Борислав. Пепел Вальпургиевой ночи

───

БОРИСЛАВ. ПЕПЕЛ ВАЛЬПУРГИЕВОЙ НОЧИ

Жанр: тёмное славянское фэнтези, героический эпос, драма, приключения

Мир: Темногорье и Белогорье

───

ПРОЛОГ: ДИТЯ ТРЁХ СИЛ

Чертоги Присцилы, Темногорье. Вальпургиева ночь.

Небо над Чёрным замком вспарывали молнии — неестественные, багровые, они ветвились от горизонта до горизонта, точно

трещины в куполе мироздания. Гром не грохотал, а выл, низко и протяжно, и вой этот отражался от чёрных шпилей, заставляя дрожать витражи в узких окнах. Ветер нёс запах гари, мокрой шерсти и гниющих болот — дыхание Темногорья, густое, удушливое, оседающее на языке горькой пылью. На башнях хлопали рваные стяги с гербом ведьмы: змея, кусающая собственный хвост, и мокрая ткань хлестала по камню, точно крылья гигантской летучей мыши.

В главном зале, где каменный пол был вытерт коленями жертв до зеркального блеска, где в чашах из чёрного обсидиана металось пламя, ведьма Присцила рожала сына. Воздух здесь был спёртым, пропитанным воском и старой кровью, и каждый вдох отдавал железом. Фрески на стенах, изображавшие сцены

жертвоприношений, оживали в колеблющемся свете: нарисованные фигуры, казалось, двигались, разевали рты в беззвучном крике.

Присцила не кричала от боли — она кричала от ярости. Голос её был подобен скрежету железа о камень. Младенец шёл наружу, разрывая плоть изнутри, потому что в нём уже жила сила трёх богатырей, не ушедших в Навь, а переродившихся в одном крошечном теле. Повитухи-колдуньи в серых балахонах переглядывались с ужасом: из-под век младенца пробивалось золотистое свечение, а ручки сжимались в кулачки с такой мощью, что крошились края алтаря.

Присцила нарекла его Борислав — «борющийся за славу». Но славу она хотела забрать себе. Едва оправившись, она

возложила младенца на жертвенный камень. Ритуальный нож, выкованный из обсидиана и пропитанный кровью девственниц, сверкнул в свете чаш — тёмное лезвие, по которому пробегали багровые искры. Удар. Но клинок отскочил, будто ударили о гранит, выбив сноп искр. Ведьма ударила снова, и снова, в исступлении — сталь визжала, не оставляя на коже младенца ни царапины. Дитя смотрело на неё глазами трёх воинов сразу — глазами, в которых плескалась древняя, недетская мудрость. И Присцила впервые за триста лет почувствовала, как по позвоночнику ползёт липкий, холодный страх.

Служанка Леся, простая девушка с лицом, измождённым многолетней неволей, увидела это. Она ждала, пока обессиленная ведьма рухнет в забытьё. Схватив дитя, она

бросилась прочь, по скользким от плесени ступеням, во тьму проклятого леса.

Погоня не заставила себя ждать. Тьма, посланная Присцилой, текла по земле, как чёрный кисель, обгоняя беглянку, свиваясь в кольца вокруг деревьев. Но Леся взмолилась духам чащи, и Леший, древний хозяин леса, откликнулся: вековые дубы склонили ветви, сплетая над её головой непроницаемый полог, корни вырывались из земли, ставя подножки преследователям. Мох вспыхивал изумрудным светом, указывая путь. На границе Темногорья, где чёрная земля сменялась серой, Леся упала. Из ран на её спине, нанесённых шипами и заклятьями, толчками выходила кровь, впитываясь в жадную почву. Младенец у груди был жив.

Леший передал ребёнка своим волкам — огромным, белоглазым, с шерстью цвета пепла. Они бережно понесли свёрток к воротам Белогорья, ступая бесшумно, как тени. Леся умерла, но перед смертью успела коснуться лба младенца и прошептать молитву. И этот шёпот пронзил ткань миров, пробудив в Нави древний дух — богатыря Алексия, славного предка, павшего много веков назад в битве против кочевников. Отныне он — хранитель Борислава, его незримый защитник и наставник.

───

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: БЕЛОГОРСКИЙ ПРИЁМЫШ

Глава 1. Княжий суд

Волки пришли на рассвете. Они положили

свёрток у самых ворот и растворились в тумане, который в этот час стелился над Белогорьем, точно пар над гигантским котлом. Туман был густым и белёсым, он цеплялся за дубовые частоколы, делая город похожим на призрачный остров посреди молочного моря. Пахло свежей выпечкой, смолой и речным илом — к этим запахам примешивался аромат нагретого солнцем дерева и мокрой от росы травы.

