Черное солнце эросов
- -
- 100%
- +
Фотис Тебризи (монах Елисей) родился в Узбекистане (Самарканд, 1972), наполовину грек, наполовину русский. Провел несколько лет на горе Афон – древнейшем монашеском «полисе» в Греции, известном подвижнической практикой молчальников-исихастов, в послушании у знаменитого старца Симеона (†2001), который – случай небывалый – сразу принял странника в ученики и охотно передавал ему то, что постиг сам. Через некоторое время после смерти старца Тебризи покидает монастырь, и след его теряется.
Свободно писал на нескольких языках, включая греческий и русский. Поэзия Фотиса – поэзия полиглота. Огромное влияние оказал на его духовный и поэтический опыт великий суфийский поэт и визионер Руми, в честь друга и учителя которого, Шамса из Тебриза, взят псевдоним «Тебризи».
Фотис погиб в 2003 году в Турции.
Книга «Черное солнце эросов» – первая публикация из обширного наследия Фотиса.
Территория солнца
Знакомясь с поэзией Фотиса Тебризи (монаха Елисея, †2003), вспомним высказывание наблюдателя за литературами мира1 о том, что лирик – легендарен, а эпик – анонимен. Это значит, например, что про жизнь Гомера нам ничего не известно, да и большого желания узнавать отчего-то нет, даже непонятно, жил ли такой человек на свете или это всего лишь некий условный образ и условное имя. А вот жизнь, скажем, Катулла, обрастает легендами и вымыслами и привлекает читателя не меньше, чем сами его, чудом сохранившиеся стихи. То же самое можно сказать про Франсуа Вийона, Сапфо или Есенина. В этот же светоносный и трагический отряд входит и Фотис – его жизнь и его стихи.
На сегодняшний день нам о нем известно немного: родился в Узбекистане (Самарканд, 1972), исконно мусульманской культурной территории, наполовину грек, наполовину русский, в один прекрасный день он появляется на горе Афон – древнейшем монашеском «полисе» в Греции, известном подвижнической практикой молчальников-исихастов, и проводит там несколько лет в послушании у знаменитого старца Симеона (†2001), который – случай небывалый – сразу принял странника в ученики и охотно передавал ему то, что постиг сам.
Дальше идут картинки причудливо легендарные, интригующие и довольно-таки неправдоподобные. Его могли видеть вечером на краю обрыва, застывшего над морем в молитве, и наутро он оставался там же и в той же позе. Или стоял, обвешанный котами, как гирляндами – просто стоял и непонятно не то, зачем обвешался, а то, что они так и висели на нем, никуда не сбегая, словно вслушиваясь в общую с ним жизнь.
Потом, после смерти старца, покидает монастырь, оставив в келье и раздарив друзьям несколько толстых тетрадей со стихами (сборники «Солнце черных эросов», «Белоснежный Мальчик», «Путь монаха») и романом «Радость от победы над Танатом». Через некоторое время его находят в Турции на дороге, мертвого, как и положено страннику, которым он был, как и все они – Вийон, Хлебников, Мандельштам…
Все они были устроены так, что уходили не просто в тишину, а оставив взамен себя, как это первым сделал Линпевец, говорящее пространство, незримый световой короб, полный словами и музыкой – стихи.
Для того, чтобы правильней настроится на чтение стихов Фотиса, следует иметь в виду несколько простых вещей. Прежде всего – это поэзия духовная. Причем, это не просто «стихи о Боге», а скорее «роман в письмах», поэтический дневник непривычных, странных, неистовых и смиренных отношений бесконечной любви между человеком и Творцом. Все стихи либо обращены в любовном признании к Возлюбленному, либо выстроены на фоне Его молчаливого присутствия. И это не «литература» – скорее стенограмма, синхронная озвучка в рифму и на бумаге происходящего, которое словом не взять, но совсем промолчать тоже не удается, потому что мощь, которая входит в тебя вместе с Присутствием настолько переполняет и тебя и мир, что чувства при произнесении загустевают, как птичьи следы, в слова и знаки.
