Кисельные берега

Глава 1

Замеры обеих чаш мы к январю вели восьмой месяц, и вёл их не один человек, а четверо по очереди. Порядок был такой: нижнюю чашу в подвале мерил тот, кто стоял у решётки, дважды в сутки, прибором и ладонью; четвёртую на прогалине — тот, кто шёл в обход, и тоже дважды, и для неё у нас был второй прибор, казённый, присланный в сентябре по тому самому донесению, которое Веннер написал перед отставкой. Записи сводил Илмет на одну полосу — две линии, красная и чёрная, одна под другой.

К Рождеству в этой полосе было четыреста шестьдесят замеров.

Обе линии шли ровно. Нижняя чаша держала своё прежнее тепло, чуть больше человеческой руки. Четвёртая, зажёгшаяся в мае, горела столбом в две ладони и не гнулась в ветер, и от неё в морозы над кругом стоял пар, видный с ольшаника.

— Господин, я вам должен показать одно место, и оно мне не нравится.

— Илмет, показывай.

— Вот тут, в конце ноября, — произнес он и положил палец на полосу. — Господин, вы ездили в Кальтен на два дня, двадцать седьмого и двадцать восьмого. И вот тут у обеих линий провал.

* * *

Провал был маленький и был он несомненный. За двое суток моего отсутствия нижняя чаша потеряла столько, что ладонью этого было не различить, а прибор различал, и четвёртая просела так же, и обе выровнялись через сутки после моего возвращения. Илмет нашёл это в декабре, разбирая полосу за месяц, и три недели проверял себя, прежде чем принести.

— Илмет, а ты уверен, что это не мороз?

— Господин, я нарочно взял все морозные дни, — доложил он. — Двадцать девятого ноября было холоднее, чем двадцать седьмого, и провала нет. Господин, оно не от погоды. Оно от вас.

Я сидел и смотрел на эту полосу и думал о том, что мне это сказали в мае, и сказали честно, и что я согласился, зная.

Стынет, пока меня нет.

Я тогда услышал это как будущее неудобство, из тех, что обещают и не сбываются, — а нынче оно лежало передо мной двумя проседающими линиями, вычерченными рукой девятнадцатилетнего мальчишки из Стеклянной степи.

* * *

Опыт мы поставили в январе, и поставили его нарочно, с моего согласия и по расчёту Гретхен. Я уехал на неделю — в Кальцы и дальше, к мельнику, по делу, которое можно было решить письмом, — и всю неделю Илмет мерил обе чаши четырежды в сутки, а Гуш стоял ночные смены у решётки и записывал, выходит старый или нет.

Вернулся я на восьмой день и получил три числа.

Нижняя чаша за неделю остыла ощутимо: теперь это чувствовала и ладонь. Четвёртая просела на треть, и столб над ней стал ниже на полторы ладони. А старый за эту неделю выходил дважды вместо семи раз, и оба раза ненадолго.

— Господин барон, я вам посчитала, как вы просили.

— Гретхен, говорите числа.

— По этим замерам выходит, что первые трое суток она почти не теряет, — произнесла она. — Потом начинает, и чем дальше, тем быстрее. За неделю треть. Господин барон, я не умею считать вперёд по трём точкам и врать не стану: может, за две недели половина, а может, и вся.

* * *

Хозяйство между тем стояло, и стояло оно лучше, чем в любой из прежних годов. Девяносто три головы, двадцать шесть видов, зачтённых одиннадцать. Пятнадцать человек и шестеро учеников. Тропа за зиму дала двести шесть прохожих и триста сорок золотых пошлины — больше, чем за все прежние зимы, и причина была простая: слух про второй горящий камень разошёлся к осени, и люди пошли смотреть.

Смотреть мы, понятно, не пускали, и от этого выходило только хуже.

— Господин барон, а можно я скажу про прохожих?

— Тильда, говори.

— Их к весне будет вдвое больше, — произнесла она. — Господин барон, я за зиму стояла у ворот шестнадцать раз и всякий раз кого-нибудь заворачивала. И знаете, что они спрашивают? Не про камень. Они спрашивают, правда ли, что тут барин зверя чует.

* * *

Семейство в клети к февралю выросло, и выросло оно так, что Илария велела ставить вторую. Оба мартовских к году весили по девять фунтов, ели с круга наравне со взрослыми и начали рыть — сперва в подстилке, потом всерьёз, и в январе прошли под стенкой наружу, и Гуш две недели засыпал за ними ход, а потом махнул рукой и сделал им отнорок с решёткой.

