Песнь Кантилена

ПЕСНЬ КАНТИЛЕНА

Роман

Автор: Тая Геката

Посвящение:

Всем, кто доверял своим снам. Всем, кто просто верил и ждал.

Жанр: романтическое фэнтези

Аннотация:

Серафина — настройщица музыкальных инструментов из современного мира. Всю жизнь она слышала странный гул на границе слышимости и прятала от всех свою душу. Однажды во сне она оказывается в звенящем лесу под двумя лунами. Там её встречает мужчина с серыми глазами и золотыми искрами — Ареон, Главнокомандующий Стражей Кантилена, мира, где магия звучит как музыка.

Он ждал её десять лет. Она не верила, что он реален. Но связь, вспыхнувшая между ними при первом прикосновении, сильнее времени, пространства и самой смерти. Теперь Серафине предстоит выбрать: вернуться в привычный мир, к мужчине, которого она считала своей любовью, или остаться и завершить древний ритуал, от которого зависит судьба целого мира.

«Песнь Кантилена» — это история о том, что каждый из нас носит в себе неслышимую мелодию. И самое большое чудо — найти того, кто слышит тебя даже сквозь безмолвие.

Содержание:

Глава 1. Обрывки

Глава 2. Эхо

Глава 3. Время

Глава 4. Трещины

Глава 5. Пробуждение

Глава 6. Ужин

Глава 7. Тени

Глава 8. Поле боя

Глава 9. Визит

Глава 10. Пробуждение

Глава 11. Дорога к истине

Глава 12. Исцеление

Глава 13. Канун

Глава 14. Ритуал Единения

Эпилог. После Песни

Глава 1. Обрывки

Ей снился лес.

Не земной лес, не тот, куда они ездили с родителями в детстве — с комарами, мокрой травой и запахом сосновой смолы. Этот лес был другим. Он звенел.

Деревья — высокие, тёмно-золотые, с кронами, теряющимися где-то в индиговом небе — не качались от ветра. Они вибрировали, как струны, и от каждого ствола исходил низкий, утробный гул. Под ногами стелился мох, но не зелёный. Он мерцал, переливался аметистовым и изумрудным, и когда Серафина делала шаг — мох отзывался тихим хрустальным звоном, как будто она шла по миллиону крошечных колокольчиков.

Она не знала, как здесь оказалась. Только что она легла спать в своей квартире, а теперь стоит посреди звенящего леса, босиком, в своей старой футболке, и над головой у неё — две луны.

Две. Одна повыше, серебряная и острая, как серп. Вторая пониже, крупная, золотистая, похожая на застывший янтарь. Они висели в индиговом небе одновременно, и от каждой тени на мху было две — длинная серебряная и короткая золотая.

Серафина сделала шаг. Потом ещё один. Хрустальный звон под ногами складывался в мелодию — странную, рваную, но чем дальше она шла, тем стройнее она звучала. Как будто лес настраивался под неё. Как будто узнавал.

Впереди что-то засветилось.

Цветы. Полупрозрачные, похожие на лилии, но сотканные не из лепестков, а из тумана и света. Они распускались прямо в воздухе, на уровне глаз, и от каждого исходил шёпот. Слова. Обрывки фраз.

«…всё решено…»

«…ещё не время…»

Серафина остановилась. Хотела дотронуться до ближайшего цветка, но он растаял, оставив на пальцах влажный, пахнущий озоном след.

И тут она услышала шаги.

Не звонкие, как у неё. Мягкие, тяжёлые, уверенные. Кто-то шёл по мху, и мох не звенел под ним — он гудел, низко и мощно, как виолончель.

Она обернулась.

Он стоял в десяти шагах.

Высокий — ей пришлось задрать голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Чёрные волосы, длинные, ниже плеч, собраны у виска серебряной заколкой в форме нотного знака — такого она никогда не видела. Одежда странная, нездешняя: чёрный мундир, расшитый серебряными нитями, высокий ворот, на плечах — что-то вроде наплечников, но лёгких, кожаных, с вставками светящегося мха. Лицо резкое, словно высеченное из тёмного камня. Высокие скулы, твёрдая линия челюсти, прямой нос. И глаза — серые, как грозовое небо, с золотыми искрами, которые двигались, жили, переливались.