Это поэзия о Боге и больше ни о чем. А значит обо всем в мире – от всплеска волны до смертного хрипа. И слушают ее прежде всего те, среди которых и с участием которых эти строки возникали – целый бестиарий земного рая – кошки, цикады, рыбы, осьминоги, мотыльки, бабочки, летучие мыши, львы, пантеры, кузнечики, змеи, газели, горлицы, пчелы. И мотыльки, и еще мотыльки, и опять они же. К этому еще стоит вернуться…
Тем не менее, поэзия послушника-странника возникла не в пустом культурном и поэтическом пространстве, а развернулась в русле трех великих культурных традиций – русской, греческой, и суфийской. Греческая, которая во многом предшествовала русской и во многом определила ее развитие, наделив литературным и книжным языками – прежде всего церковнославянским, вобравшим в себя синтаксис, поэтику византийских религиозных гимнов, – отзывается в поэзии Фотиса множеством многокорневых неологизмов, подобных кальке с греческого из акафиста Божией Матери «благосеннолиственная», звучит именами героев Троянского эпоса, перекликается со знаменитой практикой «плетения словес», рожденной в византийских монастырях. Но тут следует сделать одно замечание. Если, скажем, величавый духовный эпос «Канона покаянного» св. Андрея Критского, выполненный в той же поэтической технике и звучащий во время приготовления к Великому Посту по всем русским церквам, если он устами своего автора и ведет повествование от первого лица, то это первое лицо достаточно расширено, достаточно космично для того, чтобы любой кающийся мог отождествить себя с ним. Проще говоря – оно условно, обобщено. И каждый в церкви произносит эти строки про себя, как относящиеся уже не к грехам неведомого монаха, а к нему лично. Так же дело обстоит и в других образцах литературы «плетения словес», например, в книге «Скорбных песнопений» Григора Нарекаци, которую армяне до сих пор во время болезни, часто смертельной, кладут себе под подушки и выздоравливают.
Но у Фотиса – по-другому. Он, и только он, признается Творцу в любви, страдает от одиночества, ревнует, жалуется, сокрушается. Поставить читателя на его место это все равно, что поставить его на место Вийона или Цветаевой. То есть поставить-то, конечно, можно, но отождествить не удастся, очень уж личная история, да и нетипичная. И потом, кто же сейчас будет «подставляться» в историю не секса, не пламенной даже влюбленности в очередную деву, а – в Бога? Такое шокирует.
Такое хорошо читать с помощью добротного комментария в Библии, в книге «Песнь Песней», такое всегда происходило давно и не с нами, происходило в сказках, мифах, смутно помнится, что с некоторыми отцами Церкви, в «изветшавших» библейских историях, да и то не часто, хоть в Библии и сказано, что «Бог есть любовь» и что эта любовь «сильна как смерть». Хоть в ней и сказано, что «если я любви не познал, то я медь звенящая и кимвал звучащий», одним словом – ничто, сплошная фальшь. Но кто же сейчас воспримет это безыскусно, вне литературного – понарошку – контекста? Применить это к себе? Да не сходите ж, Боже мой, с ума!
Поэтому я еще раз хочу напомнить, что главное у Фотиса не литература, а то, что ее порождает – неведомое, непостижимое, «черное солнце» – линия бесконечного совпадения и размежевания Бога и человека, линия подлинности, линия, которая отпечатывает след тебя настоящего, как линия волны отпечатывает границу суши и моря на Юрмальском песке.
И здесь Фотис перекликается сразу с двумя ветками христианской мистики – восточной, представленной творениями Дионисия Ареопагита и «Гимнами божественной любви»2 св. Симеона Нового Богослова (тяготеющими, скорее, к глубоко сверхличностным переживаниям, чем к субъективному, «сентиментальному» чувству) и очень личной поэзией и гимнографией западных христиан-мистиков – например, Хуана де ла Круса и Терезы из Лизье.
