Адаты верности
- -
- 100%
- +
В этот час, когда сердце становится мягче, а страхи отступают, гости начали рассказывать, зачем отправились в путь. Радан, с кривой усмешкой, швырнул в огонь щепку.
— Я ищу славы среди гор. Может, найду, а может, она меня найдет первой.
Симарв, опустив взгляд, признался: для его обедневшей семьи он — последняя надежда, и потому ищет сокровищ, чтобы принести домочадцам хоть крупицу счастья. «Обещал одной глупой девчонке, что вернусь не с пустыми руками», — пробормотал он так тихо, что слова едва не утонули в треске огня.
Но когда очередь дошла до Дивира, он застыл, уставившись на свои ладони. Плечи его сжались под тяжестью всех камней Эялу, и даже жар костра отступал перед ледяной броней его молчания.
Голос прозвучал приглушенно, слова рождались где-то в глубине, выцарапываясь наружу:
— Я пришел сюда не только за помощью, но и за ответами, — он запнулся, пальцы сжались в кулаки. — Мой аул... — дыхание сбилось, в глазах блеснула боль. — Там осталась только горсть стариков и женщин. Почти всех молодых сгубила Рохдулай. Я последний. Старейшие велели мне искать способ победить ее, иначе никто не выживет.
Костер потрескивал, отбрасывая на лица огненные блики, и на миг показалось, что каждый из сидящих увидел в этом пламени свою беду. Хмель отступал, тревога возвращалась, сжимая грудь ледяной рукой.
Самый старый из аксакалов, Кунма, поднялся. Его глаза, глубоко сидящие в паутине морщин, медленно обвели троих. Взгляд, тяжелый и цепкий, задержался на Дивире — казалось, старик читал в юноше его прошлое, настоящее и грядущее.
— Дивир, сын Ххирама, — начал он, голос — низкий, с хрипотцой, словно камнепад вдали. — Не за силой ты сюда пришел, а за словом. Слово — оно крепче железа, если его правильно держать.
Дивир невольно выпрямился, но в его взгляде дрожала тревога — не та, что перед битвой, а слепая, что рождается в незнании, где притаился враг. Огонь плясал на его лице, выхватывая из темноты мальчишескую уязвимость.
— Я пришел за советом, отец. Не ради славы, не ради мести. В нашем ауле одна тень, и даже солнце тусклее стало. Как пройти сквозь ночь, если дорога не видна?
Кунма величаво кивнул, внимая отзвуку своих слов.
— На рассвете, — сказал он, — моя внучка сварит бульон из уссу-лакку. Не пей его сам. Этот отвар для Рохдулай. Если сумеешь окропить ее тень, она ослабнет. Но для этого потребуются смелость и ловкость.
Он бросил мимолетный взгляд на Радана и Симарва, губы его тронула едва заметная улыбка.
— Твой путь лежит через черную тропу, к заброшенному аулу гончаров. Там, среди руин, живет Каж. Старый, как эти горы, и хитрый, как лис. Он знает то, что забыли даже духи. Спроси его о дороге в Скалистые горы, где Рохдулай прячет свое начало. Но помни: в одиночку не дойти. Горы любят тех, кто держится вместе, а отшельников ломают.
Буттай поднял пиалу, но пить не стал. Смотрел на пламя, а слова обращал ко всем.
— Родство — это хорошо. Оно скрепляет. Но против северного ветра и одного рода мало. — Он перевел тяжелый взгляд на Дивира. — Твой аул, сынок, не первый. Он — крайний. До этого тень легла на Архинда в ущелье Хириял. Там тоже сначала пал скот. Потом люди. Потом... воцарилась тишина. Теперь там лишь ветер воет.
Он сделал паузу, дав словам просочиться в сознание.
— Говорят, Рохдулай не просто убивает. Она пьет силу земли. Там, где она прошла, трава не растет, родники горкнут, а скалы крошатся в пыль. Она губит не только людей. Она убивает саму жизнь гор.