Он смотрел на неё. Не удивлённо. Не испуганно. Так, будто ждал. Будто знал, что она придёт.

— Ты пришла, — сказал он.

Голос был именно таким, каким она его запомнит — низкий, глубокий, с лёгкой вибрацией, от которой у неё завибрировало где-то в груди. Как будто он говорил не голосом, а звуком, и этот звук резонировал с чем-то внутри неё.

— Где я? — её голос прозвучал слишком резко, слишком громко, и где-то рядом испуганно зазвенели цветы. — Что это за место?

Он сделал шаг к ней. Затем ещё один. Мох гудел под его ногами, и она вдруг заметила, что воздух вокруг него чуть колеблется, как над горячим асфальтом. От него исходила сила. Магия. Она чувствовала её кожей.

— Это Кантилен, — сказал он. — Вернее, его малая часть. Ты далеко забралась, Серафина.

Она вздрогнула. Откуда он знает её имя? Она не представлялась. Она вообще ничего не понимала.

— Это сон, — сказала она. — Просто сон. Я сплю. Сейчас проснусь — и ничего этого не будет.

Он смотрел на неё. И в его глазах — она могла бы поклясться — мелькнуло что-то похожее на нежность. Быструю, спрятанную, как искра, которую тут же загасили.

— Это не сон, — сказал он. — Это Грань. Ты прошла сквозь неё. Я не знаю как — но прошла. И теперь тебе нужно вернуться. Пока тебя не услышали.

— Кто?

— Те, кто охотится на такие мелодии, как твоя.

Он протянул руку.

Это был жест не угрозы. Скорее — приглашение. Или предупреждение. Его ладонь — широкая, с длинными пальцами, на среднем — перстень с тёмным камнем, в котором, казалось, спала какая-то искра, — зависла в воздухе между ними.

Серафина не должна была брать её. Она знала это. В сказках, которые она читала в детстве, нельзя было брать за руку незнакомцев из снов. Нельзя было верить голосам, которые звучат в голове.

Но она взяла.

Его пальцы сомкнулись вокруг её запястья — тёплые, твёрдые, настоящие.

И мир вздрогнул.

Не метафорически. Не в воображении. Воздух вокруг них пошёл рябью, как вода, в которую бросили камень. Хрустальный мох вспыхнул ослепительным светом. Где-то далеко, на границе слышимости, зазвучал аккорд — низкий, мощный, такой глубокий, что Серафина почувствовала его не ушами, а всем телом. Кости завибрировали. Сердце сбилось с ритма и тут же подстроилось под этот новый звук.

По её руке, от запястья к локтю, поползли линии.

Серебряные. Светящиеся. Они проступали из-под кожи, как проступает рисунок на бумаге, поднесённой к огню. Узоры — тонкие, изящные, похожие на ноты и вьющиеся стебли одновременно. Они не жглись. Они пели. Каждая линия звучала своей нотой, и вместе они складывались в мелодию — её мелодию, которую она слышала всю жизнь, но никогда не могла воспроизвести.

Серафина смотрела на свою руку, не в силах отвести взгляд. А потом подняла глаза — и увидела, что его рука тоже светится.

Такие же узоры. Такие же серебряные линии, бегущие от запястья вверх. И его лицо — оно изменилось. Уверенность, властность, спокойствие — всё исчезло. В серых глазах плескалось потрясение. Нет — больше. Испуг.

Он смотрел на их соединённые руки так, будто держал в ладонях не её пальцы, а горящий фитиль, который вот-вот доберётся до пороха.

И в тот же миг вокруг них начал струиться свет — мягкий, золотисто-серебряный. Он обвивал их руки, поднимался выше. А потом пришла боль. Не физическая — или не совсем физическая. Рвущая, тянущая, голодная. Она возникла где-то глубоко внутри, там, где только что начала звучать общая мелодия — и вдруг оборвалась, как струна, натянутая сверх меры.

Серафина вскрикнула. Он стиснул зубы, на скулах заходили желваки.

Их взгляды встретились. В его глазах она увидела то, чего не ожидала: полное, абсолютное непонимание. Он не знал, что происходит. Он был напуган не меньше неё.

— Что... — начала она, но он уже отпускал её руку. Резко, почти грубо, как будто прикосновение жгло его.

— Уходи.

