Прости, я не рифмую крик.Земля есть плюс, а небесав дни противостоянья – минус,и кровь архангелова хлынетиз уст твоих – в его уста!Сию болезнь ученый Ностак и назвал – туберкулез.Но это так, пробег пера…Откуда ж у Пегаса крыльяи отчего уста всесильны,не знаю я, этсетера.2И знал я, ты – мой кордизнежившегося пера,но я пуповиной хордпримотан к нему в мирах.У лошади потный круп,как твой заведен зрачок.Я знаю, смертелен круг,когда бел свет — в пятачок!Я знаю, смертелен шагот неба до глаз твоих,я знаю, как нож шал,как вместо резца творит.Не дай тебе Бог всей —в судорогу. Душа,хоть краешек в ветр отвей —от статуи к смерти — шаг!Я боюсь судорог,судорога – это мгновенная статуя.А еще пребывай белой,как мой конь под дождем бел,как просвечивающее тело,когда ангел – насквозь – пел!3А, впрочем, небо спит как йог,на остриях светил и знаков…Когда я на грань от тебя уходил, как полет,иль парус уходит на чистую грань от бумаги,двоился в глазах, психопат, на пределе канатца,а в спину орали: промойся от галлюцинаций —чистейшим пером я стекал в этот расступ святой,и это, чтоб – жить, и это, чтоб быть с тобой.4. ФАНТАЗИЯ ДО-МИНОРА медный Лоб по Петроградусвиставший за Мадонной вслед,нагнал, блеснул клинок во свет,гробы неслись, но – по параду,не по пришествию. Рассекне череп – нимб, и чист, как пена,окаменел. Собор. Глазок.Разбитый круг – в сем суть поэмы.5Тишь, звука не тронь рукою.Как легки ребра мои!и входят – одно в другое —как кисти вместе свели.И плещется огонек,светлый, как после падучей.А по ипподромам – конекбесшумен. Ау, не задуйте!Мне, может, огонь этот,светящийся изнутри —как к мамонту в яму по светуангелы с неба сошли.И предок мой низколобыйзадумчиво обмирал,и тихо свистал глобусв расширившихся мирах.Ах, волосатая лапа,проку не видя, повесь, —я буду гореть, как лампа,иль в – выстрел горит олень!6Мой белый друг, в простреленных мирахне дай нам Бог с тобой соединиться.Мне два оконца светятся в снегах,да пара нот твоих стоит в зените.И трассы песен стынут в небесах.В природе крыл – соль высших пилотажей,в природе звука – длиться, как по пляжу,по лебединой шее – нараспах!Почти Отчизна
«Сегодня музыка молчит сильней…»
G. H.
Сегодня музыка молчит сильней,чем тишина вчера. Прозрачный дым,как прежде, отдающий слабо коксом,дождя не пересилит. Вновь прибойпреследует тебя случайной дружбой,и с тонкостенных дач глядят грачи,изображая то ли ноты, то ликрылатые от старости часы.Они одни и наполняют шумомокрестность, воздух. Лишь они одни.И эта жизнь становится заметнейи вдвое горше на губах, когда,их закусив, следишь за Терпсихорой,бредущей между отсыревших дач. Но если б тывозникла здесь, приманенная звукомневнятных слов, то я бы смог,пожалуй, смутно различитьне гул молчанья, и не образ явныйдвух златокудрых ангелов на гладивитражного стекла, но то пространство,что, отразив в двух направленьях жизнь,плывет за мной в туманном примиренье,как третий, лишний ангел за спиной,одолевая то, что ни Улисс,в Аид сошедший вместе с кораблем,ни мы с тобой преодолеть не можем.И если в памяти остался следдвух наших лиц, вглядевшихся друг в друга,то, без сомненья, он теперь исчезнет.1989, Дубулты«Вослед листве я потянусь, вослед…»