В наступившей тишине было слышно лишь потрескивание углей.
— Мой аул... он следующий? — выдавил Дивир, и в голосе впервые прозвучал не только страх, но и ужас перед масштабом беды.
— Все мы следующие, — мрачно ответил Буттай. — Пока эта тень не упрется в море... или в упрямство таких же гордецов, как вы трое.
Кунма отхлебнул из пиалы, и голос его приобрел иной, почти торгашеский оттенок.
— Но у каждой тени есть и своя цена. Тот, кто остановит Рохдулай... — он посмотрел на Радана, — ...его имя станут рассказывать у костров даже через сто зим. О нем сложат песни. — Его взгляд скользнул на Симарва. — А сокровища... Говорят, она собирает не только души. В ее логове томятся богатства всех сожранных ею аулов. Золота хватит, чтобы выкупить целый город у мидян. Или вернуть долги самой бедной семье, сделав ее знатной.
Он хлопнул себя по коленке.
— Так что ищите, дети гор. И славу, и богатство. Но помните — за всем этим стоит тень, что сожрет и то, и другое, и вас заодно.
В этот миг костер треснул, взметнув сноп искр, и тени на лицах загустели. Ночь, казалось, вслушивалась в их разговор. Тишина повисла над огнем, и каждый почувствовал холод, заползающий под кожу.
Радан шагнул вперед. В его голосе зазвучала решимость, упрямая, как горная река:
— Ты и не пойдешь один, Дивир. Кунак не бросает кунака. Если путь труден — тем больше причин идти вместе. Я был в долгу перед горами, теперь долг перед другом.
Симарв, оскалившись в своей лукавой ухмылке, встал рядом:
— А мне что, обратно в тени лезть? Нет уж, с вами веселее. Да и интересно, что за зверь такая — эта Рохдулай.
В глазах Дивира впервые за долгое время мелькнула надежда. Плечи его расправились, и он почти незаметно улыбнулся. Но в глубине души все еще шевелился страх: не велика ли цена за этот рассвет?
Аксакал обвел их взглядом, и на мгновение его старческое лицо озарилось молчаливой гордостью:
— Вот так и надо. Пусть адат будет вам щитом, а слово — мечом. А рассвет принесет вам силу и зоркость. Помните: в горах чужих не бывает, если сердце открыто.
Рассвет не спешил. Сначала над горами повисла тусклая полоска, и лишь зоркие заметили, как тьма начала отступать от скал. Свет не заливал землю — он крался по склонам, вырывая из мрака камни, оставляя все вокруг серым и настороженным. Ночь не сдавалась — она лишь пряталась в трещинах, готовая вернуться.
Радан стоял на краю аула, вглядываясь в ущелья, где тьма все еще цеплялась за камни. Он ловил каждое движение ветра, каждый звук, и в груди крепло чувство, что этот рассвет — не просто начало дня, а обещание перемен для тех, кто не сломался.
Симарв, закутавшись в бурку, вдыхал сырой воздух с привкусом камней и дальних морей. Он думал о доме, о странном запахе утра в чужих горах, и понимал: если не идти сейчас, страх скует крепче любой цепи.
Дивир задержался у костра, где тлели последние угли. Он опустился на колени, провел ладонью по холодной земле — прощался не с местом, а с собой прежним. Дорога пугала, но остаться и не попытаться было страшнее.
Злаковый бульон, заговоренный жрецом, запечатали в бурдюк. Дивир принял его — тяжелый, как долг, хрупкий, как надежда. Троих проводили до начала тропы, что вела к аулу гончаров. Одни шептали молитвы, другие молча смотрели вслед, стараясь запомнить их силуэты на фоне рассвета, который все еще боролся с ночью.
Кунма благословил путников, коснувшись плеча каждого:
— Не забывайте: у гор много глаз, но у сердца — лишь один путь.
Внутри — огонь, который еще предстояло отстоять.