Голос был жёстким, как приказ. Но за этой жёсткостью она почувствовала дрожь.

— Но я не...

— Уходи! Немедленно!

Он не объяснял. Не уговаривал. Просто стоял и смотрел на неё — высокий, чужой, напуганный, — и в его взгляде читалось только одно: «Беги». Свет вокруг них начал гаснуть. Узоры на коже — бледнеть, сворачиваться, прятаться обратно. Боль не исчезла, но стала глуше, словно её прикрыли ладонью.

— Кто ты? — выдохнула она. — Что это было?

Он покачал головой. Не ответил.

Вместо ответа он взмахнул рукой — и лес начал таять. Индиговое небо, две луны, светящийся мох, цветы-эхо — всё расплывалось, как акварельный рисунок под дождём. Последним, что она увидела, были его глаза — серые, с золотыми искрами, полные смятения и чего-то ещё, чего она не успела понять.

А потом мир взорвался тишиной.

---

Серафина открыла глаза.

Подушка. Потолок. Мягкий свет ноябрьского утра, сочащийся сквозь неплотно задёрнутые шторы. Рядом, уткнувшись лицом в её плечо, спал Илья.

Она замерла на мгновение, прислушиваясь к его ровному, глубокому дыханию. Он всегда спал как ребёнок — беззащитно, разметав волосы по подушке, и эта привычка неизменно вызывала у неё прилив нежности. Вот и сейчас тепло его тела, такого знакомого и родного, начало успокаивать бешено колотящееся сердце.

А потом она почувствовала боль.

Не физическую — или не совсем физическую. Она поселилась где-то под сердцем — тупая, ноющая, голодная. Тоска по чему-то, что началось, но не закончилось. И вместе с болью пришёл гнев.

Она осторожно, чтобы не разбудить Илью, села на кровати. В голове метались обрывки — чужое лицо, чужой голос, свет, серебряные линии на коже, и главное: «Уходи».

Просто «уходи». Без объяснений. Без права спросить.

С какой стати?

Кто он такой, чтобы приказывать ей? Чтобы хватать её за руку и запускать что-то — что-то важное, что-то огромное, — а потом вышвыривать обратно?

У неё была жизнь. Хорошая жизнь. Своя. Она любила свою работу — возвращать голос инструментам, которые потеряли его. Любила эту квартиру, которую они с Ильёй обустраивали вместе. Любила Илью — спокойного, надёжного, иногда немного рассеянного, но всегда готового поддержать. Ей нравилось просыпаться рядом с ним, нравилось их уютное молчание за завтраком, нравилось, что он никогда не давил, не требовал от неё быть другой — более яркой, более страстной, более какой-то там ещё. Он принимал её такой, какая она есть. И она принимала его.

А тут является какой-то... Она даже имени его не знала. Является какой-то незнакомец, хватает её за руку, переворачивает всё вверх дном — и просто командует: «Уходи».

Гнев был таким сильным, что на глазах выступили слёзы. Серафина сжала кулаки, вдавливая ногти в ладони.

— Никто тебе такого права не давал, — прошептала она. — Никто.

И в этот момент она заметила запах.

Озон. Влажный камень. Что-то пряное, сладковатое — как дым от незнакомых благовоний. Он шёл от её кожи, от волос, от подушки. Запах, которого не могло быть в их спальне.

Она медленно поднесла руку к лицу. На запястье, там, где во сне его пальцы сомкнулись вокруг её руки, темнел след. Пять точек от пяти пальцев. И кожа в этих местах чуть светилась — аметистовым, изумрудным, как тот мох, который она уже почти забыла.

Она закатала рукав выше — и замерла.

На предплечье, под самой кожей, прятались узоры. Едва заметные, бледные, как выцветшая татуировка. Но они были там. Те самые линии — тонкие, серебряные, похожие на ноты и вьющиеся стебли. И они болели. Тихо, глухо, тоскливо — как болит не до конца зажившая рана.

Гнев отступил. На его место пришёл холодный, липкий страх.

Значит, это был не просто сон.

Значит, всё, что случилось в том лесу — свет, узоры, боль, его испуганные глаза, — всё это было по-настоящему.

Она перевела взгляд на спящего Илью. Его лицо было безмятежным, ресницы чуть подрагивали — ему что-то снилось. Хорошее, наверное. Он заслуживал хороших снов. Он вообще заслуживал гораздо большего, чем женщина, которая просыпается с меткой другого мужчины на коже.

