Адаты верности

Глава 7. Раны прошлого

Они продолжили путь. Тропа вела к подножию скалы, затем поднималась в лес. Склон резко обрывался, и дорога терялась в буреломе. Все вокруг носило следы гнева Часажи — стволы деревьев лежали вывороченными, ветви были сорваны и разбросаны невидимой силой, прошедшей здесь яростным ураганом.

Симарв шел впереди, сжимая в руке резной сучок. Внезапно лес сомкнулся: ветви сплелись в стену, небо исчезло, воздух загустел. Тропа разветвилась, и кабганец остался один. Ни Радан, ни Дивир не отзывались.

Он замер, чувствуя, как страх поднимается к горлу. В голове зашептали чужие голоса: «Заблудишься. Не найдешь выхода».

Симарв сжал сучок — узор на нем вспыхнул хрупким светом. В этом сиянии он увидел между деревьями тонкую тропку. «Если сверну — исчезну? Или стану собой?»

Он шагнул вперед, не оглядываясь. Сучок выпал из пальцев, исчез в траве, но страх уступил место упрямой силе. «Я иду не потому, что велят духи. Я иду, потому что иначе не могу». Лес расступился. Впереди лежала долина, а вдалеке — аул. Но был ли это выход или новая ловушка?

Радан задержался у ручья. Вода ледяная, обжигала ладони. Он наклонился попить, когда из кустов выскочил кабан — огромный, с пеной у рта.

Юноша бросился в сторону. Кабан мчался следом, не давая отдышаться. Радан вспомнил об узоре на ладони. Он вытянул руку вперед — кровь на коже вспыхнула багровым светом.

Кабан застыл, рыча, но не решился приблизиться. Из-под земли вырвались корни, оплели копыта зверя. Тот вырывался, но вдруг осел и исчез в чаще.

Радан тяжело дышал, изучая ладонь. Узор побледнел. «Я не бегу. Я сам решаю, когда сделать шаг». Впервые за долгое время он не отвел взгляда от собственной тени.

Дивир шел по краю оврага. Туман стелился по земле, цеплялся за сапоги.

Из белесой пелены вышла фигура в черном, с глазами-головнями. Рохдулай.

Дивир не дрогнул. Спокойно поднял лук, натянул тетиву. Черная метка забилась в такт его сердцу — живая, неотделимая от него.

Рохдулай протянула руку, и из лука вырвалась тень, похожая на коготь. Она пронзила туман, и видение исчезло, оставив лишь запах гари.

Дивир опустил лук. Метка стала тоньше, но светилась ровно, отражая покой ночи.

«Я принял свою тень. Я тот, кто есть». Впервые за долгое время ему стало легко дышать. Но где-то внутри осталась тревога: «Что, если это только начало?»

Трое встретились на краю долины. Перед ними аул: сакли без крыш, окна пустые, двери сорваны.

В этот миг каждый почувствовал: испытание завершилось. Не потому, что исчезла опасность, а потому, что внутри стало тише. Страх остался позади, в трещинах скал и их собственных тенях.

К ним навстречу вышел белый кот, взобрался на валун и обратился в змея.

Каж сверкнул янтарными глазами:

— Каждый из вас сделал шаг навстречу себе. В горах вы нужны друг другу не только силой, но и честностью. Вы подходите ей.

Он исчез. Лишь клочок белой шерсти остался на камне, пока ветер не унес его.

— Что он имел в виду? — спросил Дивир, вглядываясь в пустоту.

Радан пожал плечами:

— Кто ж разберет.

Тишина повисла между ними, полная вопросов без ответов. И в этой тишине уже дышала новая угроза.

Они вошли в аул по главной тропе, и тишина поглотила их шаги.

