Овергеон. Том 1. Карусель Отражений

«Знаете, если представить себе, что воображение – это целая вселенная у нас в головах, то попытаться хоть с чего-то начать историю, так же сложно, как попытаться обозначить во вселенной центр.

Но давайте попробуем!..»

Анимарт Тайпан

Глава 1 Рождение

«Заглядывая в калейдоскоп, мы можем наблюдать безумные сочетания форм и красок, а поворачивая его в любое направление, цвета и узоры начинают меняться, создавая новые немыслимые комбинации. Однако стоит свету перестать проходить сквозь него, то краски мгновенно исчезнут… и всё опуститься во мрак.

Увы, порой так же происходит и с людскими чувствами. Радость и ощущение счастья на фоне тумана сомнений и страхов, боли, печали и вины кажутся столь скоротечными. Белоснежно чистые мысли станут серыми от одной только чёрно-смольной капли… Мы часто становимся такими беспомощными… поддаёмся мраку внутри, и всё глубже опускаемся в бездну, утопая во тьме сознания и памяти.

Но я не стал бы разделять мир только на чёрное и белое! Мир полон целого разнообразия красок, оттенков и их слияний. Полон безумного водоворота событий и ярчайших воспоминаний в жизни каждого, что являются нам путеводной звездой в этой тьме.

То, как мы реагируем на всё – алгоритмы наших действий, паутины мыслей, искры ощущений, что даруют нам чувство жизни… Они рождают наши уникальные вселенные, и всё это порой кажется нам столь привычным и обыденным, невзрачным, что мы совершенно забываем об этом чуде, как таковом, и даже порой забываем кто мы есть. Память о былом свете и добре меркнет и мы теряемся в тёмных лабиринтах…

Погружаемся в мутные потоки, поддаёмся страхам и иллюзиям… Мы страдаем и совершенно забываем о нашей власти над этим миром и о власти над нашей жизнью.

Кто-то смотрит на мир вокруг него, как на живописную картину, когда-то кем-то написанную, лишь любуясь или даже ужасаясь, в то время как кто-то другой дополняет её, внося новые детали… Сам решает, что он видит. Разве тогда это картина, если её может кто-то дополнить?

Мир похож тогда уж на детскую раскраску. И мы – не смышлёные дети, что дополняют её цветами, там, где считаем нужным, но не всегда там, где это будет правильным. И каждый делает по-разному, по-своему… или вообще ничего не делает. Значит и это звучит не совсем точно…

Этот мир – чистый лист и всегда им был. Абсолютно. Рисуй что хочешь, вноси краски какие захочешь. Вопрос лишь в том какие краски… яркие, светлые и живые или мрачные, тёмные тона.

И что не мало важно – готов ли ты бороться за свой яркий свет и возможность вносить эти краски… Сможешь ли ты сражаться за свою жизнь и победишь ли самого себя? Ведь всё вокруг происходит у тебя в голове… Не боишься ли ты нырнуть во тьму и вернутся из неё живым? Ведь испытание тени всегда самое сложное, но исключительно важное и необходимое. Хоть и постигается сквозь боль и ужас, оно даёт нам особую силу и лишь разжигает огонь и свет внутри нас сильнее, помогая отличать одно от другого и ясно видеть свой путь даже в непроглядном мраке. Кто ты, откуда и куда.

Таким вот образом мир и постигается живыми… создаётся… меняется… преображается, а те, кто говорят, что изменить его невозможно, просто не будут теми, кто его изменит. Хотя бы для себя.

Хотел бы ты попробовать?..»

…И не досмотрев до конца этот сон, увидев яркую вспышку света сквозь непроглядную тьму и смерч, словно не существовавших событий в его голове, протянув к свету руки… он проснулся…

Яркие сны сменил холодный ожог серых красок: выцветшие обои, что покрывали стены, казалось бы, сотни лет по их виду, пыльная комната напоминающая чердак заброшенного дома, темнота и белый свет из окна, что мог лишь скудно освещать этот мрачный уголок.

Проснувшись в таком месте, вы бы невольно подошли к окну наблюдать грустную осеннюю пору, или же беспросветный зимний полумрак. Однако лежавший на скрипучей тахте смог увидеть лишь мутные стёкла в одном единственном круглом окошке и бесконечную белизну за ними. Либо вне комнаты мира вовсе не существовало, либо окна не хотели показывать что-либо, что прячут за собой.