Стыд обжёг горло.

Она не сделала ничего плохого. Это был сон. Она не хотела этого. Она не выбирала этого. Но чувство, что она предала человека, который мирно спит в её постели, было таким острым, что перехватило дыхание.

Серафина встала — осторожно, чтобы не скрипнуть кроватью. Прошла в ванную, закрыла дверь. Включила воду. Долго стояла под горячими струями, пытаясь смыть запах. Не вышло. След на запястье тоже не смывался — он просто побледнел, как синяк, который уже проходит.

Она надела рубашку с длинным рукавом, застегнула манжету туго, почти до боли. Вернулась на кухню.

Илья уже встал. Возился с кофе-машиной, сонно щурясь на турку. Увидел её — улыбнулся уголком губ.

— Доброе утро. Ты сегодня рано.

— Плохо спала, — сказала она. И это было правдой.

— Может, выходной возьмёшь? — он подошёл, поцеловал её в висок. Его губы были тёплыми, знакомыми, правильными. — Останешься дома, отдохнёшь.

Она через силу улыбнулась. Илья знал, что у неё есть свой внутренний мир — книги, которые она читала до поздней ночи, старые легенды, которые она иногда пересказывала ему за ужином. Он не разделял этого интереса, но и не мешал. Просто принимал как данность — как цвет её волос или манеру морщить нос, когда она смеялась.

И от этого было ещё больнее. Потому что он был хорошим человеком. А она стояла перед ним с чужой меткой на руке, пахла чужим миром и боялась, что он заметит.

Он не заметил.

— Ты сегодня поздно? — спросила она.

— Как обычно. Ужин закажу.

— Давай я приготовлю, — сказала она быстрее, чем подумала. Ей вдруг захотелось сделать для него что-то настоящее, что-то правильное. Искупить то, в чём она не была виновата.

Он кивнул, прихватил пальто и вышел. Дверь закрылась с мягким щелчком.

Серафина осталась одна.

И тишина сразу стала невыносимой. Потому что в тишине было слышно то, что она пыталась заглушить весь разговор: гул вернулся. Тихий, далёкий, но теперь он звучал иначе. Как будто кто-то наконец-то начал его настраивать. На неё.

Она открыла браузер. Набрала в поиске: «Кантилен».

Ноль результатов. Ну конечно.

«Грань».

Статьи по физике. Теория струн. Ничего про сны, про лес, про цветы, которые шепчут.

«Серые глаза с золотыми искрами».

Идиотка. Что она надеялась найти?

Она уже хотела закрыть телефон, но пальцы сами набрали ещё одно слово.

«Истинные пары».

Поисковик задумался. Выдал несколько ссылок на эзотерические форумы. Кто-то пересказывал древние легенды о родственных душах, кто-то торговал приворотами. Она пролистнула вниз — и замерла.

Маленький блог. Ни картинок, ни рекламы. Один-единственный пост, опубликованный три года назад. Заголовок: «Легенда об Истинных Парах (перевод с неизвестного языка)».

Она открыла его.

В Первый День, когда мир был лишь мелодией без слов, Великий Композитор коснулся струн Вечности. И каждая нота, срываясь с Его пальцев, становилась душой. Но души рождались не поодиночке, а парами — двумя голосами, сплетёнными в единый аккорд.

И были эти пары — Истинными. Их любовь не была выбором или чувством. Она была Законом Мира, дыханием, которым жила сама магия.

Но Человек, ослеплённый гордыней и жаждой единоличной власти, позавидовал совершенству дуэтов. Он не смог найти свою Пару и решил, что сам мир устроен неверно. Он взошёл на Чёрный Пик и на струнах собственной души, искажённой болью, сыграл ноту Раскола.

Нота эта прозвучала как крик, и Грань между мирами содрогнулась. Способность слышать свою Истинную Пару была утрачена. Мир погрузился в Тишину, и магия начала угасать.

Но Композитор, в милосердии Своём, оставил надежду. В последнем аккорде умирающей Песни прозвучало пророчество:

«Когда Грань истончится в день Равноденствия, Придёт Резонатор — душа, звучащая тысячью мелодий. И встретит её Хранитель — душа, властная над всеми мелодиями. Их союз разобьёт ноту Раскола. И Песнь Мира зазвучит вновь».