Из Греции же у Фотиса – благодатная Дионисическая волна, из которой выросла великая греческая трагедия – «виноград», предшествующий не только европейскому театру, но и по замечанию знатока античности профессора Ф. Ф. Зелинского, и самой христианской Литургии. Потому что, как писал Зелинский, тем, чем был для евреев Ветхий Завет, для христиан Европы была античная культура с ее мифами и мистериями, предчувствовавшими воплощение Сына Божиего.
Здесь хочется сказать о природе слова у Фотиса. XX век прошел под знаком обожествления речи и обоготворения слова. Эта тенденция была всего лишь продолжением Ницшевского «Бог умер», хотя и претендовала на новизну. Но вот что интересно – вослед за обожествлением слова, оно, это слово, эта речь стали утрачивать энергию и правду, стали утрачивать подлинность. Они уже не исцеляли тех, кто мог бы положить томик Дерриды или Нобелевскую речь Бродского под подушку.
У Фотиса слово не Бог и даже не «бог» с маленькой буквы – это человеческое слово, человеческая речь – тайная или явная, стихотворная или устная, которая пребывает на фоне Бога. И в этой скромной позиции размежевания она обретает все большее достоинство и мощь. Эта мощь лишь возрастает, когда слова уходят, потому что они всего лишь человеческие, и в тишине, когда от мира отъято все лишнее, все лишние звуки и все внешнее, остается лишь бесконечная живая Пустота, немыслимая сердечная глубина, в которой открывается Начало Начал и не кого-нибудь, а тебя самого заодно со всеми созданными Творцом мирами:
Любимый отец, да умолкнут слова,Они затеняют все то, что познала душа.Суфийская культура сквозит в форме многих стихотворений Фотиса, написанных в жанре восточной любовной поэзии, газели, во множестве персидских и арабских слов, в самом псевдониме Фотис Тебризи, отсылающим к великому суфийскому поэту Джалаледдину Руми (1207–1273), учителем которого был таинственный Шамс-э Табриз (†1242?). Но, самое главное – именно в практике суфиев на первом месте стоит пламенная любовь человека к личностному Богу, которого дервиш называет Возлюбленным или Возлюбленной, намеренно путая пол, а саму любовь – вином, что нам, христианам, достаточно близко по таинству Евхаристии, где вино становится присутствием Бога-любви.
Ты сладкое вино взрастил в лозе Своей,Воздерживался я, но ныне не сумею.Поет над Чашей нежно соловей.Воздерживался я, но ныне не сумею.Я безутешен был, склонился Ты ко мне.Воздерживался я, но ныне не сумею.Утешил Ты меня, душа моя в Вине.Воздерживался я, но ныне не сумею.Из глаз моих исчез, как аромат из роз.Воздерживался я, но ныне не сумею.В моей крови – Ты весь, щека влажна от слез.Воздерживался я, но ныне не сумею.Поэтому многие банальности, вроде «вина любви», «жемчугов» или «кинжала» следует воспринимать не как дурновкусие поэта, а как опознавательные знаки великой восточной поэзии любви. И только так. И тут не стоит забывать, что автор был многоязычен и смещался в языковых пространствах, как вширь, так и из прошлого в будущее языков и литератур – как в одной, хотя и сложной территории. Вообще, поэзия Фотиса словно соткана не из прямых значений слов, а из слов-опознаваний, не хочется говорить, что символов, хотя задействована прежде всего символическая природа слов-обозначений. И все же «слов-опознаваний» будет сказать вернее. Кто же или что здесь опознается? Первореальность. Бог. Глубина человеческого сердца. Великое Единое.