Тропа, извивающаяся меж каменных гробниц забытых сакль, была подобна живой нити, связующей мир живых с царством безмолвия. Воздух, густой от пыли веков и горькой полыни, обжигал гортань. Каждый камень под ногами, каждый обломок глиняного кувшина, валявшийся в пыли, кричал о внезапно оборвавшейся жизни. Симарв, обычно столь язвительный, молчал, ибо даже его отточенное неверие тонуло в этой давящей тишине, гуще горного тумана. Он ловил себя на мысли, что впитывает это забвение всей душой — подобно сухой земле, жадно пьющей дождь. И внутри рождалась не боязнь, а холодная, всепоглощающая ярость.

Ветер-страж гонял пыль и колючие ветви по пустым улочкам, а на застывшей у порога глиняной кружке лежал отпечаток ладони. Но не человеческий. Контур его был прочерчен мелкими, причудливыми морщинами, сквозь которые проступал узор — древо с корнями-бороздами.

Радан, побледнев, замер на миг, затем разжал ладонь, смотря на едва затянувшийся рубец. Узоры были идентичны.

— Она уже была здесь, — прошептал он. — Она знала, что мы придем.

Ветер в ответ донес до них тихий, сухой смешок, сорвавшийся с обрыва.

Симарв бросил:

— Здесь что-то осталось. Не только страх.

Голос его прозвучал глухо, придавленный тяжестью молчания.

Радан сжал кулак, кивнул, а внутри, в глубине, пронеслось:

«Теперь и я остался. И я — не один».

Но он не позволил себе ни дрожи, ни слабости, только шаг вперед, туда, где каждый дом хранил следы былой жизни.

Путники бродили меж опустевших улочек, где трава пробивалась сквозь потрескавшийся камень, а ветер таскал по дворам клочья сухих трав и обрывки корзин, давно потерявших форму.

С каждым шагом чувство, что за ними наблюдают, нарастало: из темных дверей, из-под навесов, где когда-то сушили травы, из-за угла. Но стоило задержать взгляд, и все исчезало, оставляя лишь пыль и звенящую тишину, в которой даже воробьи боялись чирикнуть.

— Еще один аул сгинул из-за равнодушия старших богов, — вырвалось у Симарва, и слова, сорвавшиеся с губ, прозвучали кощунственно громко, оскверняя святую тишину смерти. Он чувствовал, как гнев пульсирует в висках, смешиваясь с отчаянием. Он сам стал частью этого забвения.

Дивир шагал чуть позади, не поднимая взгляда.

Сердце сжималось от до боли знакомой тоски: в каждом оставленном очаге, в каждой распахнутой настежь двери ему виделся его собственный дом, его мать, застывшая у порога в немом ожидании.

— Ты можешь ошибаться, — проговорил он почти шепотом, боясь потревожить покой мертвого аула. — Не стоит винить их без причины.

Симарв резко обернулся. В его глазах застыли раздражение и усталость, а под ними таился страх, что все напрасно, что их путь — лишь круги по выжженной земле.

— Тебе ли быть таким смиренным, Див? Это ведь твой аул в опасности, а мы столько дней плутаем в ловушке духа. Кто знает, куда нас увела та тропа?

Тяжелая ладонь Радана легла ему на плечо, не позволяя сорваться в пропасть исступления. В прикосновении не было ни гнева, ни укора, лишь кремневая усталость, тяжелее любой бурки.

— Хватит, — его голос прозвучал подобно подземному гулу. — Не береди рану. От этого никому не легче. Лучше думать, куда идти.

Он был их якорем, их немой скалой, но и в его душе копошились черви сомнений. «А если и наша тропа не та? Если мы идем не к спасению, а к такому же концу?» Мысли были остры, как лезвие кинжала, но он загнал их глубоко внутрь, заставив себя выпрямиться. Его долг — вести, даже если ведет он в кромешную тьму.

Симарв коротко хмыкнул, сбросил с плеча руку и шагнул вперед — порывисто, резко, точно пытался оставить за спиной не только спутников, но и часть самого себя.