Серафина дочитала и уставилась на последнюю строчку. Под легендой была приписка:

«Слышащие знают. Ждите Осени».

Она долго смотрела на последнее слово. Осень. Что-то в нём отозвалось — слабо, на самой границе сознания, как далёкое эхо. Может быть, потому что осень была её любимым временем года. Может быть, потому что ноябрь за окном никак не желал становиться зимой. Или потому, что в этом слове было какое-то обещание — смутное, неясное, но тревожное.

Она встряхнула головой. Глупости. Просто случайный блог. Просто красивая легенда, которую кто-то перевёл с неизвестного языка и выложил в сеть.

Она резко выключила телефон. Встала. Налила свежий кофе. Сделала глоток. Посмотрела на свою руку, на манжету, под которой прятались серебряные линии. Потом на фотографию на холодильнике — они с Ильёй в прошлом году на побережье, оба смеются, Илья пытается поймать её в объектив, а она отмахивается.

У неё была жизнь. Хорошая жизнь. Она не просила другую.

— Это ничего не меняет, — сказала она вслух. — Я сама решаю, что мне делать. Сама.

Но запах озона всё ещё висел в воздухе. Запястье под манжетой тихо звенело. На предплечье, под слоем хлопка, прятались серебряные узоры — незавершённая клятва, которую она не давала, но которую теперь носила в себе. А где-то глубоко внутри, натянутая до предела, дрожала струна, готовая порваться, если её не коснутся снова.

И гнев никуда не ушёл. Он просто затаился, ожидая, пока страх отступит. Потому что где-то там, в индиговом лесу под двумя лунами, остался человек, который посмел решить её судьбу без спроса. Даже имени не сказал. И однажды она найдёт его — хотя бы для того, чтобы потребовать ответа.

---

В метро Серафина пыталась читать.

Это был старый, почти машинальный ритуал: достать телефон, открыть какую-нибудь статью или книгу, сделать вид, что она занята. Обычно это помогало отгородиться от толпы — она не любила час пик, не любила, когда чужие плечи и локти вторгались в её личное пространство. Но сегодня текст плыл перед глазами. Она перечитывала один и тот же абзац третий раз и не понимала ни слова.

Гул вернулся.

Тихий, далёкий, он звучал где-то на границе слышимости — как басовая струна, которую тронули один раз и оставили вибрировать. Серафина подняла глаза от экрана. Люди вокруг были обычными: студент в наушниках, женщина с детской коляской, пожилой мужчина с потрёпанным портфелем. Никто не слышал того, что слышала она. Никто не оглядывался по сторонам, не прислушивался.

Только она.

Поезд качнуло, и толпа сомкнулась плотнее. Серафина вжалась в поручень, стараясь занимать как можно меньше места. И в этот момент она увидела его.

Высокий мужчина стоял в противоположном конце вагона. Чёрные волосы, собранные в низкий хвост. Прямая спина, широкие плечи — даже в толпе он выделялся, как хищная птица среди голубей. Он смотрел прямо на неё.

Сердце пропустило удар. Серафина замерла, не в силах отвести взгляд. Лицо мужчины было смазано расстоянием и тусклым светом метро, но глаза… Она не могла разглядеть их цвет, но почему-то знала: они серые. С золотыми искрами.

Гул стал громче. Превратился в низкий, вибрирующий аккорд — тот самый, из сна. Тот самый, что заставил мир вздрогнуть.

— Эй, — кто-то толкнул её в плечо. — Вы выходите?

Серафина вздрогнула, обернулась на голос — какая-то женщина протискивалась к дверям. А когда она снова посмотрела в конец вагона, мужчины там уже не было.

Она выдохнула. Прислонилась лбом к холодному стеклу. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели. «Этого не может быть. Я не сплю. Я не сплю».

Поезд остановился. Её станция.

Она почти выбежала из вагона, не оглядываясь.

---

Мастерская встретила её запахом дерева и канифоли.

Этот запах всегда успокаивал Серафину. Здесь, среди скрипок, виолончелей и роялей, она чувствовала себя почти нормальной. Инструменты были честными — они или звучали, или нет. Третьего не дано. И она умела возвращать им голос.