Тот, кто проснулся, почувствовал тяжесть, как если бы только что облачил свои мысли и чувства во что-то тяжёлое. Тут же почувствовал сильную головную боль, холодное постельное бельё; всё мятое и перевороченное, и жёсткий, в местах колючий шерстяной плед. Почувствовал, как по спине мог ползти паук или муравей или ещё что-то… точно он сказать не мог.

Не слышно щебета птиц с улицы, шелеста листьев на деревьях за окном, каких-либо разговоров доносящиеся откуда-нибудь далеко… Не было слышно абсолютно ничего. Одни лишь шорохи покрытых паутиной полок с разнообразием книг, старинных потёртых книг, что шептали друг другу свои лучшие страницы… неслышимые стоны мебели, что скучала по той эпохе откуда она сюда попала… бравада пыльных вещиц одна другой старше и важнее, и живое безумие мыслей, что витало в воздухе перед глазами…

Он открыл их резко и широко, научившись смотреть и видеть, и глубоко вдохнул, а потом ещё, и ещё, и ещё, будто не видался с воздухом несколько дней, и медленно выдохнул, быстро заморгав слезящимися глазами на болотного цвета обстановку.

Подул холодный ветер откуда-то из-за деревянных щелей пола и стен, и лежавшего пробило до дрожи. Сердце начало бешено колотиться. Не помнящий ничего, он не мог даже пошевелится, парализованный страхом.

«Кто Я?.. Где Я?..» – извивались черви в его голове.

Он медленно приподнял тело и голову пытаясь при этом оттолкнуться от кровати руками (что получилось не сразу).

Взъерошенный соня оглядел обстановку. За пару минут паралича и погружения в серый шум в пустой голове, ничего не изменилось: куча хлама и застывшая в воздухе вечность.

Всё вокруг было разложено высоченными стопками чудных вещиц, словно сейчас вся комната обвалиться в центр. По углам, там и тут можно было найти всё на свете и в то же время пустоту, в которой умудрилось потеряться само время. Рваные лоскуты обоев, серое дерево интерьера, старинный, казалось, поеденный кем-то ковёр с путающими глаз узорами, что словно бы двигались… бледные пастельные тона, вводящие в транс… стол у окна покрытый стариной скатертью с кружевами, что прятала когтистые пальцы его ножек – можно было бесконечно перечислять детали. Комната в тишине и забвении словно бы праздновала свой, наверное, сотый десяток лет. В мёртвой тишине она никому не выдавала свои секреты.

Сквозняк гулял по комнате вольно, шелестел страницами книги, лежавшей на столе у окна, был холодный, казалось, скользил повсюду подобно десятку змей, осматривая свои владения. Ощутивших его дыхание спиной, тот нежно укутает и нашепчет им на ухо лукавые речи. Само собой появится желание опрокинуться назад, на спинку удобного древнего кресла. Того самого, стоящего у потухшего камина, заваленного коробками, горами старых вещей и свёртками жёлтой бумаги. Захочется расслабить ноги и навечно утонуть в небытие, повинуясь желанию сна… Это место словно намертво застыло во времени и лениво приглашало присоединится.

На стене висел странный гобелен: приставив палец ко рту хитрый месяц, изображённый на нем, тянул губами звук «Ш-ш-ш», а внизу была надпись алыми буквами: «Послушные дети, ночью должны спать». Из-под него виднелся кусок разбитого зеркала, в котором ничего не отражалось, а под ним тяжёлый комод.

Всё такое чудное… и даже чем-то… знакомое…

То ли тряслись стены, то ли маленькие зрачки-бусины на гобелене, казалось, сами по себе немного подёргивались на нём.

Однако ничего из этого не дало очнувшемуся расслабиться и уж тем более спать дальше. Всё вокруг выглядело немного сырым и наползало на него как трясина. Память словно бы стёрта. Он не знал где находится. Глаза бежали повсюду в поисках ответов. Помотав головой из стороны в сторону, он почувствовал чьё-то тяжёлое присутствие, может даже дыхание за спиной, обернулся и…

Над головой, на шкафу стоящего к нему спиной, как будто бы нависший над его сном висел ещё один гобелен. На нём было изображено кривоватое нечто, что лишь напоминало человека. Оно было серое, угловатое, жилистое… Покрытые пыльной паутиной узоры были будто бы сотканы насекомыми. Странные цвета отторгали. Материал на ощупь мог вовсе ввести в заблуждение, что его сшили не из ткани, а словно из чего-то когда-то живого или… всё ещё живого.