Белянка в феврале опять раздалась.

Илария осмотрела её, сосчитала по своему листу и сказала, что если у этой породы срок как в прошлый раз, то ждать в конце марта, — то есть ровно тогда, когда я буду в дороге.

— Тобиас, я вам это говорю нынче, чтоб вы потом не удивлялись.

— Илария, я вернусь к концу апреля.

— Вы вернётесь, когда вас отпустят, — не приняла она. — Тобиас, я вам не в укор. Я вам к тому, что в прошлый раз вы стояли в шести шагах всю ночь, и я, по правде, думала, что вы там и нужны. А нынче выяснится, нужны вы были или мне так казалось.

* * *

Вызов из палаты пришёл девятого февраля, и пришёл он с нарочным, а не почтой.

Гретхен вскрыла его при мне, прочла про себя, потом вслух, потом ещё раз про себя, и только после этого положила на стол.

Слушание по делу держателя Реннельского перехода назначено на двенадцатое апреля шестьсот пятьдесят первого года, в палате, в столице. Явка держателя личная и обязательная. При неявке дело рассматривается без него, и постановление в этом случае обжалованию не подлежит.

Срок рассмотрения не указан.

— Гретхен, а отчего срок не указан?

— Оттого, что они его не знают, — отозвалась она. — Господин барон, по такому делу слушают день, а могут слушать и месяц, и это зависит от того, сколько свидетелей вызовут и сколько раз отложат.

* * *

Считали мы это в тот же вечер, вчетвером, и считали до второго часа. До столицы от нас двести вёрст. Весенним путём, в распутицу, почтой — девять суток в один конец, и это при удаче; если мосты пойдут, то двенадцать. Явка двенадцатого апреля, значит, выезжать не позже двадцать восьмого марта. Слушание — от суток до месяца. Обратно ещё девять.

Меньше двадцати суток не выходило никак.

Больше сорока — легко.

— Господин барон, я скажу первой и скажу грубо.

— Гретхен, говорите.

— Вы поедете, и это не обсуждается, — произнесла она. — При неявке вас лишат держания заочно и без права обжаловать, и тогда вы останетесь тут частным лицом при двух переходах, которые у вас в тот же месяц заберут вместе с землёй. Господин барон, никакая чаша этого не стоит.

* * *

Илария высказалась второй и высказалась против неё.

— Гретхен, вы считаете одно и не считаете другого.

— Госпожа тен Овеск, я считаю то, что счётно.

— Вот именно, — не приняла Илария. — А несчётное я вам назову. Тобиас уедет на сорок суток. Чаша остынет, и, может, погаснет. А ежели она погаснет насовсем, то по ту сторону останутся девятеро, которым эта дверь была последней из семи. И про это в вашей бумаге не написано ни слова, потому что для палаты их нет вовсе.

Гретхен помолчала.

— Госпожа тен Овеск, вы правы, и я вам на это ничего не отвечу, — отозвалась она наконец. — Я вам отвечу другое. Ежели он не поедет — держание заберут, землю продадут, и на этой земле через год будет стоять чужой сторож, который про них и вовсе ничего не знает. Тогда дверь погаснет не за сорок суток, а насовсем.

* * *

Спорили мы после этого ещё неделю и спорили по кругу. Мартин предлагал ходатайствовать о рассмотрении на месте — есть такой порядок, редкий, когда палата высылает двоих в уезд вместо вызова, — и сам же признал, что по делу о свойстве держателя на это не пойдут, потому что смотреть будут на самого держателя, а не на бумаги.

Бернат предложил просто: пусть на время его отъезда у чаши посидит кто-нибудь другой.

Это мы проверили и проверили честно.

Гуш просидел у решётки шесть ночей подряд по четыре часа, не тянувшись, потому что не умеет, а просто сидел и был. Илмет — четыре ночи. Тильда — две, и её после этого Илария прогнала спать силой. Линия за эти дни не переменилась ни на волос, и старый выходил столько же, сколько обычно.

— Господин, мы им не годимся.

— Гуш, это мы и так знали.

— Знали, а надо было проверить, — не принял он. — Господин, теперь у нас это записано, и никто после не скажет, что мы не пробовали.