Буттай, с лицом, будто высеченным из усталого камня, подошел к каждому, но у Радана задержался дольше. Обнял его крепко, по-мужски, хлопнул по плечу и шепнул так, что услышал только один:
— Ты мне как сын, Радан. Возвращайся. Если не ради себя — то ради нас.
Неподдельная тревога дрожала в его голосе, а во взгляде смешались стальная воля и последняя искра надежды. Радан кивнул, сжал руку друга в ответ — крепко, до боли, будто в этом рукопожатии можно было передать все, чего не выскажешь словами.
Буттай чуть тронул губы улыбкой, но та тут же растаяла. Он не отрывал взгляда, пока фигуры троих не растворились в серой дымке рассвета, где свет и тьма все еще спорили за право владеть горами.
Они двинулись в путь. Аул за их спинами нехотя пробуждался. В окнах зажигался огонь, кто-то звал скотину, кто-то шептал молитвы, но никто не ведал, что ночь не ушла — лишь сменила обличье и затаилась, выжидая своего часа.
Впереди лежала дорога, где каждый шаг мог стать последним.
Позади осталась ночь, не сдавшаяся без боя.
Эхо в ущелье
Я —Повторение. Я —голос горы, что ленится придумывать заново. Я не несу своего смысла. Лишь возвращаю то, что мне дали.
Их шаги, их шепот —все стало моим. Я бросал их слова о скалы, чтобы они звенели. Я растягивал их вздохи, чтобы они поняли: здесь все остается. Навсегда. Даже страх, что шепчут они, я пронесу через века. Пока не найдется тот, кто сумеет сказать тише.
Глава 4. Бремя слова
Тропа вилась через овраги, словно старая трещина на ладони земли, уводя троих все дальше на юго-восток, туда, где даже ветер казался чужим. В их шагах не осталось легкости: горы выжимали из них силы, каждый камень под ногой был испытанием, каждый вдох — борьбой. Боль в мышцах стала привычной, и именно это пугало больше всего: когда усталость становится домом, путь ведет к пропасти.
Они шагали меж скал, где ветер резал лицо, а тропа была острой, как клинок, и скользкой, как лед, что не сдается даже весне. Каждый шаг отзывался в ногах тупой болью, дыхание становилось короче. А ночи были столь темными, будто сам Цоб закрыл глаза.
Путь превратился в крутой каменистый склон. Дышать было нечем. Каждый шаг давался с боем. Симарв споткнулся и едва не полетел вниз, но Радан мощной хваткой вцепился ему в запястье.
— Смотри под ноги, — голос его хрипел от усталости, но звучал твердо. — Сорвешься — тащить тебя буду. А ты тяжелый.
— Спасибо... за любезность, — выдохнул Симарв, вытирая пот со лба. — Может, передохнем? Я больше не могу. Сердце выскакивает.
— Нет, — это был Дивир. Он уже был на десять шагов выше, не оборачиваясь. Его фигура в наступающих сумерках казалась высеченной из камня.
— Что значит «нет»? — взвыл Симарв. — Я тут помереть готов!
— Тогда умри, — безжалостно бросил Радан, снова пускаясь в путь. — Но потом. Сначала дойдем. Смерть подождет.
— Черт вас побери, упрямые ослы... — забормотал Симарв, но, кряхтя, пополз за ними.
— Осел тут один, — донесся сверху голос Дивира. — И он отстает.
Симарв, что есть сил, ускорил шаг, пытаясь догнать их, и в следующий миг едва не врезался в Дивира, который внезапно замер посреди тропы.
В зарослях, где даже луна не могла пробиться сквозь сплетение ветвей, земля перед ними внезапно обрывалась. Все произошло без предупреждения: тишину разорвал хруст — точь-в-точь как ломают сухую кость. Дивир стоял неподвижно, а Симарв, не успев среагировать, чуть не рухнул вниз. Яма зияла черной пастью, в ней не отражался ни свет, ни звук, только густая, вязкая тьма, похожая на логово, вырытое для ночных страхов.