Нечто на нём выглядело угрожающе. Худые цепкие руки были расставлены широко. То ли существо хотело обнять зрителя, то ли наброситься. Словно бы и то, и то. В любом случае итог был бы удушающий. Бледные длинные конусообразные пальцы с почерневшими концами, как будто бы были обгорелые, а также местами были покрыты красными пятнами. Оно поминало очень больного человека. Глаза были пустыми, будто слепыми, словно высеченные в камне, в чёрных впадинах лица. Однако существо всё равно, словно смотрело прямо на зрителя по-настоящему, как живое. Рот висел на словно гниющей плоти. Потянув за челюсть та бы оторвалась.

Отведя взгляд от острых колючек зубов, юноша вздрогнул от укола двух маленьких жёлто-красных зрачков. Они словно бы появились только спустя время, и заставили сидящего почувствовать мягкий укол тающего льда в животе.

Гул в голове… Тишина вокруг…

Гобелен отражал времена через которое он прошёл и неслышимыми словами описывал события и эпохи, с которыми мог столкнуться. Но даже если бы он мог говорить, вместо слов были бы слышны одни лишь чьи-то крики… Комната шептала сидящему что-то. Настораживала. Предупреждала.

От тяжёлого нависшего силуэта сидящему стало не по себе, казалось, оно будто бы сейчас сойдёт с холста и потянет к его глазам свои руки. Дрожало внутри чувство словно на него нельзя было долго смотреть, как и на тот месяц, но они оба смотрели на него не смыкая жёлтых очей.

Пронзая бледный мрак комнаты, кровожадные пятна следили за ним. Каждая мысль или обрывок воспоминания о них делал их изображения в голове всё более живыми и всё более узорными… Они заполняли голову какофонией голосов и вспышек, разъедая конкретно те фрагменты памяти, которые и вызвали воспоминания о них… В голове туман и алые огни…

Юноша довольно молодого возраста немедленно спрыгнул с кровати и встал носками на холодный пол, подняв с него пыль. Раздался громкий мерзкий скрип, будто пол сейчас проломится, а под полом бесконечная пустота. Что-то с шорохом разбежалось по углам. Тахта была на длинных деревянных ножках, а то, что пряталось под ней, что всегда старается схватить вас и потащить в темноту, видимо пока мирно спало. Юноша огляделся по сторонам. Начал быстро соображать, пытаясь понять, что происходит, и кто или что он такое. В голове было пусто. Было страшно даже произносить звуки в этой гробовой тишине, что иногда нарушал многотонный вой эха и давления стен откуда-то из глубин, что были вне этого места. Хотя, возможно, это было просто его воображение… Но вдруг…

Свет начал неожиданно меркнуть. Белый свет из окна начал тускнеть и медленно становится серым… Освещения в комнате постепенно становилось всё меньше… стены начали пульсировать и давить. Или же это было его сердцебиение? Разум покрыл мрак, глаза – темнота. Комнатушка во мгновение почернела.

Часы, висящие на стене, начали тикать громче и быстрее. И тут же издали звук напоминающий звук колокола. Звук был громкий, разносился по всему помещению, и возможно, мог быть слышен и в других комнатах, если они вообще были. Но… еле работающие раритетные часы, висящие на стене, не могли издавать такие звуки… Это сделали часы во много тысяч раз больше. Где они находились? Наверное, по ту сторону двери цвета свежего красного мяса. Она была единственной в этом месте, пряталась и подглядывала из-за шкафа, стоящего поперек этой комнаты. Стрелка часов с месяцем на конце чей нос был её окончанием, начала медленно двигаться. Время будто бы замерло, и одновременно начало нестись с бешеной скоростью.

Внезапно был слышен чей-то крик, что заставил парня подпрыгнуть. Руки задрожали. Это было не то зверь, попавший в капкан, не то последнее мгновение чьего-то ужаса. Юноша задрожал, задрожала комната. Крик смолк, но повторялся эхом. Со всех ног нёсся голос по бесконечным коридорам извне, расшибаясь о стены.

– Что происходит?! – крикнул ошарашенный, смотря в потолок и моля о помощи. Вновь нависла коварная тишина. Она протыкала мембраны ушей сильнее визга.