Я стоял на улочке Уран полиса.Тихо тени сменяли день.Ветер с моря смешалсяС ароматами томных цветов.Зной уступал дуновению,Волнующему древо старой камелии,Пунцовые цветы которойЖдали Тебя, Возлюбленный.Ветер, зной, древо, цветы – все эти слова-символы становятся опознавательными знаками, потому что предчувствуют присутствие Возлюбленного, присутствие Единого подлинного. Язык, сам язык поэта формируется, составляется и «прогибается» таким образом, чтобы он работал как сверхчуткий улавливатель и опознаватель этого Присутствия, и это происходит как на словарном уровне, так и на синтаксическом. Можно сказать, что речь поэта, ее состав и поэтика подстраиваются под внеязыковую волю экстатической, почти вакхической любви-влюбленности и тут же, по ходу дела формируются ей. И еще, что речь поэта подлаживается к Богу, как маска к лицу.
И только на этом фоне становится ясна поэтика Фотиса и его на ходу выстроенный небывалый, ни на что не похожий язык, который запросто может произвести впечатление банального или искусственного, потому что пестрит романтическими штампами и невнятными экзотизмами. Но все они начинают играть совсем иной словесной гаммой цветов, иным спектром речи и природой, когда понимаешь их функцию опознавания. Чтобы сказать в тишине «я здесь» ведь неважно, в какие ладоши хлопнуть – грязные или пахнущие духами в перстнях храмовника или в шрамах кочевника. Опознай меня, Боже – я здесь!
Русская литература, традиция у Фотиса присутствует неявно и, прежде всего, в самом русском языке как вместилище невмещаемого – словесном полотне, на котором могут соседствовать еврейское имя Бога «Саваоф» и американская Грета Гарбо, суфийский дервиш и эллинистический Дионис. Он уже и не совсем русский – этот язык эмигранта. Как переводная проза Набокова. Скорее это индивидуалистическое эсперанто для разговора поэта и Бога, для восклицания поэта – о Боге.
Иногда трудно разобрать, где поэт обращается к Богу, а где к своему старцу Симеону. Не надо удивляться – это традиция единения человека с Богом, основа которой заложена Евангелием и развита христианскими богословами и отцами Церкви. Нам она, может быть, понятней, например, со слов Бердяева о том, что в человеческих глазах явлено и просвечивает как через тонкий занавес само запредельное.
Фотис – жил не в мифологическое время, он погиб всего несколько лет назад. И мне не хотелось бы сводить его деятельность к литературе, потому что она была лишь следствием. Монах Елисей сделал то, что поэты не делают – он писал не о Боге, используя чужой опыт, создавая «текст» – он создавал самого себя, осуществляя личную встречу с Бездной Огня, с Cамим Богом. Он отважился войти не в литературный диалог с Богом, а в личный контакт с Ним, перекликаясь таинственными минутами встречи с Высшим – с Пушкинским «Пророком».
В поэзии Фотиса мало пейзажей, внешнего, а если они и есть, то осуществляют центростремительное движение, устремляясь к оси мироздания, к сердцу поэта, подобно котам, повисшим на нем и слушающим внутреннюю работу души. Самое главное свершается внутри нас, не снаружи, несмотря на то, что весь современный мир с его технократической и информационной цивилизацией вывернут как раз наружу, наизнанку, прочь от своей подлинности.
Глупец тот, кто взор сердцаУстремляет к подобью.Только ПервоисточникУтешит любовью.Бесконечные живые пространства распахиваются внутри сердца и перетекают в пространства космические.
О, стань же небом Ты моим, я – облаком в Тебе.Я проплыву из уст Твоих в тишайшей быстроте…Куда же летят мотыльки Фотиса?