~

Они шли дальше, и лишь шелест их шагов по иссохшей траве нарушал гнетущее безмолвие.

Пыль цеплялась к чарыкам, паутина — к рукавам, а въедливый запах тления и прогорклого масла пропитывал одежду, въедался в кожу, становясь частью их самих.

Внезапно где-то наверху, на краю обвалившейся кровли, скрипнула балка. Звук был крошечным, но в мертвой тишине он грянул, как удар грома. Все трое вздрогнули, застыв на месте; спины их выпрямились, а руки сами потянулись к оружию. Сердца заколотились, выбивая дробь тревоги. На миг им почудилось, будто из-за угла донесся сдавленный шепот, в котором слились воедино их имена.

Так они набрели на годекан: пустую площадь посреди моря бурьяна, что поднимался почти по пояс. И в центре, на обломке скамьи, будто проросшей сквозь камень, сидел старец. Бурка его была испещрена заплатами, словно карта всех прожитых лет, а папаха — бела, как первый снег на вершинах.

Лицо его было изборождено морщинами — глубже горных ущелий. Борода казалась длиннее, чем память аула, а взгляд тонул в пустоте, лишенной света и времени.

— Мир тебе, отец, — почти в унисон произнесли путники, и даже Симарв склонил голову ниже обычного.

Старик медленно повернулся к ним, и движение это было тягучим и древним, как оседание гор. Казалось, он смотрит не на них, а сквозь них, видя все их прошлые грехи и будущие муки.

Радан вдруг почувствовал себя нагим, словно с него содрали кожу вместе со всеми тайнами.

Симарв попытался что-то спросить, но слова застряли в горле, а пальцы Дивира так впились в лук, что из суставов ушла кровь.

— И вам мир, — наконец произнес аксакал, и голос его был стар, как скалы, и тих, как вода в глубоком колодце.

Юноши засыпали его вопросами: что случилось с аулом, куда подевались люди?

Старик долго молчал, всматриваясь в них. Его взгляд, казалось, ощупывал не только их лица, но и души.

— Разные... — прошептал он наконец, и его голос, дребезжащий и тихий, был полон неизбывной горечи. — Маарец, вулгуни, кабганец... И говорите меж собой на урукха. Слышу я его сквозь ваши родные акценты. Язык железа и приказа. Мост, что мы вынуждены были построить через пропасти наших же распрей. И самое печальное... что без него вам теперь не обойтись.

Старик молчал, всматриваясь в самую их суть, выискивая ту единственную нить, что могла дать ему надежду или, наоборот, отнять ее навсегда.

— Не всякая тропа ведет домой, — произнес он наконец.

Слова эти упали меж них тяжелым каменным грузом, отозвавшись эхом в самых потаенных уголках душ.

В груди у Радана все сжалось. «Ведет ли наша тропа домой?»— пронеслось в голове, но он отогнал слабость, как назойливую муху.

В этот миг позади них с грохотом хлопнула ставня, заставив вздрогнуть даже непоколебимого маарца. Казалось, сама память о былом не желала их отпускать, требуя расплаты.

Старик поднялся. Его движения со скрипом нарушали тишину, словно поворачивались ржавые ворота в прошлое. Властным взмахом руки он повелел следовать за собой. Его ганса отстукивала по камням мерный такт, и этот стук эхом отзывался в пустых глазницах домов. Тени былых жителей вышли проводить их в последний путь.

Он привел их к крайней сакле, одиноко стоявшей на краю пропасти, словно последний часовой на заброшенном посту. Дверь скрипнула, открыв темноту, пахнущую пылью, сушеными травами, старым хлебом и горечью воспоминаний — густой, как невыплаканная тоска.

Внутри, в скудном свете, что пробивался сквозь закопченное окно, на стене висела потертая бурка, в углу стоял потрескавшийся кувшин, а на полке тускло поблескивала деревянная миска с засохшими, сморщенными ягодами.