Книга, лежавшая на столе, начала быстро листать свои страницы вплоть до середины. Все страницы были абсолютно пусты, но стоило ей резко остановиться (словно что-то невидимое с силой ударило по последней переворачивающейся), на ней начали вырисовываться символы. Изящно, невидимым пером растекались они алыми чернилами по жёлтому пергаменту. Символы были похожи на череду стрелок и значков, помещённых в нарисованные сердца. Красные узоры начали превращаться в кляксы. Алый цвет стал темнеть и становится бордовым. Чернила начали стекать с краёв страниц и идти вязкими жирными маслянистыми ручьями по белой скатерти, капая на пол. Книга начала трястись как бешеная, стучать по столу, красить брызгами стены, и во мгновение прекратила.

Юноша приспустился на колени и отполз к пыльному стеллажу позади, подальше от лужи книжной крови, что казалось, тянулась к нему. Лужа растекалась, просачивалась в ковёр и длинными красными пятнами стала напоминать когтистую руку. Частое обрывистое дыхание было сложно сдерживать и пытаться утихомирить. Так же сложно, как и не услышать кому-то ещё…

Скрип пола раздался за пределами красной двери. Тут ему стало по-настоящему страшно. Не тот ужас, что есть лишь чувство неизвестности и страх перед нею, а тот от которого в глазах темно, в горле колко, и в груди холодно, когда вовсе перестаёшь чувствовать тело и соображать, и лишь один вопрос в голове – «Что дальше?».

Нам, у кого прошлое – есть опора и поддержка, знания и опыт, что помогают нам понимать и действовать, не будет понятно того, у кого прошлого нет вовсе, и он с ситуацией один на один. Стон деревянного пола стал чуть громче и задребезжал череду острых деревянных низких нот, что пронзали тело дрожью. Было ясно. Кто-то стоит за дверью. И это кто-то, наверное, зачем-то хочет войти…

Парнишка попытался опуститься, не издавая звуков, и тихонько подползти, подглядеть через щель между полом и дверь. Убедится, что там никого нет, и что ему показалось.

Громкий удар о дверь, что чуть не выбил её, откинул его назад, заставил вскрикнуть от неожиданности. Руки и ноги тряслись, хотелось глубже замуроваться в стены.

Спустя какие-то секунды удары начали повторятся. Потолок осыпал крошкой и пылью. Дверь словно сгорбило. Удары повторялись снова и снова, снова и снова, снова и снова… Кому-то очень хотелось войти внутрь. Она еле держалась, покрылась трещинами. Краска сухими кусками слезала с дерева, как обгорелая кожа, разлеталась повсюду и сыпалась на пол.

Дверь была пробита на сквозь, отлетевшие щепки полетели прямо в лицо и сами зажмурили ему глаза. Из щели, что как будто пробили топором, в двери торчало красное, до черноты алое, глянцевое кривое лезвие-серп. Протирая глаза, юноша, не видел, как оно начало таять и уменьшаться в размерах, пропав во мраке.

Стоило лишь только прислушаться, и, как это всегда происходит, можно было услышать чьё-то дыхание, или как кто-то сглатывает слюну по ту сторону. То, что было за дверью сгорая от любопытства решило заглянуть в сквозную дыру.

Сквозь ресницы сидящий увидел лишь один маленький щекочущий сердце безумный жёлтый огонёк в щели. Он смотрел на него со странного рода… голодом.

Нечто захихикало сквозь зубы. И этот восторженный тихий смех, и глубокие неровные вдохи были бы вырезаны в памяти у любого, кто их бы услышал.

В миг нечто скрылось во тьме. Минуту или две пришлось сидеть неподвижно прислушиваясь вновь. Юноша сначала не мог поверить в происходящее, не мог пошевелиться, но в конце концов кое-как встал на ноги, и начал искать чем вооружиться. Глаза скакали по комнате. Ничего. Не было ничего, за что можно было бы надёжно ухватиться, разве что стоящий на столе подсвечник, что был единственным источником света. Латунный и тяжёлый. Он сам по себе загорелся тогда, когда дверь рвалась от ударов. Своим светом он сделал её ещё более бурого цвета.

Парень взялся за него и медленно подошёл к двери. Его сердце рвалось в своём безудержном шуме крови. Он подставил канделябр к отверстию и ничего не увидел, пока к двери резко из черноты не прильнул какой-то новый незнакомец, судорожно закрутив ручкой от двери (вероятно, она была заперта со стороны юноши). В щели виднелись глаза, голубые, нежного цвета глаза, полные страха и искренней надежды на спасение.