Прильнувший к кубку, мотылек упал.И в ночи трепет крыл сокрыла роща.Есть несколько знаменитых строк о бабочках. Набоковское эффектное «мы – гусеницы ангелов» только перелицовывает то, что деловито констатировал Данте:
Вы не замечали, что мы гусеницы,Рожденные для того, чтобы сделаться ангельской бабочкой,Которая летит к ничем не заслоненному огню справедливости?Огонь справедливости тут – Божие присутствие, Его любовь, – и человеческая душа изменяется для того, чтобы осуществиться и, вырвавшись из мира иллюзий, мира неподлинного, устремляется как мотылек в огненный маршрут, где все ненастоящее, не являющееся нами, сгорает в пламени подлинного бытия. Собственно, это маршрут прочь от посредственности, от внешнего мира тиражей, клише и копий, в котором живет современный «средний» человек – к бесконечным пространствам собственной души. Человеческое сердце создано вне ограничений, создано безмерным и поэтому ничем меньшим не может довольствоваться. Но для этого нужно мужество – устремиться к огню Реальности. О том же строки Гете:
Миг – и вот, до света жадный,Ты сгораешь, мотылек!Если ж зов: «умри и стань!»Спит в душе смиренной,Ты лишь горестный пришлецВ сумрачной Вселенной.«Стать», стать самим собой можно только в этом огне. И вот на фоне современных кинозвезд, фэшн-акций, глянца, автогонок, медиа-войн – этой сверкающей, но по Гете «сумрачной вселенной», возникает странная фигура поэта, произносящего нелепые горестные фразы о том, что прильнувший к кубку мотылек упал, – тоскующего и мечтающего о «поцелуе Бога». Нелепы эти фразы как раз тем, что это не очередная политкорректная литературная продукция, свойственная западному и восточному литературным процессам, а варварская констатация своей собственной правды.
Потому что на языке Фотиса «кубок» – это чаша Евхаристии, солнце Бытия, Сам Бог, Огонь, в который летит человеческая душа. И мотылек Фотис, прильнув к божественному Огню, сгорает не чтобы исчезнуть, а чтобы стать.
Конечно, с собой истинным встретится страшно, тем более с непостижимой глубиной, живущей в твоем сердце. На этом пути ждет «огненная смерть», к которой в дионисийском (вакхическом) и евхаристическом порыве устремлен мотылек Фотиса, символ души. Поэтому… не стоит торопиться – нам привычней умирать в дорожных авариях или от канцерогенных продуктов, от мыслей зависти, от ожирения, в радости от того, что обошли конкурента, от перебора алкоголя, смога, секса, от кока-колы. Нам привычней умирать предписанной нам смертью. Заемной смертью, выкроенной по лекалам нынешней цивилизации. Ясно, что кроили ее вовсе не мы, как и собственную «сумрачную жизнь». Что ж, все же это не так нелепо и непонятно, как какая-то огненная смерть…
Газели, летучие мыши, львы, змеи, бабочки, коты Фотиса – кортеж Орфея, растерзанного вакханками, голова которого и после смерти слагала стихи и пророчествовала. Сердце Шопена продолжает звучать, замурованное в колонну Варшавского костела. Вероятно, трещина мира проходит не только по сердцу, но и по всему телу поэта, которое расчленяется, как Озирис, разрывается на части, упав на турецкой или какой другой дороге. И делается это для того, чтобы в огненном становлении, воссоединившись заново, соединить собой весь остальной мир, разорвавший тебя на части, как свое собственное тело, и сделать это уже на том уровне, который недоступен распаду.