На миг все замерли, прислушиваясь: из глубины ямы тянуло холодом, и в этом холоде чудился чей-то тяжелый, невидимый взгляд. Где-то в ветвях что-то шевельнулось — ни ветер, ни зверь, а нечто иное, осторожное, выжидающее.
Радан не стал медлить. Он выломал из куста длинную ветку и швырнул ее в яму. В ответ донесся глухой всплеск, словно внизу притаилась вода — или нечто гораздо менее гостеприимное. На секунду показалось, что из глубины донесся тихий, почти детский смешок. А может, это просто ветер свистел в расщелинах?
— Обходим, — коротко бросил Радан.
Слова прозвучали как приказ, но в голосе слышалась усмешка — прямой вызов незримым духам: «Ну что, не на того напали». Он шагнул в сторону, нашел обход и, лишь убедившись, что земля тверда, махнул рукой остальным.
Симарв, сжав кулаки, пересек опасный участок, стараясь не смотреть вниз. Холодок от ямы пополз по его спине. Дивир задержался на миг, прислушиваясь: где-то вдалеке зашуршал куст, и сердце его сжалось, точь-в-точь как перед бедой.
Радан шагнул вперед, и в этот миг из ямы донесся еле слышный плеск — последняя попытка удержать их, нежелание отпускать с миром. Но он не обернулся, лишь усмехнулся про себя: «Пусть ждут других. Нам еще рано вниз».
Они двинулись дальше, и тропа снова стала похожа на старую рану, не заживающую в теле земли. Теперь каждый шаг отдавался в груди не только усталостью, но и липким, навязчивым страхом: за спиной чудилось присутствие — невидимое, но неотступное.
Когда они наконец остановились на ночлег у подножия скалы, страх отступил, уступив место полному изнеможению. Они сидели у костра, и Симарв, как обычно, пытался разрядить обстановку.
— Ну что, братцы, — сказал он, ломая лепешку. — Язык у меня кабганский, сердце — вулгунское, а болтаю я, кажется, на всех наречиях Лекетии разом. Хорошо, хоть урукха общий есть, а то бы мы тут мычали и жестами объяснялись, как немые торгаши на базаре.
Радан хмыкнул, не отрывая взгляда от огня.
— Урукха... Лучше бы он навсегда остался на том базаре. Язык, на котором отдавали приказы наши деды. — Он с силой швырнул в огонь щепку. — А теперь вот скрепляем им свою дружбу. Горькая шутка.
Искры взметнулись в ночь, и наступила тягостная пауза, которую не мог заполнить даже Симарв.
Утро было серым и холодным, сырой туман забирался под одежду, пропитывая кости усталостью. Дивир мрачно проверял снаряжение, Симарв зябко кутался в бурку, бормоча что-то несусветное о здешних нравах погоды.
Радан, прихрамывая, поднялся последним. Он вдохнул полной грудью, поморщился от боли, но на лице его расплылась широкая улыбка.
— Чуете? — спросил он, обводя рукой долину, тонущую в молоке тумана.
— Чуем, — буркнул Симарв. — Пахнет сыростью и безнадегой. Или это я так пахну после вчерашнего?
— Пахнет приключением, морда! — рассмеялся Радан, и его смех гулко разнесся в тишине, вспугнув ворон с ближайшей сосны. — Не сидеть же нам, как старикам у очага. Вон, — он ткнул пальцем в сторону тропы, — там где-то ждет Каж. Хитрый, говорят, как лис. Интересно, он в кости играет? Может, обыграем его на твои сокровища, Симарв?
— Мои сокровища еще надо найти, — огрызнулся Симарв, но и его настроение слегка поднялось.
— Найдем, — уверенно сказал Радан и хлопнул Дивира по спине. — И твою Рохдулай найдем. И славу найдем. Главное — не стоять на месте. Дорога лечит лучше любой мази. Идем, пока туман не скрыл все следы.