– Тут кто-то есть? Пожалуйста, откройте. – был слышен приятный, умоляющий, спокойный и чем-то знакомый голос.

Юноша примёрз к полу.

– Я видел его, оно всё ещё где-то рядом, прошу откройте мне дверь, надо убираться отсюда, впустите меня внутрь! – молил голос, глаза неподвижно смотрели, зрачки от света свечей у него сузились до песчинок. Юноша не решался открывать.

– Пожалуйста впусти меня, я сделаю тебе всё, что только пожелаешь. Что же ты стоишь? Я отдам всё, пожалуйста, открой дверь, оно может нас услышать, оно гналось за мной! – шептал голос пытаясь говорить так громко, как только мог себе позволить, но звучал необычно, и вызывал странные чувства внутри. Чувства, будто что-то происходит не так, как надо.

Парнишка пришёл в себя, взялся за дверную ручку, пытаясь открыть, но не понимал, как действует засов на этой двери, и как эту дверь отворить. Он уже перебирал в голове вопросы к своему первому новому другу, которого он спасёт, спрятав в этой комнате, куда никто не войдёт…

Боковым зрением показалось, что у смотрящего из щели на секунду, закатившись, пропали зрачки, обнажив белую мякоть глаз. Парень вздрогнул и метнул в него пристальный взгляд. Всё, как и было. Ничего необычного. Однако время словно замерло, и оба застыли.

– Ты будешь пялиться на меня или всё-таки откроешь эту поганую дверь, омерзительное ничтожество? – вежливым тоном и спокойно спросил его незнакомец. Это несколько смутило парня и…

Всё. Канделябр упал на пол и погас, вся комната пропала во мраке. Выскочил из потных ладоней. Хватка ослабла от увиденного им. Вокруг глаз было нечто, что темнота, паника и шёлковый голос смогли скрыть от смотрящего, но стоило незнакомцу подойти поближе к двери, как всё стало видно. Чёрные запёкшиеся брызги на лице. Голубые глаза исчезли за дверью. Всюду был лишь голос:

– Хорошо, следующей ночью не давай погаснуть свету… Я зайду первым делом за тобой, и, пожалуйста, я очень хочу, чтобы ты прятался… Я буду тебя искать. И я тебя найду. – был слышен заинтригованный голос, и всё в миг померкло в глазах юноши.

Не было ясно в какой момент он потерял сознание тогда. Темнота и мрак, что в комнате, что в голове, окутали разум пеленой и унесли его на глубину, где нет ни света, ни воздуха, ни единой мысли…

Глава 2 Незваный гость

Холодный пол не позволил ему долго спать. Парнишка проснулся, дрожа от холода. Воспоминания в голове терялись в чёрном тумане, в котором, как хищные рыбы, извивались алые вспышки жутких образов. Образов размытых. Словно бы всё, что он увидел прошлой ночью, был лишь страшный сон.

Ему и вправду показалось, что всё это был лишь ночной кошмар, на какое-то мгновение. Однако чувства, что всё ещё застыли липким ужасом на его сердце оживляли картинки в его голове. Делали их чётче, реальнее, возвращая обратно в ту ночь. Юноша огляделся. Снова слабый бледный свет из окна в серой комнате… Всё тот же пыльный потрепанный ковёр, на котором пришлось лежать всё это время… И тишина… Хоть и обстановка вокруг никак не поменялась, пред глазами безобразные алые тени скакали по углам.

Ему казалось, что вся скатерть у окна и весь пол были залиты алой массой в его ночном кошмаре, но всё теперь было как прежде. Таким, каким он увидел это всё впервые. Всё как будто бы вернулось на круги своя. Это и вправду был сон? Что он тогда делает на полу?

Он перевёл взгляд на дверь и невольно вздрогнул. Померещились те самые бледные, ледяные глаза, что мягко смотрели на него, и убедительно уговаривали его впустить их внутрь. Дверь цела. Нет ни дыры, ни ночных гостей. Однако слова о следующем ночном визите заставили его усомниться в нереальности прошедшей ночи и побудили двигаться.

Немедленно вскочил. Начал нервно вертеться по комнате, едва ли сохраняя равновесие на ватных ногах. Стал перебирать озябшими пальцами всё, что видит, хватать всё, что мог взять в руки с полок и перебирать груды старья, чтобы найти что-либо полезное и как можно скорее. Каждый посторонний звук заставлял его одёргиваться в сторону двери в ожидании нового гостя. Он очень небрежно бросал всё, что могло ему не пригодится на пол.