Андрей Тавров«На берегу Ты снасти сушишь, Боже…»
На берегу Ты снасти сушишь, Боже,А я плыву в блистаньи гальки белой —С потоком холодящим мрачных дней.Все уловить меня пытаются, но тщетно.Увидев небо, я умру в Твоих руках,Как рыбка мелкая в песке морского брега.«Почему я так нечист? Скажи, не скрой…»
Почему я так нечист? Скажи, не скрой!Лунный взгляд в жемчуга спрятал Свой,Падала роса на отроги, мотылек устал.Коснись его перстом, подобным утру,Роса почернела от черноты его крыльев.Высуши влагу… Хотя бы один полет!Душа нечиста, но трепещут крылья,Тоскующие по бесплотной ладониСаваофа, Спасителя мотыльков.«Плоть рвет душу мою…»
Плоть рвет душу моюУ цветущего Парадиза.И осыпаются розовые лепесткиВ надрывном пении саза.Отвернись, не смотри, Возлюбленный,Как хрустят кости робких струн,Рвущихся от неравной любви.«Не думайте, что умерла любовь…»
Не думайте, что умерла любовь!Через три дня она восстанет:Мой череп жалкий лирой станет,И заблистает молний вновьСияние в пустых глазницах.Улыбка Бога отразитсяВ глазничных струнах, и веснаВорвется в панцирь черепахи,Где чистота начертит знакиПерстами горними Христа.«Я уже не тот, Господь…»
Я уже не тот, Господь!Не впорхнет мотыльком в сердце эрос…Не качнется волною в груди огонь,Пылающий на цветах бессмертия…Я уже близок смерти!Я истлел от греховных бурь!Но любовь все гнездится в развалинахТак явственно, что смерть не страшна:Так орхидеи вцепилисьВ умирающий камень руин.«Пой сладко, Давид, когда горько Саулу…»
Пой сладко, Давид, когда горько Саулу!Я подарю тебе златотканные одежды,Нардом оботру мокрый от солнца лик,Виссоном соберу пот.Как горько Саулу!Он к нежности песен привык!Ты сильнее меня, Давид.Чернь не зря вопит,Что ты победитель.Тихая обительТебя со мною ждет.Когда друг о Боге поет,А первосвященникВ Скинии – «Аллилуйя»,Копье метну я,И оно поцелуемУста пробьет.«Как тяжелы последние слова……»
Как тяжелы последние слова…Я думал, что́ скажу перед концом,Когда тоска предсмертнаяНайдет меня и схватит,Или, как молния, похитит мигНевозвратности.Скажу: «хочу я быть Твоею пери, Боже»,Нет, «без надежд любил Тебя всегда»,Иль, «недостоин я, но Ты жалеешьТаких, как я, Владыка». А быть может,«Сведи меня в пустыни Ада, Боже,За ручку, как ребенка, я боюсь».Молчанье ужаса сплетется с мигом страстиТончайшей самой, и жестокой, и всесильной,Пьянящей и беспомощной – к Тебе.«Среди цветов, что спят в жаре полудня…»
Среди цветов, что спят в жаре полудня,Порхают бабочки – их не тревожит вовсеЗаснувший ветер, похоронный ветер,Гонящий сласть из молодого сердца,Ведущий отблеск рыб в бурливом мореИ шевелящий лист маслины тихой.Играючи, порой по-детски резво,Он плод сбивает смоковницы желтый.А мотыльки цветов бутоны нежно,Покрыв хитоном черным крыльев ломких,Хоронят, чтобы в мраке распустились,Вновь к жизни опоздав, цветы желаний.«Приди, как сиянье бирюзовых морей, залей небеса…»
Приди, как сиянье бирюзовых морей, залей небеса.Приди, падаю, балки шатки, шатки взоры,Вырванные из сердца. Куда мне деться?От Тебя никуда не деться. Мальчик сорвался в Пропасть.Вниз головой, между морем и камнем птицей:Опьяненье стрижа. Облака так деликатны:Гарбо позирует Саваофу, Грета, бедная Грета!Улыбка, как сорвавшиеся балки,Белоснежное Облако сохранит сердце,На котором взор Бескровного БогаНачертал бессмысленные слова песни ума,Ума, нежнораненого возлюбленным Воином,Искуснейшим Иисусом.«Мальчик, прииди, горнеликий…»