Радан шел первым, пытаясь обмануть не только спутников, но и самого себя — скрыть усталость, запереть страх наглухо. Его тень казалась длиннее обычного, будто в ней таилось нечто большее, чем просто человек. За спиной шагал Дивир, сжимая в руке оберег из конского волоса: память о ночной битве в Эялу не отпускала, а собственные раны саднили, напоминая — опасность не ушла, она лишь затаилась. Симарв болтал без умолку, но каждый его смешок отдавался в ущельях пустым эхом, и даже горные духи не спешили отвечать.
— Говорят, если долго идти в одну сторону, можно обогнуть гору и встретить самого себя. Надеюсь, я себе понравлюсь!
— Если встретишь, попробуй не спорить, — буркнул Дивир, и в его глазах мелькнула улыбка.
Радан лишь молча кивнул — в этом жесте скрывалась целая буря.
Вскоре они наткнулись на ручей, сбегавший с камней студеной струей. Бросились к воде, жадно зачерпывая ладонями.
Симарв повалился на влажный мох, раскинув руки.
— Все. Дальше не могу. Ноги — не ноги, а два обрубка, налитых свинцом. Оставьте меня. Пусть волки съедят. Может, им хоть будет польза от моих мозолей.
Радан, умывая лицо, фыркнул. Вода стекала с его подбородка.
— Волки умнее, чем кажутся. От твоего мяса и тошнить будет. Вставай. Скоро придем.
— Скоро? — застонал Симарв. — Ты это же говорил, когда солнце было в зените! А теперь оно клонится к закату! Где твое «скоро», о великий проводник?
Дивир, пивший молча, вдруг указал на противоположный склон.
— Смотри.
Там, на камне, сидел крупный горный козел и с тупым безразличием жевал траву.
— Видишь? — Радан оскалился в улыбке. — Даже он смеется над твоей слабостью. Глупое создание, а взбирается по скалам с легкостью падающего камня.
Симарв с трудом приподнялся на локте.
— Может, он и глуп, зато умный. Никуда не торопится, травку жует. А мы бежим, будто за нами духи гонятся.
— Так и есть, — мрачно пробурчал Дивир, натягивая ремень котомки. — Только это не духи, а тень, что становится длиннее с каждым шагом. Иди или оставайся. Выбор твой.
Симарв посмотрел на козла, на уходящих товарищей, чертыхнулся и, кряхтя, поднялся.
— Ненавижу вас обоих. И этого козла тоже.
Превозмогая боль, он поплелся за кунаками.
Песнь ветра
Я ношу забытые имена. Обвиваю пустые очаги, впускаю их тишину в себя. Этот аул... я помню его голос. Гончарный круг был моим ритмом. Детский смех —песней.
Теперь я разношу лишь прах былой жизни. Я выл в разбитых кувшинах, но находил лишь осколки. Пока не пришли Они.
Трое. От них пахло не страхом забвения, а гневом. Горячим, ярым, как плавка в горне. Их гнев был честным. Он не разбивал, а... напоминал. Я подхватил его, пронес над руинами. И понял: гнев —это тоже память. А значит, и я — еще не совсем эхо. Я —ветер, который помнит, как быть дыханием.
Глава 5. Глина и пепел
Когда ночь сгустилась, словно закипающая смола, они вышли к заброшенному аулу гончаров. Место было безмолвным и мертвым. Ветер выл в развалинах — заунывный плач по тем, кто когда-то здесь жил. Симарв нервно покусывал губу, а Дивир сжимал рукоять кинжала, его взгляд скользил по темным провалам пустых сакль.
Радан же, напротив, казался спокоен. Он подошел к каменному очагу, провел рукой по замшелым камням.
— Крепко сложили. Ни ветер не сдул, ни дожди не размыли. — Он обернулся к другим, и в его глазах играл знакомый огонек. — Говорят, гончары из Ккунцалу делали такую посуду, что вода в ней не протухала, а буза крепла. Может, поищем пару кувшинов на дорожку?