Вослед листве я потянусь, воследтем птицам, что ложатся в дрейф на Запад,оставив штрих и в небе дымный свет,оставив крик и платья легкий запах,оставив плоский край без ничего,и тот отныне отражает немо,как зеркало – держащие егодве кисти ангела, пятно дыханья, небо…1990, Дубулты«Почти отчизна. Нимфы говорок…»
Почти отчизна. Нимфы говорок.Дождь моросит, шепчась в сосновых ветках.Пляж выдирает скатерть из-под ног,и чаек узнаешь, в его салфетках.Здесь сизый дым над крышами и шпиль,две башенки над хрупким мезонином.И зеркала волна не тронет – штиль.Последний лист горит над магазином.И если этот почерк приведеттебя, мой ангел, следом за собою,то зрак, погаснув в полночи, найдетне шелест крыл, но губ пятно слепое.Плыви же здесь, среди слепых аллей,углов и лестниц, там, где свет рассеян,сверкнув слезой – дорожкой ноябрей —и дрогнув веком – флейтою осенней.1990, ДубултыРождественские сонеты
Я с теми, кто бредет под вечер к дому…
Джон Донн1Прибой затерт до блеска. Чайки визгперерастает в форте электрички,и пьяный у костела обелискгрозится колокол забрать в кавычки.Луны тут нет, и Гавриила нет.Все, что тут есть, есть, в сущности, остаток.Вернее, – треснувшей подковы следесть пустота. Жизнь выпала в осадок.И то сказать: пора, мой друг, увы,оставить ангелово – ангелу, а Богу —фонарь дорожный, осветить дорогу,ведущую средь золотой листвы,лиц, крыльев, экипажей к эпилогу,где флейты вдох и выдох – головы.2Труба гремит. Снег сыплется с небес.Четыре ангела возносят трубы.Но снова тихо. И за речкой лесвсе так же черен. Лишь кривятся губы,пытаясь вымолвить, что смерть страшнейпочтовой марки на слепом конверте,что дать осечку, может быть, важней,чем взять на мушку, с точки зренья смерти.Их две, одна – с косой, другой же ротпрекрасен, как расширенная роза,но – не вовне, внутри! И в алый гротспешишь, спасая губы от мороза,припав к разрыву губ, разрыву глаз…И сильный факел за спиной у нас.3Под Новый год в том гроте тишина.Лишь снег летит. Гремит бидоном Анна.И молоко замерзло. И сосна,как белый ангел в зеркале тумана.Единорог приходит и кладеттяжелый бивень на колена Мери.Здесь ночью – филин. Здесь звезда поет.И, словно свет, летящий в щелку двери,здесь тянется душа картину снятьи дверь толкнуть, и, расширяя створку,как тяжкий хворост, сбросить праха кладьи ринутся к Луне, рванувшись в фортку.Приди же в алый грот закрытых век,сюда не долетят ни смерть, ни снег.«Я покидаю этот край. Волна…»
Я покидаю этот край. Волнаколышет борт пропоротый триеры,и дрозд поет. Летит сквозь прядь дождяшум колокола. Плоские местаобычно на себе не держат груза —ни странника, ни памяти о нем,как их не держит зеркало, теряяслед выдоха. Но губы все ж живут,и, отвернувшись от себе подобных,в дождь расточают новое тепло,слетающее с них подобно слову,невнятному, горчащему… И пустьгерой идет в высокоствольных соснах,не оглянувшись, чтоб его оглядканапрасно не удваивала путь,пролегший весь меж верхним веком имеж нижним, заштрихованными сеткойдождя настолько часто, что терятьсявсей жизнью в них уже намного проще,чем в том, что дарит страннику пейзаж.Из цикла «De Provence»
Альба
…и близок час рассвета.