Старик снял свою бурку и повесил ее рядом, затем бережно принял оружие гостей. В этом жесте было больше доверия, чем в сотне слов.

Он усадил их за грубый стол и снял покрывало со скудной трапезы: лепешка, кусок белого сыра, несколько вяленых яблок и горсть орехов.

Симарв взял кусочек сыра, и вдруг острое, забытое воспоминание ударило его в сердце: теплый очаг, смех братьев, мать, режущая сыр на грубом столе… В горле встал ком, но он лишь стиснул зубы, чтобы не выдать себя.

Слабость была роскошью, которую он не мог себе позволить.

После трапезы старик закурил трубку. Тяжелый, пряный дым закружился в хижине, принимая причудливые формы былых времен. И он начал свой рассказ — неторопливый, обволакивающий, как тот самый дым.

Когда-то аул был богат и находился под покровительством Великой Богини-Матери Алмасты.

Та даровала богатые урожаи и удачу в охоте, но год назад что-то прогневало ее, и она покинула эти земли.

Вскоре в скалистых горах поселилась Рохдулай. Она наслала мор на скот, а по ночам стала наведываться в аул, губя каждого, кому не посчастливилось взглянуть на нее.

Не успели люди опомниться, как юноши и девушки начали сгорать в лихорадке. Остальные либо бежали, бросая все, либо бесследно исчезали. Остальных же погубила Рохдулай, пока аул не опустел окончательно.

Последний житель оказался злому духу неинтересен. Рохдулай перестала наведываться в аул. И сколько бы аксакал ни ждал своего последнего часа — прошло уже много лун, — в его родном ауле царило безмолвие, и более зло не навещало его.

— Я помню, как пах хлеб, когда мать вытаскивала его из печи, — тень улыбки тронула густа старика, но в глазах стояла боль, густая и темная, как ночь без луны. — Теперь печи холодны, а дети ушли следом за тенью.

Дивир сжал под столом кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. Его собственная боль, боль за свой аул, смешалась с этой всепоглощающей скорбью.

— Почему вы остались? — выдохнул он, и голос его звучал глухо, прерывисто.

— Кто-то должен помнить, — просто ответил старик. — Память — все, что у меня осталось.

Когда путники рассказали о своей цели, старик долго молчал, и в его взгляде читалась бездонная жалость.

— Многие храбрецы уходили по этой тропе, — произнес он наконец. — Никто не вернулся. Не всякая тропа ведет домой. А иная ведет туда, откуда дома кажутся лишь сном, который ты забыл, едва проснувшись.

В его голосе не было ни укора, ни надежды.

Только память. Только тишина. Только дым от трубки, что вился в углу, словно душа, не нашедшая покоя.

Дивир поднялся. В его глазах застыли упрямство и усталость, накопившиеся за долгие ночи.

— Если не мы, то кто?

Он не любил лишних слов, но сейчас молчать было нельзя.

«Я не позволю страху сковать меня. Пусть лучше погибну в горах, чем вернусь с пустыми руками».

Симарв кивнул коротко, по-мужски, но взгляд его задержался на окне, где когда-то светился домашний огонь.

«А если я не вернусь? Если она так и не дождется? Я ведь обещал».

В груди у него закололо — не страх смерти, а страх не сдержать слова перед той, что ждет в родном ауле.

Радан перебирал в пальцах бусину, лицо его оставалось спокойным, почти каменным.

«Слова — это ветер. Главное — не дрогнуть, когда придет час. Я не для того рос в этих горах, чтобы отступать перед тенью».

Он бросил короткий взгляд на товарищей: «Пусть каждый держит себя в руках — только так дойдем».

— Дадим слово, — сказал он так твердо, что дрогнул воздух в хижине, — никто не отступит, даже если дорога ведет в ночь.