Стража на воротах — двое дюжих молодцев в стёганых доспехах — поначалу приняла свёрток за чью-то глупую шутку. Мало ли, подкидыши случались. Но когда они развернули грубую холстину и увидели младенца, чьи глаза слабо светились в полумраке, шутки кончились.

— Это что ж такое? — пробормотал первый

стражник, мужик с рыжими усами, похожими на растрёпанный веник. — Глаза-то светются, как у кошки. Не иначе, колдовство.

— Не каркай, — оборвал его второй, сутулый и жилистый, вытирая нос рукавом. — Князю доложим. Он разберётся. Может, это нам награда какая? Или испытание?

Младенца, который не плакал, а только внимательно смотрел на всё вокруг, отнесли в терем. По пути к ним присоединился княжеский писарь — суетливый человечек в заляпанном чернилами кафтане, который постоянно поправлял очки на носу и бормотал: «Надо записать, надо записать... время, место, обстоятельства... ох, чернила кончаются...»

Княжеский терем, сложенный из вековых брёвен, потемневших от времени и

непогоды, стоял в центре Белогорья. Его стены помнили осады и пиры, а крыльцо было украшено резными столбами с фигурками медведей и птиц. Внутри, в главном зале, было тепло и дымно. Огонь в огромном очаге гудел, пожирая берёзовые поленья, и отблески пламени плясали на бревенчатых стенах, заставляя тени плясать. Над очагом висел чугунный котёл, в котором что-то булькало, распространяя запах тушёного мяса и пряностей.

Князь Белогор, грузный муж с окладистой бородой, в которой уже серебрилась седина, сидел на резном троне, украшенном фигурками зверей и птиц. Он только что закончил завтрак и теперь вытирал руки расшитым рушником, когда в зал ввели стражу с младенцем. Лицо князя, обычно добродушное, выражало крайнюю степень

удивления.

— Это ещё что такое? — прогудел он, приподнимаясь. — Докладывайте.

Рыжеусый стражник, запинаясь, рассказал о волках, о странном свёртке и о светящихся глазах младенца. Князь слушал, хмуря брови. Он взял дитя на руки. Младенец оказался на удивление тяжёлым и горячим, словно в нём тлел уголёк. Князь почувствовал, как от маленького тельца исходит слабая, но ощутимая вибрация, будто внутри билось не одно сердце, а три.

Рядом с троном, по правую руку, стояли трое старших богатырей Белогорья: Добромир, Святозар и Ратибор. Их доспехи тускло мерцали в свете факелов, а на лицах застыло сомнение, будто они нюхали что-то

гнилое. Добромир, самый старший из них, с лицом, изрезанным шрамами, как старая кора, первым нарушил молчание:

— Князь, это дитя пахнет Темногорьем. Я чую запах серы и ведьмовской крови. От него веет Тьмой. Его нужно убить, пока он не принёс беды на наши земли.

Святозар, воин с длинными светлыми волосами и суровым взглядом, кивнул, положив руку на рукоять меча. Ратибор, самый молодой из троих, молчал, но его пальцы нервно барабанили по нагруднику.

Князь медлил. Он смотрел на младенца, и тот смотрел в ответ — не плакал, не улыбался, а просто глядел, словно понимал всё, что происходит. В этом взгляде было что-то тревожное, но и что-то удивительно ясное.

Князь вспомнил своего покойного отца, который учил его не рубить сплеча, а всегда искать мудрый совет. Он поднял голову и громко, на весь зал, произнёс:

— Позвать Бабу Ягу.

Писарь, который всё это время суетился за спинами богатырей, поспешно записал в свою книжечку: «Призвать Ягу». Но от волнения он посадил кляксу, выругался сквозь зубы и принялся дуть на страницу, пытаясь высушить чернила.

Ждать пришлось недолго. Баба Яга не пришла — она явилась. Просто возникла из тени в углу зала, где секунду назад не было никого, кроме пыльной паутины. Сухая, сгорбленная старуха в длинном платье из грубой мешковины, с клюкой из чёрного

дерева, на вершине которой тускло мерцал болотный огонёк. Её лицо было изрезано морщинами, как кора старого дуба, но глаза сияли молодым, пронзительным светом. От неё пахло сушёными травами, дымом и чем-то звериным — волчьей шерстью или медвежьим жиром.