Гираут де БорнейльИди за мной! Не хочешь? Погоди!Ты слышишь – песнь? Я ей скликал кудапугливей птиц. Послушай, здесь, в груди,она рождается, нетленна и чиста,как взрыв звезды. Жизнь без нее пуста,как флейта, что заброшена в пути.Послушай, он – из ниоткуда, звук,он серебрист и юн, как ты сама.Но все ж созвучье состоит из двухусилий – губ и пальцев, тех, весьматебе знакомых – так твоя тесьма,лаская зренье, обостряет слух.Ты медлишь? Но летит крылатый ройпрекрасных сильфов – снег или листва!Единственный есть способ и простойувидеть ангела – одеть в слова,тогда-то он и явится, едваприкрытый неземною красотой.Смотри, уж платье прожжено сполна.Долой же все! долой! – не в этом бытьтебе со мною, нет… одна волнанездешней песни может нас укрытьв мирах, где сможет с нами говоритьлишь – нимб звезды, сиянье и струна.И там сама ты, полая, как стволсвирели, ты познаешь Бога речь,световзрывной и полнозвучный молархангельских молитв и горний меч.И не крылом – двойной звездою плечты поплывешь в нездешний ореол.Ты поплывешь меж духов и терраснебесных фей, и ты поймешь тщетуземных надежд. И беспредельный гласлюбви, познавшей твари нищету,из сердца вырвется, чертя чертунездешних блесков, как стекло – алмаз!И ты все медлишь?..Бертран де Вендаторн на обретение Донны
От донны я скакал назад.Одною стали полосой,одною огненной рекойрассвет лиловый и закат.Я в небо заглянул, и тамрека из пламени текла,невыразима и светла,в цветах и злаках по краям.И я расслышал хор светил,и мне невыразимый светневыразимый слал привети отсвет прямо в сердце лил.И я проник в бездонный свод,и я узрел, как ангел нёсна небо душу, как на плёссреди сияний и пустот —В невыразимой высотесвивалась, в ангелах, свирель,в невыносимой пустотесветилась факелом сирень.И, содрогнувшись, я отвелглаза. На берегу ручьяладья маячила ничьяи огнекрылый вереск цвел.И я утратил и – обрел.И в ночь мою любви лучомсходила та, шумя плащом,чье имя – Я, чей ореол,как свечи возле алтаря,жег, не сгорая, словно в крайогня входил незримый Рай,даруя и животворя.И красный волк скакал за мнойвсю ночь под синею луной,пылая золотой трубой,всю ночь, всю ночь бежал за мной.Я над седлом нес новый груз,и он преображался в свет,как то, чему на свете нетназванья среди дольних уст.Она, как в дверь, вошла мне в грудь.Как перст последний одинок,как белый сорванный цветок,передо мной простерся путь.Она взглянула на меня,и очи детские ееродили заново моесознанье из глубин огня.Посылка
И жизнь, и свет, и Лик, и Райспят в центре лиры до тех пор,пока не вынесет в просторих пенья звук за тонкий край.Рак. Данте
Певец был смугл, певец был горбонос,и восемь ног его стремили тело.Под адским пламенем лицо ороговело,смертельным ядом наливался хвост.Лучами заливая медь волос,бессмертною косметикой блестелолицо с хвоста – смугл и многоголос,под каплей вечности свою он начал тему.Нет выхода из адова пожара —он приближает к телу светлый яд,но детский лик ему горит из жала.Когда самоубийственно горятпетля иль ствол, в них скрытая, нам нищимне смерть, а песнь дарует Беатриче.Музыка
Отражение. Тишь. Движенье пальцев и уст — лишь пальцев и уст извлекает мелодию из флейты Пана.О флейта-Изольда, летящая шарфом в лазурь сквозь пуст —ноту в последнем объятье Тристана.«Она ушла, но в повороте головы…»
Она ушла, но в повороте головыостались, испугавшись продолженья,часы на столике, объятья, парикмахери слово: не люблю. Вот так через заснеженныйидет —бамбуковый качающийся мост —монах буддийский: под зонтом и снегом. Внизу бежит поток.Говорит Тиресий
Сегодня вновько мне спустился муж многострадальный,скиталец Одиссей. И снова явсе предсказал ему, держа в слепых глазницахи капли, что повисли на весле,и шум архипелагов отдаленных,и тисовую тяжкую стрелу,что поразила горло Антиноя.Он выслушал и удалился. Я жвновь промолчал, что тут его встречаюседьмой уж раз и с тем же все вопросомна изъязвленных солью волн устах.Он вновь ушел, и снова круг замкнулся.Он до сих пор не знает, кто спасетот повторений нас. И я не знаю.Но я предвижу холм с кривым веслом,что ввысь растет и достигает неба,на нем скиталец связанный висити призывает, но не имя Зевса —какое-то другое… я не слышу.