Последние дни Марса!

господство в системе, было лишь способом, которым нечто древнее и куда более могущественное, чем любая из двух цивилизаций, стравливает своих марионеток друг с другом ради целей, которые мы даже не начали понимать.

— Но зачем? Зачем древним владыкам вообще нужна эта война?

Азар-Тин долго молчал, глядя на полустёртые символы, будто надеясь, что они дадут ответ, которого не могли дать веками.

— Возможно, — произнёс он наконец, — война сама по себе не цель, Тедрен. Возможно, цель — то, что рождается после неё. Пепел. Разрушение. Момент, когда цивилизация настолько истощена горем и страхом, что готова принять любого хозяина, лишь бы прекратить боль. — Он посмотрел в окно, туда, где вдалеке высилась оплавленная громада Великой Пирамиды. — Нам нужно найти способ предупредить Фаэтон. Не о войне с рептилоидами. А о том, что стоит за самой этой войной.

В ту же ночь, в тесном грузовом отсеке далеко на границе, Кель-Дор допрашивал пленного рептилоидского солдата, захваченного во время

очередной пограничной стычки, — молодого, напуганного, куда менее закалённого, чем полководцы вроде Наассы, солдата, чьё имя, судя по бирке на броне, было Кэррис.

— Я не спрашиваю о военных секретах, — тихо произнёс Кель-Дор, пытаясь звучать как можно менее угрожающе, что давалось ему нелегко после трёх лет собственного плена в подобных же камерах. — Я спрашиваю, чувствовал ли ты когданибудь голос внутри своей головы, отдающий приказы, которые казались тебе... не твоими.

Молодой рептилоид вздрогнул так резко, что цепи, сковывающие его запястья, зазвенели о металлический пол.

— Откуда вы знаете об этом? — прошептал он, и в его голосе Кель-Дор услышал неподдельный, животный ужас — не страх допроса, а страх куда более древний и глубокий. — Нам запрещено говорить об этом. Даже между собой. Особенно между собой.

— Расскажи мне, — мягко настоял Кель-Дор, чувствуя, как сердце колотится от предчувствия открытия, которое могло изменить весь ход войны. — Пожалуйста. Это может спасти жизни на обеих сторонах.

Кэррис долго молчал, и в этом молчании читалась внутренняя борьба существа, разрывающегося между страхом перед собственным командованием и отчаянной потребностью наконец произнести вслух то, что копилось внутри годами.

— Он приходит в снах, — прошептал он наконец, — и иногда наяву, в моменты крайнего напряжения. Мы называем его гласом богов с детства. Но... — Кэррис замялся, оглядываясь по сторонам камеры, будто боялся, что стены сами передадут его слова наверх, — но за последний год некоторые из нас начали замечать, что голос звучит одинаково у солдат на разных концах фронта в одно и то же время, произнося одни и те же слова, будто это не индивидуальное озарение, а единая трансляция, посылаемая сразу всем.

Он не успел договорить.

Резкая, короткая судорога прошла через всё его тело — настолько внезапная, что Кель-Дор отшатнулся, — и в следующую секунду Кэррис обмяк в цепях, его вертикальные зрачки закатились, а из носовых щелей потекла тонкая струйка тёмной крови.

— Медик! — закричал Кель-Дор, бросаясь к пленному, пытаясь нащупать пульс, которого уже не было. — Мне нужен медик немедленно!

Но он уже знал — с той же холодной, животной уверенностью, что охватила капитана Сави при виде застывшего вражеского флота, — что никакой медик не спасёт того, кто только что попытался произнести вслух правду, которую нечто, стоящее за этой войной, не желало допустить до чужих ушей.

Кто-то — или что-то — только что заставило замолчать пленного солдата с точностью и лёгкостью, недоступной ни одному яду, ни одному оружию, известному человеческой науке.

И Кель-Дор, глядя на обмякшее тело в цепях, впервые за всю свою военную карьеру ощутил страх, не имеющий ничего общего с боязнью смерти в бою, — страх осознания того, что враг, с которым они на самом деле воюют, гораздо ближе, гораздо могущественнее и гораздо внимательнее следит за каждым произнесённым словом, чем кто-либо из них смел себе представить.