— Ну? — проскрипела она, стукнув клюкой об пол. Каменные плиты отозвались глухим гулом. — Чего звали? Только собралась чайку попить с мухоморами, а тут вы.

Князь, привыкший к манерам старой отшельницы, протянул ей младенца. Яга склонилась над ним, долго молчала, потом провела костяным пальцем по его лбу. Её губы зашевелились, но слов никто не разобрал. Вдруг она резко выпрямилась, и огонёк на её клюке вспыхнул ярче.

— Из Тьмы рождённый станет Свету щитом, — произнесла она громко и отчётливо. — Но Тьма его не отпустит. Кровь матери позовёт. Как распорядится — его выбор, не наш.

Она обвела взглядом богатырей и князя, и в этом взгляде читалась вековая мудрость, смешанная с лёгким презрением к человеческой глупости.

— Оставить, — добавила она. — Пусть живёт. Но следить за ним буду я. Если Тьма в нём проснётся и возьмёт верх, я сама приду и закончу то, что не смогла сделать его мать. Но пока он всего лишь дитя. Не вам судить о том, что ему суждено.

Богатыри зароптали, но спорить с Ягой никто не решился. Князь вздохнул с явным

облегчением и кивнул.

— Да будет так. Мальчишку оставить. Кормить, поить, растить. Если Тьма проснётся — убьём без колебаний. А пока — он под моей защитой.

Яга усмехнулась, показав кривые жёлтые зубы, и снова стукнула клюкой. На этот раз по полу побежала тонкая трещина, из которой вырвался зеленоватый дымок.

— Вот и ладно, — сказала она и, повернувшись к теням, добавила: — А ты, Леся, не бойся. Мальчик будет жить. Ты своё дело сделала. Отдыхай.

Никто, кроме неё, не услышал тихого вздоха облегчения, который пронёсся по залу и растаял в дыму очага. Леся была отмщена.

В тот же день, когда солнце уже клонилось к закату, разливая по небу золото и багрянец, младенца окрестили Бориславом — так, как назвала его мать. Никто не знал, что этот день изменит судьбу не только Белогорья, но и всего мира. А пока маленький Борислав лежал в колыбели, сколоченной из дубовых досок, и смотрел на пляшущие тени на потолке. Где-то далеко, в Нави, пробудился древний дух — богатырь Алексий, который отныне стал его незримым хранителем. Но до первой встречи с ним пройдёт ещё много лет.

Писарь, закончив свою запись, пробормотал: «Рождён в Вальпургиеву ночь... мать — ведьма... сила трёх... ох, чует моё сердце, быть беде...» — и, спохватившись, зачеркнул последние слова. На всякий случай.

БОРИСЛАВ. ПЕПЕЛ ВАЛЬПУРГИЕВОЙ НОЧИ

Жанр: тёмное славянское фэнтези, героический эпос, драма, приключения

Мир: Темногорье и Белогорье

───

ПРОЛОГ: ДИТЯ ТРЁХ СИЛ

Чертоги Присцилы, Темногорье. Вальпургиева ночь.

Небо над Чёрным замком вспарывали молнии — неестественные, багровые, они ветвились от горизонта до горизонта, точно трещины в куполе мироздания. Гром не грохотал, а выл, низко и протяжно, и вой этот отражался от чёрных шпилей, заставляя дрожать витражи в узких окнах. Ветер нёс

запах гари, мокрой шерсти и гниющих болот — дыхание Темногорья, густое, удушливое, оседающее на языке горькой пылью. На башнях хлопали рваные стяги с гербом ведьмы: змея, кусающая собственный хвост, и мокрая ткань хлестала по камню, точно крылья гигантской летучей мыши.

В главном зале, где каменный пол был вытерт коленями жертв до зеркального блеска, где в чашах из чёрного обсидиана металось пламя, отбрасывая на стены пляшущие тени, ведьма Присцила рожала сына. Воздух здесь был спёртым, пропитанным воском и старой кровью, и каждый вдох отдавал железом. Фрески на стенах, изображавшие сцены жертвоприношений, оживали в колеблющемся свете: нарисованные фигуры, казалось, двигались, разевали рты в

беззвучном крике.