* * *

Пим в феврале пришёл ко мне с тем, о чём я думал сам и не решался заговорить. Он сел, положил на стол тетрадь и открыл её на последней странице, где у него ведётся счёт ученикам: шестеро нынешних, из них двое взяты в прошлом году из Кальцов, и против каждого — сколько листов написал и по какому предмету.

— Барон, я прошу взять ещё четверых, и я прошу взять их из Овеськи и из-за реки.

— Пим, нам их кормить.

— Их кормить дешевле, чем потом искать людей, — не принял он. — Барон, вы уезжаете на сорок суток, и это в первый раз за десять лет. А я вам скажу, чего вы не заметили: у меня Кемп нынче ведёт младших вместо меня два дня в неделю, и ведёт лучше, чем я в его годы.

Он закрыл тетрадь.

— Барон, школа затем и нужна, чтоб дом стоял, когда хозяина нет. Вы это девять лет говорите про книги. Я то же самое говорю про людей.

* * *

Кемпа я после этого позвал и говорил с ним сам. Ему девятнадцатый, он у нас пятый год, в мае прошлого года он при всех сказал держателю, что тот неверно ведёт свою же книгу, и был прав, а в июне отказался от места писаря в Кальтене и остался.

— Кемп, Пим говорит, ты ведёшь младших.

— Веду, господин барон, два дня.

— А сумеешь все шесть, покуда меня нет?

Он подумал дольше, чем я ждал, и ответил не сразу.

— Сумею, ежели вы одно позволите, — не принял он. — Господин барон, позвольте мне при них говорить, что я чего-то не знаю. Господин Пим так не делает, а я иначе не могу.

* * *

Про обломок в те же месяцы мы делали всё, что умели, и не узнали почти ничего. Показывать его самого я не стал никому, кроме тех четверых, кому показал в сентябре. Вместо этого Илмет сделал с него четыре рисунка в три проекции — он рисует точно, без красоты, как рисуют в промерах, — и эти рисунки мы за зиму показали всем, кто проходил тропой, и всем, кто приезжал по делу, и спрашивали одно: видел ли кто-нибудь такое и откуда оно.

За зиму тропой прошло двести шесть человек.

Видели восемнадцать. Из восемнадцати четырнадцать сказали «вроде ракушки» и ничего к этому не прибавили, двое сказали «кость», и один — что это накипь из котла на солеварне, и был он очень настойчив, а потом выяснилось, что он на солеварне никогда не был.

Восемнадцатый был из Стеклянной степи.

* * *

Пришёл он в январе, с соляным обозом Кайрака, и был он не солевар, а возчик, и звали его по-ихнему, и Илмет записал его имя дважды и оба раза по-разному. Он посмотрел рисунок, повернул его, посмотрел ещё и вернул.

— Такие лежат в Мелкой яме.

— А Мелкая яма — это где?

— Это за разливами, три дня, — доложил он через Илмета, потому что говорит он плохо и Илмет ему переводил. — Господин, там соль не берут, там соль горькая. Там яма на полверсты, и в ней такие. Их там много.

Илмет переспросил его трижды и на третий раз получил то, ради чего переспрашивал.

— Господин, он говорит, что их там не десять и не сто. Он говорит — как камни в осыпи.

* * *

Кайраку я написал в тот же день и написал коротко, потому что писать ему длинно бесполезно. Спросил я три вещи: правда ли, что в трёх днях за разливами есть яма, полная таких обломков; берёт ли их кто-нибудь; и не проходил ли через Стеклянную степь за последние двадцать лет кто-нибудь, кто ими интересовался.

Ответ пришёл в марте, с тем же обозом, и был он на четверть листа, и писал его не Кайрак, а его писец.

«Барон. Яма есть, и она известна всем, кто ходит южной дорогой. Никто их не берёт, потому что они ни на что не годны: не режутся, не горят и в дело не идут. А спрашивал про них один, восемь лет назад, и спрашивал он подробно, и хотел проводника, и проводника ему не дали, потому что он не сказал зачем. Кайрак».

Илмет, дочитав, положил лист и сел.

— Господин, восемь лет назад.

— Илмет, я считаю то же, что и ты.

— Господин, это шестьсот сорок третий, — произнес он. — Это тот самый год, в который магистр Веннер в первый раз заметил, что приёмщик не уезжает после работы.

* * *

Про это мы не написали никому и держали у себя. Написать было некуда: Хольт на разъездной части и всякое его письмо читают; Ортвейл в архиве и ему запрещено получать от нас бумаги; Гербольт отвечает как магистр; Веннер отставлен и не пишет. А лезть с этим в палату за месяц до слушания, где меня и без того будут рассматривать как предмет, Гретхен не дала, и была права.