Сегодня в работе был старый немецкий «Блютнер» — рояль, который она любила особенно. У него был сложный характер: верхний регистр звенел, средний проваливался, басы гудели глухо и невнятно, как будто инструмент забыл свою собственную мелодию. Но Серафина знала: если найти правильный подход, рояль раскроется. Просто нужно время. Терпение. И слух.

Она склонилась над открытой декой, вооружившись камертоном и настроечным ключом. Первая струна — «ля» малой октавы — отозвалась чисто, почти идеально. Вторая — чуть выше, чем нужно. Она подкрутила колок, прислушалась.

И замерла.

Вместо привычного звука — чистого, ясного, — она услышала что-то ещё. Как будто в ответ на её прикосновение рояль заговорил. Не нотами — словами. Или тенями слов. Шёпотом, похожим на тот, что она слышала во сне. Цветы-Эхо. Они шептали что-то на грани слышимости — не ей, а кому-то другому. Или ей, но из другого времени.

— Что за чёрт, — прошептала она.

Она отдёрнула руку. Звук тут же исчез — остался только обычный, правильный «ля». Но пульс снова зачастил, а запястье под манжетой зазвенело в такт.

Дверь мастерской открылась, и вошла Лиза. Она держала в одной руке стаканчик с кофе, в другой — потрёпанный скетчбук, перепачканный углём.

— Привет, — Лиза плюхнулась на старый стул у стены и уставилась на Серафину. — Ты какая-то не такая.

Серафина натянуто улыбнулась.

— Какая?

— Не знаю. Бледная. И глаза блестят, как будто ты не спала всю ночь. — Лиза принюхалась, наморщила нос. — И духи у тебя новые? Или это что-то другое?

Серафина инстинктивно одёрнула манжету. Запах. Он всё ещё был при ней, несмотря на горячий душ и кофе. Озон, влажный камень и что-то пряное — так не пахло ни в одной парфюмерной лавке.

— Никаких духов, — сказала она. — Просто… плохо спала.

Лиза кивнула, но взгляд у неё был внимательный. Она знала Серафину давно — ещё с тех пор, как та только устроилась в мастерскую и молча настраивала инструменты, не глядя по сторонам. Лиза, шумная и общительная, взяла над ней шефство почти насильно — таскала на выставки, знакомила со странными художниками, заставляла смеяться. И она умела замечать то, чего не замечали другие.

— Серафин, — сказала она уже другим тоном, — что случилось?

Серафина помолчала. Потом спросила — тихо, почти шёпотом:

— Ты когда-нибудь слышала что-то, чего не может быть?

Лиза нахмурилась.

— В смысле?

— Звук. Тихий, но постоянный. Как будто мир звенит. Или поёт. — Серафина смотрела на свои руки, на камертон, который всё ещё держала в пальцах. — Как будто где-то далеко-далеко играет оркестр, и ты — единственная, кто его слышит.

Лиза молчала. А потом сказала:

— Ты сейчас серьёзно?

Серафина подняла глаза. Подруга смотрела на неё без насмешки — скорее, с лёгким беспокойством.

— Серьёзно.

— Может, тебе к врачу? — осторожно спросила Лиза. — Ну, знаешь, проверить уши. Или голову.

— Я не сумасшедшая.

— Я не говорю, что сумасшедшая. Просто… — Лиза замялась. — Это странно, Серафина. Звенящий мир? Поющие оркестры? Ты сама слышишь, как это звучит.

Серафина кивнула. Она знала, как это звучит. Как бред. Как диагноз. Как то, о чём нельзя говорить вслух, если не хочешь, чтобы на тебя посмотрели косо.

— Забудь, — сказала она. — Просто устала.

Лиза ещё несколько секунд смотрела на неё, потом пожала плечами и открыла свой скетчбук.

— Ладно. Но если захочешь поговорить — я здесь. Даже если это будет разговор о поющих оркестрах.

Серафина слабо улыбнулась. Лиза была хорошей подругой. Лучшей, наверное. Но даже ей она не могла рассказать всё. Потому что одно дело — услышать странный звук. И совсем другое — проснуться с серебряными узорами на коже, пахнуть чужим миром и помнить взгляд серых глаз с золотыми искрами.

Она снова склонилась над роялем. Взяла камертон. Прижала к деке.