Мальчик, прииди, горнеликий,Утешь меня, исцеляя.Мрачной чумою грехаЯ исполнен, несчастный, неверный.Мальчик Трисолнечный,Беги побыстрей, светлоликий,К горноухающим чащам.Там тебя ждет несчастливец,Исполненный мукой…Сердце мое – одна рана,Тело болит, а ум – полон проказы.Ты знаешь ту «проказу»,О коей я говорю.Она такая «смешная»!Многие неисцельно болеют ейИ никогда уж не смогутИсцеление получить,Царапая тайную язву ума.Сердце мое растерзаноТиграми Калидасы.Перстами, подобными солнцу,Исцели ее боль, уврачуйМое тленье и смертность.Я в горячке лежу.Ум мой покрытГорько-влажным туманом Аида,Без Тебя охладели все члены…О, разлучение с ТобойДуша не сможет вкусить.Звезды погаснут, и горы рассыплются в прах,Танат выплеснет килик ума в бездну смерти.Больше я не буду любим, и море любви обмелеет.По нему пробегать будут тысячи, живущих после меня,Забавляться песком золотым,Уже не ласкаемым волнами Бога.В шторм я иду к Тебе,Разбивая валы пучины мягким мечем.Еле волочусь,Одев последний венок.Бьюсь со всей страстью умаЗа Твою откровенность,Чтобы в близости жизнь улучитьОт Твоего дыханья нетленного,О, Бирюзовая Говорящая Волна:Волна – Твой лик,Волна – Твои руки и пальцы,Ноги Твои – Волна, и предплечья,Волны две – лодыжки, две Волны – щиколотки Царя-Духа,Волны – живот, Волна – нетленная грудь Тайны.Пусть все хлынетНа меня! Ведь Волны…Есть Дух.В такую Бурю я уже не вернусь из Моря.И буду смеяться над теми,Кто плачет на берегу обо мне.Смеяться от счастья и знать,Что они не поймут,Что в близости лишьЖизнь улучить возможноОт Твоего дыханья нетленного:Дух есть дыханье Твое,А уста Твои – Двери для Духа.Ключ Единый к Дверям —Отца Твоего нежная душа,Самая нежная душа Бога,Потопившего колесницы Фараона,Приставшие к моим смертным щиколоткам.Ты сбил их Великой Волною,Колесницы разлучения с Тобою,Чернокрылый Отец в черном хитоне непостиженья,Отрок светоуханногиацинтовокудрый, внезапный.«Капельки дождя во вкрадчивом веяньи ветра…»
Капельки дождя во вкрадчивом веяньи ветра.Мотылек перестал биться, сбивая с крыльев пыльцу.Он распят. Завтра он станет Солнцем,Которое стало Мотыльком и распялось.«Меня учил не унывать Владыка…»
Меня учил не унывать Владыка,Хотя другие бросили, увы,Гнушаясь смрадом от моих одежд.Лишь Он мне лил на слипшиеся кудриЦеннейший мускус, так что забывалИ вспоминал я то, что сокровенно.И нет другого таинства, поверь.Лишь Бог со страстною любовию бесстрастной,Лишь Бог с необоснованной, безликой,И безлюбовной страстию любви!Метаморфосис двенадцати котов
Неизбывною жизнью болею,Тщетно в мире взыскуя надежду,Но к руинам пичужною трельюТы зовешь меня, Знаемый прежде.Мы в подвалах резвились, искалиПропитанье: кузнечиков, змей,И было такое незнанье знаньяСильней и смелей…Зрачки как горчичные семена.Нам давали призрачные имена:«Марлен Дитрих», «Полосатый убийца»,«Райский котик», «Плюшка», «Рыжий»,«Серый», «Кеша», «Пряник»,«Утешение блох», «Внезапный»,«Змеелов преискусный Вакхишка»,И «Прекраснохватающий мышку».Мы порхали порфирно, острые когти впускаяВ плоть рубиностеклянную мышей,Лягушек и змей веероюрких.Раз иной добывали кузнечиков,Горных цикад – перламутровоглазых певуний,А бывало, и птах быстрокрылыхВ трепете низвергали в траву.