ГЛАВА 4. Погоня среди обломков

Тревога взвыла на пограничной станции ровно через четыре минуты после смерти пленного — слишком быстро для совпадения, слишком точно для случайности.

— Множественные метки, заходят с трёх направлений одновременно! — заорал дежурный офицер, и Кель-Дор, всё ещё стоявший на коленях рядом с телом Кэрриса, ощутил, как ледяная ясность боевого инстинкта вытесняет из головы весь ужас последних минут.

— Они знают, что он успел заговорить, — процедил он сквозь зубы, вскакивая на ноги. — Они зачищают свидетелей.

Станция «Гранис-3», крохотный аванпост на самом краю нейтральной зоны, никогда не была рассчитана на полноценную оборону — три десятка человек личного состава, устаревшие орудия, единственный шаттл для эвакуации персонала в случае чрезвычайной ситуации. Атака, обрушившаяся на неё в следующие секунды, была рассчитана не на захват, а на полное, безоговорочное уничтожение.

— Взять записи допроса! — крикнул Кель-Дор технику связи, срывая с пояса кобуру. — Всё, что мы успели записать, — на переносной носитель, немедленно!

Первый залп разнёс внешний купол станции прежде, чем техник успел закончить перенос данных, и Кель-Дор ощутил, как воздух со свистом устремляется наружу через пробоину, а

вместе с ним — драгоценные секунды жизни всех, кто оказался слишком близко к разгерметизации.

— Шаттл! Всем, кто может двигаться — к шаттлу немедленно!

Бег по коридорам горящей станции превратился в один растянутый до предела ужаса момент: искры от короткого замыкания, дым, застилающий видимость, крики раненых, отставших от общего потока эвакуации, и постоянный, нарастающий гул вражеских истребителей, кружащих снаружи в ожидании единственной цели — не позволить шаттлу подняться в воздух.

Техник связи, зажимая под мышкой драгоценный носитель с записью последних слов Кэрриса, ворвался в шлюз шаттла за секунду до того, как Кель-Дор задраил люк изнутри.

— Взлёт! Немедленно, немедленно! — закричал он пилоту, чувствуя, как станция за спиной содрогается от нового залпа.

Шаттл вырвался в открытый космос в облаке обломков и огня, и в первые же секунды полёта три вражеских истребителя, дежуривших на подступах именно для такого сценария, устремились в погоню.

— Они целятся точно в нас, не в станцию! — закричал пилот, закладывая резкий вираж, от которого всех пассажиров швырнуло на переборки. — Им нужен носитель, не станция!

Погоня развернулась над самым краем пояса астероидов, отделяющего нейтральную зону от территорий Фаэтона, — древнего нагромождения каменных глыб и ледяных обломков, оставшегося на орбите ещё с эпохи формирования системы, задолго до того, как на любой из планет здесь зародилась разумная жизнь. Пилот шаттла, молодой парень по имени Осгар, никогда прежде не летавший в боевых условиях, вёл машину интуицией отчаяния, ныряя между кружащимися глыбами камня размером с небольшой город, каждая из которых грозила размазать хрупкий корпус шаттла в мгновение ока.

— Они всё ещё на хвосте! — крикнул Кель-Дор, глядя в задний иллюминатор на приближающиеся огни двигателей преследователей.

— Я знаю! — Осгар резко бросил шаттл вниз, огибая исполинскую глыбу, покрытую замёрзшим инеем древних минералов, и в тот же миг один из преследователей, не успевший среагировать на манёвр, врезался прямо в поверхность астероида — ослепительная вспышка, беззвучная в вакууме,

и вражеский истребитель превратился в облако раскалённых обломков.

— Один готов! Осталось два!

Но радость была преждевременной — оставшиеся два истребителя, видимо, получившие какой-то новый приказ, вместо продолжения погони внезапно разошлись веером, и Кель-Дор, обладавший достаточным боевым опытом, чтобы узнать этот манёвр, почувствовал, как сердце обрывается в свободном падении страха.

— Они не преследуют нас больше, — прошептал он. — Они заходят на упреждение. Готовятся отрезать путь впереди.

— Что нам делать?!

Кель-Дор бросил взгляд на носитель с записью в руках техника связи, затем на приближающуюся линию горизонта астероидного поля, за которой, если верить навигационным картам, начиналась территория, контролируемая уже флотом Фаэтона.