И с лопасти весла стекает кровь.Как та, которой угостил меня,зарезав в жертву черного барана,несчастный Одиссей… в который раз.Тот, кто повис на лопасти весла,избавит нас от повторений. Я жепровидя их, скорблю, и плач сухойне покидает дымные глазницы.Я знаю, что, забредши в дикий лес,я вновь увижу перламутр коленейи жертву алую капризных губ богини,купающейся девы. В тот же мигглаза погаснут, да, одни глаза,но не рисунок золотой фигуры,что обещал вначале только жизнь,божественную, пряную, иную…Но что-то происходит с этим миромв тот миг, когда даются обещанья.Он вдруг становится гончарным кругом,полет стрелы обещанный тут никнети обращается в сырую глину.Наверно, и в сознанье Одиссеяесть этот миг, когда и я к немуоднажды прихожу, чтобы про этовсе рассказать… И кажется еще,что он и я – давно одно и то же.Что это он тогда увидел деву,окутанную вечности сияньемнад серебром пруда. А я плыву —какой уж год! – к своей Итаке. Этонетрудно вынести. Достаточно забытьподробности, судьбу и пол, которыйпринадлежит тебе иль ты ему – неважно.О если б здесь, в Эребе, две иль трив глазницах задержать картинки – остров,звезда, корабль, шум гончих парусов,летящая на кудри девы влага,и то весло, чья лопасть достает до звездного сияющего небаи там, как жизнь, плеснув, сдвигает Землюс таинственной, златой и тяжкой мели.Лодка
«…tu dei saper»[1]
А если ты неслаЛаппо и Данте в море, где любовьприобретает форму волн и блеска, теперь ты – просто крыша.Здесь, на побережье – крыша от снега и ветра.А еще вчера цвел бессмертник.Впрочем, и теперь колышется в во́лнах прекрасныхпарус далекий, но это не мы – там, под его крылом.Да и тут я один миную дырявую лодку,тут, где целовал под снегопадомтвои золотые коленинекогда… миг всего лишь назад…Роза, как полая лодка, пронизана ветром.Алые волны ее сковало морозом.И это – вместо губ твоих, вместо плеч.Ответ Фаусту
И если не данотебе проникнуть смысл и строй, и радость мира —одновременное движение формул, звукови золотые фолианты слов,и ветр Истории и Духа,и стон влюбленных губ, что рождены для поцелуяи слова – одновременно,связать и ухватить, и погрузиться,чтоб вынырнуть из неземных глубинс ракушкой Целокупности в зубах, что – с тойвсегда сияет стороны бумаги,и если не дано песок и время,лучи и лавр, и праздное убийствосвязать в одно, как мост и отраженье,как круг и карусель — вглядись, вот – Я.И этого достаточно, поверь.«О, Катулл многоокий, ты ведь не бабочка…»
О, Катулл многоокий, ты ведь не бабочка,не успеть все равно облететь Империю дивную —коснуться разве крылами, немыми и пестрымимногоцветной Леты, в глазах людских расплескавшейся.Метаморфозы
«…vere filius Dei erat iste»[2]
Я там стоял, где не было меня,откуда я давным-давно ушел.Я был дождем и веткой, серебромлетящих на аллею снежных хлопьев.Я слышал удлиненный гул снежиноки как они лебяжесть набиралина мышцах Зевса. Алый Леды ротуже теперь был ярче, чем пожар.Я слышал ангельский глагол звезды,отторженный от празднества – участьяв Гармонии, и был он ропотлив.Вздымались моря звонкие сапфиры,являя пестрых глаз и хвост русалки,и в медитацию рос лес ливанский.Я там стоял. В хитоне человекнес тяжкий брус, как римское I,для тех часов, где распадалось Время.Он походил отчасти на Улисса,сбирающего плот в лесу Калипсо,а Океан… о, тот вздымался рядом —за истлевающей чертою пляжа.Тогда настала в мире тишина,и в ней воздвиглись, выступив, утесы.Мой парус зачерпнул от Аквилона,и грудь моя разбилась с легким хрустомо камни прорыдавшей кратко мели.Вдали витало красное перо,Любовь-Полынь на небо восходила.Я там стоял, где не было меня.Московские стихи
«Давний данник небес карусельных…»
Давний данник небес карусельных,антигоны любовник случайный,побредешь под московским прицельнымнебом синим и небом горчайшим.Расшнуруй меня, ворог мой, время,с подбородка – кроссовку с Итаки,чтобы кровь, словно бренное бремя,красным маком отмерзла во мраке.Заступи за последнюю тяжестьдевяти синих сфер захребетных,шагом тем, что и мощен и кряжист,словно Моцарт в могиле для бедных.Заступи, расступись, чтоб всецелымнебом был тебе мир и был небоммиру ты – и тавром и прицеломи воскресшему черепу – хлебом.«Залей-ка горечь велодрома…»
В. С.