Ночь прошла в безмолвии. За окнами шелестел ветер, вселяя мысль о незримом страже, обходящем жилище в поисках малейшей трещины в их решимости.

На рассвете аксакал вернул им оружие, вручил лепешки с сыром, кувшин воды и веревку из лыка чинары.

— Пусть дорога будет легче, чем эти горы, — сказал он, и в голосе прозвучало все: тревога, надежда, прощание.

Путники поклонились до земли.

Симарв украдкой коснулся веревки — «Пусть этот узел напомнит мне о доме, о ней. Пусть даст силы не свернуть».

Радан сжал бусину — «Я не подведу».

Дивир поднял взгляд к горам, где уже сгущалась новая тень.

— За нами следят. Я чувствую.

За воротами сакли воздух был холоден и прозрачен, как вода в горном ручье.

Но стоило сделать шаг, и вдалеке, в зарослях, что-то шевельнулось — быть может, лишь игра усталого взгляда и напряженного ожидания, готового увидеть угрозу в каждом движении тени.

И никто из них не знал, увидят ли они когда-нибудь родные аулы или навсегда останутся лишь очередной легендой, укоренившейся в памяти этих безжалостных гор.

Тропа впивалась в скальный бок узким шрамом. Горный ветер, вечный хозяин высот, бил в лица, вырывая из груди воздух со свистом отпущенной стрелы. Шедший позади Симарв чувствовал, как ледяное оцепенение поднимается от пальцев к локтям, и каждый шаг требовал усилия, будто ноги отяжелели, наливаясь свинцом.

Впереди идущий Радан неожиданно оступился. Камень под его ногой с сухим треском обрушился в пропасть, поглощенный бездонной и безмолвной тьмой. На миг он повис над пустотой, и только стальная хватка Дивира, успевшего в последнее мгновение вцепиться в его запястье, удержала воина от падения.

— Смотри под ноги! — прошипел вулгуниец, и в его голосе сквозь напряжение прорвался страх — не за себя, а за товарища.

Радан молча кивнул, отшатываясь от края. Стыд и ярость пылали у него внутри, но на лице не дрогнул ни один мускул. Нельзя ошибаться. Никогда.

Внизу, в густеющих сумерках, что-то снова зашевелилось. И на миг им показалось, будто из темноты на них уставились два бледных, холодных огонька. Или это просто померещилось?

Тень от горы

Я — Вечный Спутник. Я рождаюсь и умираю каждый день, подчиняясь неумолимому ходу светила. Я — доказательство того, что даже у горы есть вторая, темная сторона.

Сегодня я медленно ползу по склону, и они идут во мне. Они думают, что идут в свете заката, но солнце уже не греет их лбы. Оно греет их затылки. Они идут в моих объятиях.

Я — не угроза. Я — напоминание. Я показываю им их же искаженные, вытянутые силуэты. Смотри, — говорю я Радану, — твоя тень длиннее тебя самого. Ты несешь в себе больше, чем можешь унести. Смотри, — шепчу я Дивиру, — твоя тень цепляется за камни, как за старые молитвы. А твоя, хитрец, — убегает вперед, будто хочет найти короткую дорогу.

Они боятся темноты впереди, но не видят, что уже находятся в ней. И это правильно. Чтобы победить тьму, нужно сначала научиться быть ее частью. Не гостем. Не пленником. А тенью от горы. Неотъемлемой, вечной.

Глава 8. Пламя и прах

Когда ночь окончательно поглотила мир, тропа растворилась вовсе. Осталась лишь круча, уходящая в черноту, нависающую над бездной. Они устроились на крошечном выступе, закутавшись в бурки, которые сейчас казались тонкими, как паутина. Ветер выл, и в его голосе слышались древние проклятия и шепот забытых божеств.

Симарву снился дом — свет в окне, ее лицо, ее руки, что ждут.

«Я вернусь, слышишь? Я должен».