— Дотянуть до границы, — произнёс он, стараясь звучать увереннее, чем ощущал себя внутри. — Осгар, максимальное ускорение, какое только выдержит корпус. Если мы доберёмся до наших патрулей раньше, чем они успеют нас

перехватить, они не рискнут атаковать в присутствии свидетелей с нашей стороны.

Следующие три минуты стали самыми долгими в жизни Кель-Дора — шаттл трясся так, что казалось, вот-вот развалится на части, вражеские истребители заходили с флангов всё ближе, и линия горизонта, за которой начиналась спасительная граница, приближалась мучительно, невыносимо медленно.

Когда на горизонте наконец вспыхнули огни патрульного крейсера «Отвага» — того самого, которым командовала капитан Сави, всё ещё несшая усиленное дежурство после инцидента с застывшим вражеским флотом, — вражеские истребители синхронно, без единого выстрела, развернулись и ушли обратно в глубину нейтральной зоны, будто повинуясь одному общему приказу, прозвучавшему одновременно в обеих головах.

Кель-Дор откинулся на спинку кресла, чувствуя, как дрожь, которую он сдерживал всю погоню, наконец прорывается наружу неконтролируемым тремором рук.

— Мы живы, — прошептал техник связи, прижимая носитель к груди, как ребёнка. — Мы, чёрт возьми, живы.

— Живы, — согласился Кель-Дор. — Но станции больше нет, а половина персонала осталась там. Всё ради того, чтобы стереть слова одного напуганного мальчишки, который просто хотел сказать правду.

Во дворце Фаэтона, в ту же самую ночь, разворачивалась совсем иная разновидность охоты — тихая, безмолвная, куда более коварная, чем открытое космическое сражение.

Иллара проснулась от лёгкого, едва уловимого щелчка — звука, слишком тихого, чтобы разбудить обычного человека, но достаточно чужеродного, чтобы годы придворного воспитания, обучавшего её распознавать малейшие отклонения от привычного фона дворцовых звуков, подняли её из глубокого сна за долю секунды до того, как разум успел осознать причину тревоги.

Дверь её личных покоев, запертая на ночь с той же тщательностью, с какой запиралась каждую ночь с момента коронации, была приоткрыта на едва заметную щель.

Иллара замерла, прислушиваясь, и в этой напряжённой тишине уловила то, чего не должно было быть в её покоях в этот час, — едва

слышное дыхание постороннего человека, притаившегося в тени у гардеробной.

Она медленно, стараясь не выдать пробуждения ни единым движением, потянулась к тревожной кнопке под подушкой — устройству, которое установил Орвен в первую же ночь после коронации, настояв на этом с упрямством, граничащим с одержимостью, и которое она до сих пор считала излишней предосторожностью старика, слишком долго прожившего среди интриг.

Сегодня она была благодарна этому упрямству больше, чем когда-либо в жизни.

Кнопка сработала беззвучно — сигнал уходил напрямую страже, минуя любые системы, которые можно было бы отследить или заглушить, — но те несколько секунд, что потребовались охране на реакцию, показались Илларе вечностью, за которую тень у гардеробной успела отделиться от темноты и двинуться в сторону кровати с той плавной, отточенной точностью, с которой движется существо, натренированное на бесшумное убийство.

Иллара скатилась с кровати в тот самый момент, когда клинок, выпущенный тенью, вонзился в подушку там, где мгновение назад покоилась её голова.

— Стража! — закричала она, откатываясь дальше, чувствуя, как адреналин выжигает из тела последние остатки сна.

Дверь распахнулась в ту же секунду, и двое стражников, дежуривших у покоев, ворвались внутрь с оружием наизготовку — но нападавший, вместо того чтобы попытаться довершить убийство, метнулся к окну и, не колеблясь, выбросился в него, используя закреплённый заранее трос для спуска по внешней стене дворца.

— За ним! — закричал командир стражи, но было поздно — тень исчезла в темноте ночного сада, и погоня, организованная спустя считаные секунды, не принесла результата: покушавшийся словно растворился среди статуй и фонтанов дворцового парка, будто знал каждый его уголок наизусть.