— Тебе бы только шутить, — проворчал Симарв. — Мне чуется, тут и духи застоялись, как та буза. Пахнет бедой.
— Все пахнет бедой, если нюхать с закрытыми глазами, — парировал Радан. Он поднял черепок и бросил его Симарву. — На, понюхай. Пахнет древностью. А древность — как старый воин. Ее слушать надо, а не бояться.
Он потянулся, хрустнув костяшками, и широко улыбнулся.
— Ну что, встретим нашу древность? Интересно, о чем она с нами заговорит.
Камни очага были покрыты мхом, но, к их удивлению, в золе теплилось угольное сердце — словно хозяин лишь ненадолго отлучился. Воздух дрожал, как натянутая тетива, и каждый звук отдавался в ушах неестественно громко. Веселость Радана испарилась в миг.
— Здесь слишком тихо, — выдохнул он, и тишина сгустилась.
В тот же миг он заметил тонкую белую полоску, светящуюся в темноте, словно живая нить из чужого сна. Симарв, потянувшись к углям, замер: воздух наполнился звуком, похожим на скребущийся изнутри сухой шкуры. Лунный свет скользнул по траве, и из-под развалин выполз белый змей. Его движения были плавны, как струящаяся по камням вода.
Ночь стала еще гуще, невидимый дым окутал все вокруг. Радан шагнул вперед, рука легла на рукоять меча, но змей поднял голову и уставился ему прямо в глаза. В его взгляде отражались все костры этих мест, все страхи и надежды, когда-либо рождавшиеся в этих горах.
Он зашипел, но не бросился. Вместо этого раздался голос, тягучий, с шелестом чешуи:
— Ну что, путники, ищете ночлег или испытаний? — в нем слышался смех, опасный и манящий.
Радан не отступил, хотя сердце колотилось так, что, казалось, его услышат духи гор.
— Мир тебе. Мы ищем проход через ущелье. Кто ты?
— Я здесь давно, — ответил змей, — и знаю все тропы. Кто пришелся мне по нраву, тому дорога откроется. А кто нет — навсегда останется в этих скалах.
Симарв постучал пальцем по подбородку, разглядывая змея.
«Вот бы сейчас оказаться где-нибудь в тепле... Держись, Симарв. Не показывай страха».
Змей впился в него взглядом — холодным, проникающим в самую душу, выворачивающим наружу все, что он так тщательно скрывал за улыбкой.
Дивир шагнул вперед. Голос его звучал твердо, но в глазах плескалась тень сомнения:
— Мы не ищем ссоры, о великодушный Каж. Нам нужен путь в Скалистые горы.
— Проход всегда есть, — прошипел змей, — но не всякий мост выдержит тяжесть ноши. Каждый несет свое: кто-то — страх, кто-то — гордыню, кто-то — груз сомнений.
Все вокруг замерло. Не стало ни ветра, ни звуков — лишь глухое биение трех сердец. В этот миг стало ясно: испытание ждет не только их, но и их прошлое, и всю накопленную боль.
— Прежде чем ступить дальше, — сказал Каж, — оставьте здесь то, что тянет вас ко дну. Иначе не дойти.
Трое молчали. Радан сжал кулаки: что, если его ноша — все, что у него осталось? Симарв сглотнул, боясь пустоты, которая возникнет, если отпустить страх. Дивир закрыл глаза — ему предстояло отпустить вину, иначе погибнет не только он.
Все вокруг потемнело, и они оказались в кругу, выложенном белыми камнями. За его пределами сгущалась тьма, а в центре пылал оживший очаг.
— Первое испытание будет трояким, — прошипел Каж. — Один останется в кругу до рассвета, даже если страх сожмет сердце. Второй пройдет сквозь туман к роднику и не собьется с пути. Третий отдаст самое дорогое, не зная, вернется ли оно.