Показывали рисунок и приезжим, и тут вышел случай, который я записал отдельно.

В феврале к нам заехал по дороге аптекарь из Кальтена — тот самый, что скупает у нас сушёное перо и линялую чешую восьмой год, — и ему рисунок показал Илмет, без меня. Аптекарь смотрел долго, потом спросил, откуда, и Илмет ответил, как условились: нашли на своей земле.

Тогда аптекарь сказал то, чего от него никто не ждал.

— Молодой человек, такие лежат у нас в лавке на верхней полке, и лежат они там сорок лет.

— И откуда они у вас?

— От прежнего хозяина, а к нему пришли с моря, — доложил он. — Мы их зовём морской косточкой и толчём в порошок от изжоги, и никакой пользы в них нет, а покупают охотно.

Илмет переспросил про море трижды, и аптекарь трижды ответил одно: привозят с побережья, вёрст за четыреста, и привозят мешками, и стоят они дешевле соли.

Обломок я в феврале перепрятал.

Он лежал у меня в ящике стола под ключом, а в феврале я отнёс его в подвал, к самой загородке, и положил на землю в трёх шагах от решётки — и просидел там ночь, и старый вышел, и сел, и на обломок не посмотрел вовсе.

Он его не узнал.

Я проверил это трижды за февраль и всякий раз получил одно: для него этой вещи нет. Он смотрит сквозь неё, как человек смотрит сквозь чужой мусор на дороге, и никакого различения в нём при этом не появляется.

* * *

А в марте я сделал то, чего не делал с мая, и сделал это без спросу и никому не сказав. Я спустился вниз один: взял бечёвку, фонарь и тетрадь, пролез двести двадцать шагов, вышел в лес и пошёл к поляне с камнем, и никто меня не сопровождал, и Илария узнала об этом от Гуша через четыре часа, когда я уже вылез.

Обломок я нёс за пазухой и там же вынес обратно.

Я показал его троим, которые были на поляне, и показал так, как показывают вещь: положил на подстилку, отошёл и открылся. И получил то же самое, что от старого, — то есть ничего. Ни узнавания, ни любопытства, ни беспокойства.

Их лес не знает этой вещи.

* * *

Зато я узнал другое, и узнал случайно, и записал в тетрадь прямо там. Поляна с камнем за девять месяцев переменилась. Подстилка вокруг него была вытоптана шире прежнего, и вытоптана она была не в кольцо, а полосой, уходящей от камня в ту сторону, куда я ни разу не ходил, — и полоса эта была широкая и битая, как бывает бита тропа, по которой ходят помногу и подолгу.

Я прошёл по ней шагов двести и вернулся, потому что бечёвки не хватило.

Но и двухсот шагов хватило, чтобы понять две вещи. Первая: их тут больше девяти, и я видел в мае не всех. Вторая: тропа шла под уклон, и чем дальше, тем ниже, и воздух по ней шёл навстречу — тот же тёплый и влажный, но с примесью, которой в мае не было и которую я узнал не сразу.

Пахло солью.

* * *

Наверх я вылез в пятом часу и попал прямо в разговор, который мне устроили в кухне. Стояли там Илария, Гретхен и Гуш, и сидела Мавра, и по тому, как они расставились, было видно, что говорили они обо мне не меньше часа.

Первой заговорила не Илария, чего я ждал, а Мавра.

— Мальчик мой, ты один полез.

— Мавра, я полез на четыре часа и с бечёвкой.

— Ты полез один, — отрезала она. — В прошлый раз при тебе шестеро стояло, и барышня часы держала, и весь дом не спал. А нынче ты потихоньку, чтоб не спорили. Мальчик мой, это не смелость. Это ты от нас прятаться начал.

* * *

Илария после этого говорила со мной во дворе и говорила недолго.

— Тобиас, я вам скажу два слова и пойду.

— Илария, я слушаю.

— Первое: я вас не отговариваю лазить, и не стану, — произнесла она. — Второе: я в мае восемь часов просидела у решётки и считала вслух, и вы это знали. А нынче я четыре часа не знала, где вы.

Она застегнула сумку.

— Тобиас, я не в обиде. Я вам объясняю, как это устроено, потому что вы, по-моему, не знаете. Когда человек живёт с вами в одном доме, он за вас переживает, и это не его выбор, а ваш.