Радану снилась кровь на ладони — «Я должен быть сильнее. Я не позволю больше никому пострадать».

Дивир не спал — он слушал ночь, вглядываясь в каждый шорох, в каждый отголосок опасности.

«Я — глаза и уши этой тропы. Я не имею права на усталость».

Симарв вдруг увидел во сне женщину в белом на краю обрыва. Она смотрела сквозь него, а в ее глазах отражался костер.

Он проснулся в холодном поту, сердце колотилось: «Только бы не забыть, ради чего и ради кого я иду».

Утро застало их бледными, молчаливыми, с синевой под глазами.

— Вам тоже что-то… чудилось? — сорвалось наконец у Симарва.

Ответом ему было лишь упрямое молчание. Каждый носил свое внутри и не спешил выпускать на волю.

Они двинулись дальше, цепляясь за острые, как бритва, выступы скал. Ветер стонал, воздух редел, а в ушах стоял непрерывный, высокий звон.

Мысли сплелись в единый мотив, отбивавший такт усталым сердцам.

Симарв: «Еще немного. Ради нее».

Радан: «Я не сдамся».

Дивир взбирался первым, не оглядываясь. Вера была его щитом, но и на нем появлялись трещины.

К вечеру, когда силы были уже на исходе, они нашли ее. Пещеру. Ее темный зев, казалось, дышал им навстречу, источая запах влажного камня и чего-то древнего, звериного. Изнутри доносилось мерное падение капель, вторившее стуку изношенных сердец. Тьма внутри манила и пугала, суля забвение и, возможно, конец.

Они рухнули на разбросанные у входа овечьи шкуры, пахнущие потом и дымом, и провалились в пучину тяжелого, беспамятного сна, унося с собой в забытье единственную мысль: «Ради чего все это?»

Ближе к ночи средь скалистых гор разнесся грохот. Задрожала земля, со сводов пещеры посыпались мелкие камешки. Юноши вскочили, еще не до конца осознавая происходящее; сердцебиение вырывалось из груди. Гул нарастал, приближаясь, заполняя собой все вокруг, вдавливая их в землю. Сомнений не оставалось: это была Она. Рохдулай.

Дивир, движимый слепой, почти отчаянной верой, схватил бурдюк. Тот самый, с мутным злаковым бульоном, что они берегли все эти долгие дни. От жидкости исходил кисловатый, затхлый запах — запах отчаяния и последней надежды. Он разлил ее по черпакам; руки его дрожали, но не от страха, а от яростного желания действовать.

Симарв, бледный как полотно, зарылся в груду звериных шкур, стараясь стать невидимым, раствориться, исчезнуть. «Лишь бы не увидела. Лишь бы не заметила».

Радан и Дивир, обменявшись краткими, понимающими взглядами, встали по обе стороны от входа, словно каменные стражи. Они завязали себе глаза грубыми повязками — зрелище ее лика было верной смертью, это они знали из рассказов. В одной руке каждый сжимал черпак с вонючей жидкостью, в другой — холодную рукоять кинжала. Они замерли, превратившись в слух, в ожидание, в средоточие ужаса и решимости.

Грохот прекратился так же внезапно, как и начался. Воцарилась звенящая, давящая тишина. И сквозь нее пробился новый звук — тяжелое, хриплое дыхание, будто кто-то гигантский пытался вдохнуть воздух, густой как кисель. У входа послышалось шарканье, скрежет когтей по камню.

Она не заставила себя ждать.

Тень заполнила проход, и в следующее мгновение Рохдулай вошла. Едва ее исполинское тело пересекло порог, как на него обрушился ливень из вонючего злакового отвара. Радан и Дивир двинулись как один, кинжалы нацелены в самую гущу мрака. Но их ярость разбилась о невидимую, несокрушимую преграду. Нечто тяжелое и неумолимое, словно каменная плита, придавило их к стене, вырвав из легких воздух и волю.

Симарв с криком

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.