Люди в уединенной горной пустыне,Отшельники калив бессмертных,Мальчики-созерцатели из пескаНам давалиДар морской лозы, пленительно соленой,Хотя вовсе безвкусной,Плод пучины блистающей моря:Октоподов, супьезок бросая,Требуху морских дивных животных.И вот мы, радостный клич издавая,Заглушающий Патроклоахилловы кличи,Наподобие дудочек иерихонских,Бросались к исполненной миске.Наша жизнь была мигом пред Богом,Но Господь изменил нас, как камни, объяв:Манна нежная пала, как египетской землиОранжевый прах. Бог нас в хлеб превратил,Нежно-мягкий, будто бы пир уготовив ума.Мы воскресли с мертвым умом,Глубоколиким, прекрасноуханным:Строй котов, строй мужей совершенных,Мужей непорочных, жрецов.– Но как было то? – Сумею ль поведать, Панкаллий?Лучше же Каллистом я нареку тебя,В речи искусный, прекрасный.Десять лет ты скрывал нашу тайну.И вот, на пороге отшествия в небоТы расскажи ее всем нам в ночи́ ,Что луною объята, виннолунным сияньем.– Слушай же, бедный, зовомый теперь Елисеем.«Зябликом» кличут тебя, «Бутузо́м»И «Фантомноумершим»,Я, Панкаллий, уже окрыленный и когтиВыпустивший божественного желанья:Мышь небесную дивной мысли о БогеЛовким прыжком расставания с плотьюИсхитить готовыйИз житниц священных учений.О, тучна эта мышь!И я утучнюсь крылатой и легкой Любовью!Вот, начинаю песнь надмирных мелодий:«Горы охвачены тишиною: горный сумра́кСтал их ветром, аврою мглистой,Томящей и пробуждающей цветы,Дабы златоуханными голосамиВозвеличили над пустынею моряЛюбовнопленительный Логос.Видели мы, как спустился к нам тот,Кто «Скалой» наречен и полонБескровножреческих гимнов, крылатый,Старец с Нектарной Планеты – Христа,Тень Тысячесолнечного Отца.Вот, явилась тень его, тихая тень,Ласково к земле припадая,Скала смотрела на насОчами божественного Леопарда.О, старец, в очах сокрывающий бездну.Как скала, источал он мирру любви,Липкую, как мед поцелуев Льва.Льва от колена Давида-царя,Льва, распятого и воскресшегоИз пещеры тенистой Гефсимании…О, шумело море под нами,Вспыхивали падающими звезда́миСумрачные горы… Он звал насНа нашем языке… – Мяу-мяу…»Я, толкователь жалкий, произрекаю:«“МЯУ” – “М<ой> Я<хве> У<врат души>”»…О, божественными улыбками просиялиНаши кошачьи уста и, о чудо,Мы встали на задние лапы,Все, как один, в ряд, как сыны пышнопоножных Ахейцев,Так пожелал Бог, мы лики обрели человечьиИ обступили его, увенчанного простым Трисветлым Птеротом,Иноки, чины ангелов новые…И обнял он нас: «Дети мои…»А море билось крылами голубя,Искрилось под ветром наших восторгов…Стали восторги объятьями тайных ущелий.Гимн мы воспели новый и чистыйСияющему Саваофу, Льву СаваофаИ Голубю Саваофа, милого Отца:«Воспойте, горы! Винная гроздь солнца,Источись в кубок ущелий, утолиНашей Любви страстное биенье!Мы сошлись с отцом для таинственныхЖертв Тебе, бескровных, благоуханных.Бескровный жрец воздел руки над чашей,И умы наши стали чашей бескровной.И запели небесных чинов сладкие безличья:«Боже, Боже, Ты безбрежен.Сыноотцова Любовь, Ты безбрежнонежен.Отцесыновний Эрос, верен любимым своим.Отцесынодухожеланен, безликий.Благоуханноотцесынодухонепостижимопрекраснопленительнотиховысок.»Ныне прошло уже сто тысяч лет с того мига.На Планете Сладчайшей мы все.Только ты, Елисей, задержался.И все не обретаешь узорчатого хитона.Десять лет я молчал, и еще десять тысяч лет…Но вот, усладил вас беседою сладкой.Я, Панкаллий, певец Сияющей Ночи.»Для ума, цветущего…