Стеллажи и переполненные шкафчики были причудливых пропорций. Они хватались за свои сокровища до последнего, и не хотели их отдавать. Однако пытаясь цепляться за всё своей серой шалью старой паутины, у них ничего не выходило, и один за другим предметы валились на пол, четно выскальзывая из рук друг друга. Переполненные до треска пыльные полки, прятали от посторонних глаз свои артефакты и совершенно не хотели делиться.

Иногда обиженный шкаф мог в отместку, как бы ненароком, уронить книгу или какую-нибудь железную бренчащую вещицу ему прямо на голову, за то, что тот взял и порушил его любимые пирамиды и привычные глазу стопки.

Огромные кучи вещей обрушивались на пол. Удивительно, что тот не беспокоился о шуме. Однако, чего только он не нашёл в этой таинственной комнате… Мусор, древний раритет и антиквар, книги без авторов с белибердой на страницах… Их как будто бы писали сумасшедшие; всяческие сказки, невообразимо красочные описания совершенно обыкновенных вещей и мыслей, истории о выдуманных существах и выдуманных событиях, которые только могло себе представить воображение. Некоторые слова, казалось, были изобретены смешением двух абсолютно различных по значению слов или просто были выдуманы на ходу. Текст мог идти по периметру страницы, а где-то быть узором гравюр.

На полках и в коробках было найдено очень мало полезного: какие-то чёрные ленты, рваная клетчатая хлопковая ткань, мутные битые очки, использованная хлопушка, сухие шипастые цветы, старый нательный крест без цепочки, куски грязных, чёрных бинтов (и он очень надеялся, что ещё неиспользованных) и даже перо павлина. Всё на свете и ничего нужного ему.

Немногое полезное, что удалось раскопать под грудой старья были лишь: коробок спичек, самодельная старая девчачья джинсовая сумка через плечо, небольшой осколок очень мутного зеркала, и ещё один предмет, что не был им найден, а скорее наоборот, как будто сам предмет нашёл его. Та самая, чёрная, в кожаном переплёте книга, что лежала на столе.

У книги даже был небольшой серебряный замок на ремешке, что отблеском света от окна и привлёк к ней внимание. Закрывать её не хотелось, потому что ключика от замка нигде не было видно.

В его памяти книга была раскрыта прошлой ночью. Сейчас она словно сама захлопнулась, а в нескольких местах была лишь немного испачкана в размазанных бурых пятнах. Но почему пятна алых чернил пропали, а эти пятна на ней остались?

– Нужно ли тащить с собой эту проклятую штуку? – рассуждал он, почёсывая затылок и вытряхивая из него соринки и кусочки облупившейся красной краски двери. Они рассыпались, как песок и шелестели в его руках, когда тот растирал их в порошок пальцами. Такие же отшелушивались от книги. Волосы казались то ли грязными, то ли вымазанные в чем-то. Это было не приятно. Он решил протереть краем своей зелёной толстовки найденный осколок зеркала и посмотреть на себя. Безрезультатно.

Его волосы были в чем-то красном, ранее густом и уже высохшем. На его волосах субстанции было мало, но подойдя ближе к окну, можно было заметить, что красные пятна были повсюду даже на плечах, и, по ощущениям, на шее и лице. Очень небрежные брызги от упавших на него червонных капель. Проведя по ним руками, пятна повторили, словно ранее забытые им, чьи-то прикосновения. Это были следы чьих-то пальцев на его бледной коже. Словно кто-то возил по его лицу руками, этой ночью, размазывая эту алую слякоть.

Это было отвратительно! Хотелось расцарапать себе лицо, сдирая эту сухую дрянь вместе с кожей. Парень в ужасе кинул осколок на тахту, начал бешено тереть руками лицо и волосы. С него сыпалась чёрная пыль и красный песок. Он больно разделял слипшиеся меж друг другом пряди и почувствовал, как кусочек провалился ему за шиворот. Того аж передёрнуло. Он схватился за шею, как только они начали закатываться один за другим, но вдруг… он почувствовал нечто странное. Нечто, что висело на шее. Цепочка. Скользя пальцами, он вынул её из-за капюшона. На его шее висел маленький серебряный ключ.