Когда Орвен прибежал в покои королевы — растрёпанный, впервые за годы их знакомства утративший даже подобие обычного спокойствия, — Иллара сидела на полу у разбитого окна, всё ещё дрожа, сжимая в руках подушку с торчащим из неё клинком, будто это могло каким-то образом отменить факт того, что она только что едва не умерла во сне.

— Ты жива, — прошептал он, опускаясь рядом с ней на колени с облегчением, которое граничило с настоящим отчаянием. — Слава Высшим мирам, ты жива.

— Кто это был, Орвен? — Голос Илларьы дрожал, но в нём уже проступала холодная, расчётливая ярость правительницы, которую только что попытались убить в её собственном доме. — Кто мог знать расположение моих покоев, кто мог знать распорядок ночной стражи настолько точно, чтобы пройти сюда незамеченным?

Орвен долго молчал, и по его застывшему, побелевшему лицу Иллара поняла: он уже знает ответ, или, по крайней мере, страшную его часть.

— Только тот, кто имеет доступ к внутренним распорядкам дворца, — тихо произнёс он наконец. — Кто-то из твоего ближайшего окружения, ваше величество. Покушение спланировано изнутри.

Иллара почувствовала, как холод покушения сменяется чем-то ещё более страшным — холодом предательства, притаившегося где-то среди тех самых лиц, которым она доверяла свою жизнь каждый день своего короткого правления.

— Значит, — прошептала она, — рептилоиды провоцируют нас снаружи не просто так. Пока

весь совет спорит о границах и флотах, кто-то внутри этих самых стен готовит удар, который не нуждается ни в кораблях, ни в армиях. Достаточно одного клинка и одного предателя.

— Что ты намерена делать, ваше величество?

Иллара медленно поднялась на ноги, всё ещё сжимая изрезанную подушку, и в её глазах, ещё недавно полных ужаса пробуждения, теперь горел огонь, который Орвен видел прежде лишь однажды — в глазах её отца в ночь перед его последней битвой.

— Я намерена выяснить, — произнесла она тихо, но с той решимостью, что не оставляла места сомнению, — кто из тех, кого я называла верными, на самом деле служит совсем иному хозяину. И когда я узнаю это имя, Орвен, я хочу, чтобы весь двор увидел, что происходит с теми, кто предаёт корону Фаэтона в час, когда над всей планетой сгущается тьма, которую мы даже не начали до конца понимать.

ГЛАВА 5. Ритуал Прозрения

— Есть способ, — тихо произнёс Орвен на следующее утро, когда они остались одни в личных покоях Иллары, уже частично

приведённых в порядок после ночного покушения, — но я не пользовался им очень давно, и цена его высока для меня самого.

— Какая цена?

— Ритуал Прозрения требует, чтобы я на время открыл свой разум связи с Высшими мирами гораздо шире, чем обычно. — Орвен вынул из складок своего одеяния небольшой кристалл, тёмно-синий, почти чёрный, испещрённый тонкими прожилками света, пульсирующими в такт его собственному, чуть замедленному дыханию. — В обычные дни я лишь принимаю то, что мне позволяют увидеть, — фрагменты, символы, обрывки пророчеств. Полное открытие связи покажет мне куда больше. Но оно же на несколько часов оставит меня уязвимым для всего, что может воспользоваться этой открытой дверью — включая то, чего мы оба теперь боимся куда сильнее рептилоидских клинков.

Иллара долго смотрела на кристалл в его руках, чувствуя, как в груди борются два одинаково сильных чувства: отчаянная потребность узнать имя предателя и страх подвергнуть единственного по-настоящему близкого советника смертельной опасности.

— Есть ли другой способ?

— Обычное расследование займёт недели, ваше величество, а у нас, судя по всему, нет этих недель. — Орвен опустился в кресло, готовясь к ритуалу с тем спокойствием человека, давно смирившегося с ценой собственного служения. — Позови стражу. Пусть охраняют дверь, пока я буду в трансе. И что бы ни случилось, что бы я ни говорил, — не буди меня раньше времени. Прерванное Прозрение может стоить рассудка тому, кто его начал.

Ритуал начался просто — Орвен сжал кристалл в ладонях, закрыл глаза и начал произносить нараспев слова на языке, которого Иллара не понимала, но который отзывался в самом воздухе комнаты почти физическим ощущением, будто пространство вокруг медленно, невидимо искривлялось, впуская нечто извне.