Слова прозвучали коротко и безжалостно, оставив в воздухе щемящую тишину. Дивир шагнул вперед — прямо навстречу пляшущему пламени:
— Я остаюсь в кругу. Пусть страх попробует сломить меня.
Симарв усмехнулся, но пальцы его дрожали:
— Мне по нраву бродить в темноте. Я найду родник.
Радан опустил взгляд, сжимая рукоять меча:
— Я отдам то, что есть у меня, — мой меч. Пусть Каж решит, достоин ли я получить его обратно.
Ночь сгустилась, как смола. Дивир сидел в кругу, а тени вокруг плясали, шепоты липли к ушам, словно паутина. Сердце колотилось в горле, морозный туман страха сжимал легкие. Кожа покрылась мурашками, пальцы дрожали, но он не позволял себе даже взглянуть за черту круга.
И в тот миг за его пределами вспыхнул свет, и в нем Дивир увидел свой аул — опустевший, выжженный. На пороге родной сакли стояли мать и сестра, а за ними — тень Рохдулай. Страх сжал горло: «Я не смогу их спасти, если буду сидеть здесь по прихоти духа. Я нужен им сейчас».
В груди все оборвалось, захлестнула тошнота ужаса. Но в следующий миг к нему подошли Симарв и Радан — такие, какими он знал их в жизни. Их присутствие стало якорем, и он понял: это лишь уловка Кажа.
Но мрак сгущался. Из тьмы выплыла высокая фигура в черном, с пустым лицом. Рохдулай. Она скользнула к нему, едва касаясь земли.
— Твои молитвы тщетны. Ты не спасешь никого.
Слова впивались, словно отравленные иглы. Дивир вспомнил свою первую охоту — тогда он не дрогнул, а теперь вера трепетала, как пламя на ветру.
— Ты один, — шептала она, — никто не придет.
Дивир не ответил. В его руках вдруг появился лук — знакомый, тяжелый. Тварь метнулась, но стрела уже была на тетиве. Выстрел — и лишь пустота, лишь эхо. Рохдулай рассмеялась и исчезла. Дивир вскочил, готовый броситься в погоню, но за спиной послышались шаги. Симарв и Радан снова были рядом.
«Это все — лишь тени. Лишь испытание. Я не выйду из круга. Не поддамся».
Он уселся в центре, стиснув зубы. Видения сменялись, но теперь он твердо знал: главное — не поддаться. Истинный облик Рохдулай убьет, а это — лишь морок.
Симарв шагал по тропе, где каждый куст казался чудовищем, а каждый камень — пропастью. Земля под ногами стала вязкой, словно топь, воздух — густым, с привкусом крови. Туман сжимался вокруг, подобно повязкам на ране, но тропа неумолимо вела вперед, не позволяя свернуть.
Вдруг из-под земли по кругу выросли каменные столбы, на каждом — высеченные лица, пустые, без глаз. Один из них зашептал голосом матери:
— Ты всегда ищешь смысл, сын. А если его нет?
Голоса становились громче: «Ты чужой», «Ты не веришь», «Ты не наш». Они били по вискам, словно рой ос. Симарв закрыл глаза, выдохнул и шагнул в самую гущу столбов. Под ногой хрустнуло — и все стихло.
Он оказался в кругу старейшин, требовавших провести древний ритуал для защиты от злых духов. Один старик произнес:
— Если отвергнешь ритуал — духи отвернутся. Если совершишь — предашь себя.
Перед ним на земле лежали чаша с мутной водой, повязка и нож.
В груди Симарва боролись две силы: жажда истины и страх потерять уважение друзей. Внутри все перевернулось, застыв в ледяном оцепенении.
Он вспомнил, как еще в детстве спасался в горах, полагаясь не только на знания, но и на чутье. Не торопясь, взял нож, провел по лезвию пальцем. Поднес чашу к губам — вода пахла ржавчиной и сыростью.
— Вода мутная, дорога длинная, — пробормотал он в тишину.