* * *

Выехать я решил двадцать пятого марта, и решил это сам, и объявил за ужином. Расчёт был простой. Девять суток до столицы, двенадцатого слушание, и всё, что сверх, — как выйдет. Гретхен собрала мне дело в трёх списках: свод за оба года, восемнадцать листов «по ту сторону», замеры обеих чаш, оба акта Веннера, копию акта мастера Вильда, справку Гербольта и письмо Ортвейла, которое он написал мне в ноябре и которое я взял без его разрешения.

Мартин в эти дни готовил меня к столице так, как Гретхен готовила к августовской комиссии, — то есть вопросами.

Он садился напротив с тетрадью и спрашивал тем самым сухим голосом, и всякий мой ответ разбирал по словам. К третьему вечеру я понял, что он спрашивает не о деле.

— Барон, где вы станете жить в столице?

— Мартин, на постоялом дворе.

— На котором? — не принял он. — Барон, их там сорок, и в шести живут те, кто ходит в палату, и в этих шести вас будут слушать за ужином и пересказывать наутро. Я вам назову седьмой, и он дальше от палаты на версту, и вы будете ходить пешком и злиться, и это дешевле, чем то, что вы наговорите за ужином.

— Мартин, вы меня совсем за дурака держите?

— Барон, я вас держу за человека, который десять лет прожил в лесу и три раза выезжал, — доложил Мартин Веккель. — И который нынче едет туда, где о нём читали, а его не видели. Вас там будут звать в гости, и звать будут любезно.

* * *

Мавра собирала меня два дня и собрала так, что я потом в дороге доставал и удивлялся.

Рубах вышло четыре вместо двух, и все четыре чиненые и выглаженные; сапоги она отдала Бернату подбить и проверила, как подбиты; в сумку положила соль в тряпице, сухари и бутылку своей наливки, про которую в доме известно, что она её делает раз в три года и никому не даёт.

Про наливку я спросил, уже сидя на телеге.

— Мавра, а наливка мне зачем?

— А ты, мальчик мой, её не пей, — ответила она. — Ты её там кому-нибудь отдай, кто тебе добро сделает. Они в столице такой не видали, и им будет приятно, а тебе польза.

Она поправила мне воротник, чего не делала никогда.

— И вот ещё что. Ты там не оправдывайся. Ты, мальчик мой, как начнёшь оправдываться — так сразу делаешься виноватый, я это двадцать лет на сыне видела.

* * *

А накануне отъезда пришло то, чего никто не ждал.

Приехал нарочный из Кальтена, не казённый и не почтовый, а частный, и привёз письмо на хорошей бумаге, и на печати был знак, которого я не видел два года, но который узнал сразу.

Консорциум «Солнечный Кряж».

Писала Иветта Марвейн, и письмо было в шесть строк.

· · ·

«Барон. Я обещала вернуться и возвращаюсь, хотя и не так, как собиралась. Прошу принять меня двадцать третьего марта, до вашего отъезда в столицу. Я знаю о слушании и знаю дату, и об этом вам стоит подумать отдельно.

Я приеду одна и без бумаг. У меня к вам не предложение, а вопрос, и вопрос этот не про землю.

И. Марвейн».

Читали мы это письмо вчетвером и читали трижды.

Илария, дослушав, взяла лист сама, перечла последние две строки и вернула, и по лицу её было видно, что она думает о другом.

— Тобиас, а вы её помните?

— Илария, я её видел трижды, и последний раз девять лет назад.

— Я не про лицо, — не приняла она. — Тобиас, эта женщина девять лет назад приехала отнимать у вас землю и честно сказала, что не знает про порталы ничего. И оказалась права, и сама же от этого пострадала. Я бы на вашем месте её приняла.

— Илария, я и собираюсь.

— Я знаю, что собираетесь, — уточнила Илария тен Овеск. — Я к тому, чтоб вы приняли её как человека, а не как консорциум. Вам за десять лет не так много народу говорило правду в глаза себе в убыток.

Гретхен прочла это дважды и положила на стол между нами.

— Господин барон, я про эту женщину знаю всё, что писано, и скажу вам одно.

— Гретхен, говорите.

— Она за десять лет ни разу не приезжала без бумаг, — произнесла она. — И ни разу не писала, что у неё вопрос. Господин барон, она к вам едет не от консорциума.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.