Спустя несколько минут кристалл в его руках начал светиться собственным светом — не отражённым, а рождённым изнутри, — и по комнате разлилось мягкое голубоватое сияние, напомнившее Илларе цвет глубокой воды, освещённой солнцем сквозь толщу волн.

— Я вижу, — прошептал Орвен, и голос его прозвучал странно, будто доносился откуда-то издалека, из пространства, куда его тело физически не переместилось, но куда

переместилось нечто иное, более существенное. — Коридоры дворца... но не такие, какими вижу их обычно. Я вижу их изнутри чужого страха. Кто-то идёт этими коридорами, неся груз вины настолько тяжёлый, что он искажает саму его тень.

— Кто, Орвен? Ты видишь лицо?

— Оно размыто... нет, не размыто — скрыто. Ктото намеренно скрывает его от моего взора, — Орвен вздрогнул, и голубое сияние кристалла на мгновение потемнело, будто испугавшись собственных слов. — Это не человеческая защита. Ни один придворный маг Фаэтона не способен скрыться от Прозрения. Это защита иной природы. Той же, что глушит голоса рептилоидских солдат, когда они пытаются заговорить правду.

Кристалл в его руках внезапно вспыхнул ослепительно ярко, и Орвен вскрикнул — не от боли, а от узнавания, настолько сильного, что оно прошло сквозь его тело подобно разряду.

— Они здесь, — прошептал он. — Не только рептилоиды под контролем. Здесь, во дворце, тоже есть слуга того же хозяина.

В этот самый момент воздух комнаты словно замер, и в самом центре голубого сияния начала

проступать фигура — не физическая, не материальная, а сотканная из самого света, высокая, стройная, с чертами, одновременно человеческими и странно иными, будто увиденными сквозь призму, искажающую привычные пропорции.

Иллара затаила дыхание, чувствуя, как по коже пробегает благоговейный трепет, не имеющий ничего общего со страхом покушения прошлой ночи, — трепет перед чем-то по-настоящему древним и добрым.

— Дитя Фаэтона, — произнесла фигура света голосом, звучавшим одновременно снаружи и внутри собственной головы Иллары, мягким, как далёкий звон колокола. — Меня зовут Ллиэн. Я одна из посланцев Плеяд, тех, кого твой народ издревле называл Высшими мирами.

— Ты можешь помочь нам? — прошептала Иллара, не веря собственной смелости, обращающейся напрямую к существу, о котором прежде знала лишь из легенд и пророчеств Орвена.

— Я не могу вмешаться в вашу войну напрямую, дитя, — печально ответила Ллиэн, и в её голосе прозвучала подлинная скорбь существа, вынужденного соблюдать закон, причиняющий боль тем, кого оно любит. — Такова цена свободы выбора, которую мы обязаны уважать даже тогда,

когда видим, к какой бездне ведёт этот выбор. Но я могу дать тебе то немногое, что дозволено, — предупреждение и один-единственный дар.

Свет вокруг фигуры на мгновение сгустился, и Иллара почувствовала, как что-то невидимое, тёплое коснулось её груди, будто чья-то ладонь легла прямо на сердце.

— Дар распознавания, — произнесла Ллиэн. — Отныне, дитя Фаэтона, ты будешь чувствовать присутствие чужой, вживлённой воли рядом с собой — не как ясное видение, но как холод в основании черепа, необъяснимый и внезапный, всякий раз, когда рядом с тобой окажется существо, чей разум уже не полностью принадлежит ему самому. Используй этот дар мудро. Он не покажет тебе имён. Но он предупредит тебя о присутствии врага там, где твои глаза видят лишь знакомое лицо.

— А предупреждение?

— Арсенал, — произнесла Ллиэн, и в этом единственном слове прозвучала такая тяжесть, что даже голубое сияние комнаты, казалось, потускнело от него. — Оберегайте то, что скрыто под западными шахтами Фаэтона, с большим тщанием, чем оберегаете саму королевскую кровь. Ибо если этот сон когда-либо станет явью — а он станет, дитя, я вижу это так же ясно, как

вижу тебя сейчас, — не будет уже ни короны, ни трона, ни самой планеты, чтобы за них бороться.