1Залей-ка горечь велодромасивухой слез да флягой ромаи отправляйся побродитьтуда, где шерстью пахнут парки,где фонарей дымят огаркии зренья истлевает нить.Где кучи листьев зажжены,как белый грог в руках у Мери,где белые раскрыты дверии небо вместо тишины.2Все бред, все бестолочь, все ночь,и Мери зеленеет юбкой…Была – любовь, звалась – голубкой.Кассандра милая, пророчь —звезда хрустит светло и жутко,кадык сглотнет чернильный прах —ей имя – ангел, вес – пятак,а остальное – прибаутка.Белей же, яхта, беглой рубкой!мне больше не осталось – мочь.Был белый ангел – стала ночьв глазах, нырявших серой шлюпкой.Не пой же, Мери, не пророчь,трамвай летит, как парус чуткий,что было ангел – стало шуткой,все бред, все бестолочь, все ночь!3Моя маленькая леди,помню детский твой оскал,губы медленнее меди,я их тоже целовал.Помню весла, белый парус,зоопарк и храп моржаи консерваторский ярус,где нам пела, ворожа,флейта-жизнь, та, что отнынене споет ни в лад, ни так —ни за ангела в пустыне,ни за клены в кринолине,ни за полнолунный шаг,ни за глаз горячей сини,ни за век, ни за пятак.Элегия в Москве
Над горбатым мостом хруст червонцев над нищей рекой,в никуда пролетает трамвай с полоумной искрой.В полнолунной стране черт чеканит на круге кадык,«Ты сегодня умрешь…» – ничего, ничего, я привык.А на правом плече саксофон, а на левом ружье,а на правом крыле все туман, а на левом – твоеочертанье, живое еще в сумасшедших глазах,искривляясь, стекает туманом в бездарных слезах.Ты ушел от людей, от ствола и от шороха техворожащих, летящих светлее небесных прорех,что-то шепчущих губ, от ножа, от «прощай», от седин,ты как волк без зубов, но зато совершенно один.И бросает на мокрый асфальт, что ни ночь, что ни деньпобелевший фонарь лишь тебя самого, а не тень.Говорят, что есть жизнь, говорят, что есть свет без огня;Боже мой, говорят, что ты – там, ни за что там не будет меня.Что ни ночь я бреду в фонари и навстречу гостей дорогихс красной решкой копейки в висках вполовину седых.Я живу, я глотаю слезу, и я плющу стопу,прислоняясь в ночи голубой к золотому столбу.Только шорох афиш да убитая мокрая прядь.Но ты жив, слышишь, жив все еще, и ты можешь пока повторять,прошептать белокурой реке, запахнувши худое пальто,под дырявой звездой у моста, где не выплыл никто,слабо губы кривя, арлекин, полоум, пилигрим, —прошептать меж звездой и стволом (но не им, только, слышишь, — не им!),среди крыл голубых, среди цинковый крыш, фонарей —гавриил-назарет, гавриил-горностай, габриэль…У поворота
Паломничество волхвов. По мотивам Брейгеля
Белеет млеком звезд ханаанскихнебо над головой без лавра.Пьеро плутает в лесах голландских,и скрипка его поет от ветра.Бредут охотники, тает шапкаснежная на скрипучей ели.Арлекина шуршит кружевами жарко.Ах, алый кармин да мундштук свирели!Река замерзла у дамбы. Юпитерпылает, как на морозе полено.Поземкой сребристой осыплет ветерволхва, увязшего по колено.От губ оленя морозный призраксрывается в ночь, долетает до слуха.Земля подвешена к нити в искрах,бегущих от крыл золотого Духа.Крестьянин ворчит, отгоняя девув цветастом платье, в шуршащем шарфе,и царь Давид вновь возносит к небуслово, рожденное в красной арфе.Гори, не сгорай, свеча золотая,звени, моя скрипка в ночи, ради Бога!Еще я не умер! И пестрая стаянебесных гонцов у пещеры порога.Еще мы идем – шут, охотник, актриса,еще мы идем – дрянь, отребье эфира,еще мы идем – чтоб Тому поклониться,кем выгнуты лебедь, аорта и лира.Рождество 1998
Золотое сердечко от тысячи летсквозь затылки веков и зеркал —свет конечной свечи без особых примет,волосок Лорелеи – накал.Ангел твой пережжен, ангел твой прокажен,взвешен воздухом комнаты, впал,приворотом зажжен, криворотым рожден,волосок Лорелеи – накал.Мутной лютней влеком, как верблюда белком,ох, и плох твой двойник, Гавриил,никому не знаком, ни за чем, ни о ком —перекресток крыла и могил.Пригорюнясь, сидишь, синеглазую мышьзапустив за зрачок наугад —хорошо ли живешь, за здорово ль грустишь,в снегопаде пропав ни за грош.Зелень глаз да кольца, брат мой снег, до конца,брат мой звук, промотал, приумолк.Я и вправду живой, брат мой свет, Боже мой,крест звезды и хряща – брат мой волк!Заверни ж вальтер-скотт в изукрашенный плат,в Вероникин платок-тишину,сунь в карман, где билет, до краев, коих нет,и вдохни высоту, ширину.А чтоб в коробе неба заблудшим волхвомсредь горячих лучей не пропасть —свет зеленой звезды над нулем той версты —огонек, прожигающий пясть.Троя
Корабельная бабочка над спаленным городом: тулово, пятна.Крылья скрипят – пружины атлетов вделаны в петли.Новый троянский конь взлетает легко и мятно,как рысий глаз Артемиды, пробитый хлопушкой в ветре.Было яблочко золотое – стал пурпурный клубок,размотался в копье и бицепс, без паузы и зазора.С моря вьюга заходит, сечет, и падаль глотает волк,размотавший свой вещий лоб посреди простора.Нить идет, лиловея, назад, чтоб все снова начать.Там, где царь ушел от копья – лишь гвоздь от картины —сматывается узор, парит над пейзажем частьгортани с торчащей стрелой, как замо́к квартиры.Нить уходит в жар-колобок – эффект, как бельмо в глазах:гекторы, крысы, локоть, мужеский натиск —ввинчиваются в клубок, чтоб, скрутившись, Мальштрем иссякв игольном ушке, пробормотав: сатис.Ледяному пейзажу, растаяв, перетекать в колбу.Бабочка унесла трофеи – в спину лупил ветер.Брахман-брахман паучок собирает пейзаж в торбу,откуда миру не прокричит «…реку» петел.Бабочке голубой, скрипучей, гнезда на виске не вить.Фотография супер-модели на полке соревнуется со свечами,а тот, кто задул, серым глазом впадает в Арахну. И в нить,вплетаясь, молчит, разомкнув гобелен плечами.Пенье крымских детей или Рождение Афродиты
Голоса их, как соты двустворчатыхперламутровых створок, плывут,полны девой нагой и игольчатой,что как облако ос – там и тут.Кто же горсть Афродит над пустынеюморя синего разбросал,и свистят, словно сверла, за спинами,выгибаются их голоса.Это дети поют, это детскоепенье пенное в воздухе лици салфетками, и занавескамиоблепляет лодыжки, как гипс.Обвивает их мель белым мелосом,словно мелом спираль возводя,чтобы Дева, беспамятной делаясь,стала ввинченной лампою вся.Погрузила в простор, полный пения —полный сверл, полный игл и кружения,полный визга, и пил, и свечениядве рожденные руки свои —и стоит в тишине, колесована,и в людские пространства впрессована,и сквозь занавес черный просовываетотсеченные руки свои.Словно ветки, в цвету были руки.Волны ходят быком во плуге,греки морщатся от натугиморе черное словом вспахать —языком сверло облизать,сеть заносчивую закинуть,смерть под горлышко завязатьдетским пеньем-убийцею статьи волну, словно холм, передвинуть.Это дети поют, это дети,это детское пенье сквозит,это на́ берег вынули сети,и в них рыба юлою гудит.И идет вслед за ними Тиресий,погруженный в барханы и в транс —шар сознанья стеклянный не веситничего, и он держит баланс.Прощальная симфония. Гайдн
В. Гайворонскому
Наматываю музыку на струны.Уже и предпоследний музыкантна свечку замирающую дунули отошел, ссутулившись, за кадр.Мне кажется, я лиц не вижу ваших.Свеча трепещет музыке под стать.И музыка над ней крылами машет,боясь от угасания отстать.Кому какое дело, что кавернасгорает в легких, что жена сейчасуходит из дому и навсегда, наверно, —я завершу оставшуюся часть.Я доведу все ноты до предела,я доведу до йоты шаг земной,я доведу себя, хоть вам нет дела,до летних звезд и до снегов зимой.Я себя до завершеньянадежд и нот, надежд и нот, и я,я отличу звучанье совершенстваот хриплой музыки небытия.Я кончил. Я кладу на свечку руку.Огонь растет и прожигает кисть.Прощайте, не равняйте эту мукусо скорбью петь, со скорбью петь и жить.Я ухожу, и сквозь отверстье этогляжу на мир, странноприимный гость,сквозь руку, пропустившую луч света,хотя в нее и не вбивали гвоздь.