Свет начал меркнуть, фигура Ллиэн растворялась в воздухе так же беззвучно, как появилась, и в последний момент, прежде чем видение исчезло полностью, Иллара услышала последние слова, произнесённые уже почти неразличимым шёпотом:

— Помни, дитя. Мы наблюдаем. Мы всегда наблюдаем. Но наблюдение — не то же самое, что вмешательство, и в этом разница, за которую вашему миру, возможно, придётся заплатить цену, которую я не в силах предотвратить, лишь оплакать заранее.

Кристалл в руках Орвена погас, и старик обмяк в кресле, тяжело дыша, будто пробежал многие километры без остановки.

— Ты видела её, — прошептал он, не как вопрос, а как утверждение, полное благоговения. — За все годы моего служения Прозрение никогда прежде не призывало саму посланницу настолько явно.

— Она дала мне дар, Орвен. Я чувствую его — здесь. — Иллара коснулась основания черепа, там, где всё ещё ощущалось лёгкое, необычное покалывание. — И она предупредила об Арсенале.

Орвен резко выпрямился, и весь его прежний, старческий покой мгновенно испарился, сменившись тревогой куда более острой, чем даже страх перед предателем среди придворных.

— Она назвала это слово вслух? — Он схватил Иллару за руку с силой, неожиданной для его возраста. — Ваше величество, немедленно пошлите приказ об усилении охраны западных шахт. Немедленно, не дожидаясь утреннего заседания совета. Если сама Ллиэн сочла нужным нарушить обычную сдержанность Высших миров ради этого предупреждения, значит, угроза ближе, чем мы можем себе представить.

За тысячи километров от дворца, у самой границы, разворачивалось сражение, ставшее прямым следствием ночной атаки на станцию «Гранис-3»: командование Фаэтона, узнав об уничтожении аванпоста и гибели половины его персонала, отдало приказ о карательном рейде против ближайшей рептилоидной пограничной базы — рейде, который Кель-Дор, всё ещё не оправившийся от собственного бегства, счёл катастрофической ошибкой, но не имел полномочий отменить.

— Это именно то, чего они добивались! — кричал он генералу Тессе перед самым вылетом эскадрильи. — Каждая наша ответная атака затягивает нас глубже в войну, которую мы даже не понимаем до конца!

— У меня приказ совета, Кель-Дор, — жёстко ответила Тесса. — Станция уничтожена, тридцать наших людей погибли. Если мы не ответим, каждый солдат на границе решит, что жизнь наших людей не стоит защиты.

Наасса, тем временем, получил собственный приказ — оборонять именно ту базу, что стала целью карательного рейда, и, ведя своё крыло навстречу приближающимся кораблям Фаэтона, он впервые за всю свою карьеру ощутил абсолютную, парализующую растерянность: сражаться означало, возможно, снова убивать по указке того же скрытого хозяина, что нашёптывал ему приказы через резонанс кристаллов; не сражаться означало предать собственных солдат, летевших рядом с ним в самое пекло боя.

— Приготовиться к бою! — прокричал он вопреки внутреннему смятению, зная, что промедление сейчас будет стоить куда больше жизней, чем колебание совести.

Сражение вспыхнуло внезапно и яростно — истребители обеих сторон закружили в

смертельном танце над безжизненной поверхностью пограничной базы, огненные росчерки лучевого оружия прочерчивали черноту космоса подобно росчеркам молний в грозовом небе, и Наасса, ведя свою эскадрилью сквозь этот хаос, вдруг заметил среди атакующих кораблей Фаэтона знакомый, до боли узнаваемый силуэт истребителя, пилотируемого офицером, чьё лицо он видел лишь однажды, мельком, на записи разведки, но которое почему-то запомнил с пугающей, необъяснимой ясностью.

Мерин Кассит, судя по бортовому номеру её машины, вела здесь один из штурмовых звеньев Фаэтона — и Наасса, вопреки всякой военной логике, вопреки приказу, вопреки самому Голосу, снова зазвучавшему на краю его сознания требованием уничтожить цель, вместо этого резко ушёл в сторону, позволяя её истребителю пройти невредимым сквозь построение, которое должно было его перехватить.