Присцила не кричала от боли — она кричала от ярости. Голос её был подобен скрежету железа о камень, и он отражался от сводчатого потолка, заставляя факелы мигать. Младенец шёл наружу, разрывая плоть изнутри, потому что в нём уже жила сила трёх богатырей, не ушедших в Навь, а переродившихся в одном крошечном теле. Повитухи-колдуньи в серых балахонах, с лицами, изрезанными ритуальными шрамами, переглядывались с ужасом: из-под век младенца пробивалось золотистое свечение, а ручки сжимались в кулачки с такой мощью, что крошились края алтаря, и каменная крошка сыпалась в лужицы масла.

Присцила нарекла его Борислав — «борющийся за славу». Но славу она хотела

забрать себе. Едва оправившись, она возложила младенца на жертвенный камень. Ритуальный нож, выкованный из обсидиана и пропитанный кровью девственниц, сверкнул в свете чаш — тёмное лезвие, по которому пробегали багровые искры. Удар. Но клинок отскочил, будто ударили о гранит, выбив сноп искр, и одна из них упала на руку Присцилы, оставив ожог. Ведьма ударила снова, и снова, в исступлении — сталь визжала, не оставляя на коже младенца ни царапины. Дитя смотрело на неё глазами трёх воинов сразу — глазами, в которых плескалась древняя, недетская мудрость. И Присцила впервые за триста лет почувствовала, как по позвоночнику ползёт липкий, холодный страх, словно змея вползает под одежду.

Служанка Леся, простая девушка с лицом,

измождённым многолетней неволей, с глазами, выцветшими от слёз, увидела это. Она ждала, пока обессиленная яростью ведьма рухнет в забытьё — Присцила упала навзничь, раскинув руки, и её дыхание стало хриплым. Леся схватила дитя, завёрнутое в грубую холстину, и бросилась прочь, по скользким от плесени ступеням, во тьму проклятого леса. Босые ноги хлюпали по грязи, сердце колотилось о рёбра, а стены коридоров сочились влагой и шёпотами прежних жертв.

Погоня не заставила себя ждать. Тьма, посланная Присцилой, текла по земле, как чёрный кисель, обгоняя беглянку, свиваясь в кольца вокруг деревьев, шипя, словно раскалённое масло на сковороде. Но Леся взмолилась духам чащи, и Леший, древний хозяин леса, откликнулся. Вековые дубы

склонили ветви, сплетая над её головой непроницаемый полог, их листья шелестели успокаивающе. Корни вырывались из земли, как гигантские змеи, ставя подножки преследователям, опрокидывая их в овраги. Мох вспыхивал изумрудным светом, указывая путь — мягкое свечение, похожее на россыпь светлячков. Воздух наполнился запахом влажной земли и грибов. На границе Темногорья, где чёрная земля сменялась серой, а гнилостный ветер уступал место просто холодному, Леся упала. Из ран на её спине, нанесённых шипами и заклятьями, толчками выходила кровь, впитываясь в жадную почву, которая становилась бурой. Младенец у груди был жив и тих, только глаза его слабо светились.

Леший передал ребёнка своим волкам — огромным, белоглазым, с шерстью цвета

пепла. Они бережно понесли свёрток к воротам Белогорья, ступая бесшумно, как тени, их дыхание вырывалось облачками пара в предрассветном холоде. Леся умерла, но перед смертью успела коснуться лба младенца и прошептать молитву. И этот шёпот пронзил ткань миров, пробудив в Нави древний дух — богатыря Алексия, славного предка, павшего много веков назад в битве против кочевников. Отныне он — хранитель Борислава, его незримый защитник и наставник.

───

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: БЕЛОГОРСКИЙ ПРИЁМЫШ

Глава 1. Княжий суд

Волки пришли на рассвете. Они положили

свёрток у самых ворот и растворились в тумане, который в этот час стелился над Белогорьем, точно пар над гигантским котлом. Туман был густым и белёсым, он цеплялся за дубовые частоколы, делая город похожим на призрачный остров посреди молочного моря. Пахло свежей выпечкой, смолой и речным илом — к этим запахам примешивался аромат нагретого солнцем дерева и мокрой от росы травы.

Стража на воротах — двое дюжих молодцев в стёганых доспехах — поначалу приняла свёрток за чью-то глупую шутку. Мало ли, подкидыши случались. Но когда они развернули грубую холстину и увидели младенца, чьи глаза слабо светились в полумраке, шутки кончились.

— Это что ж такое? — пробормотал первый

стражник, мужик с рыжими усами, похожими на растрёпанный веник. — Глаза-то светются, как у кошки. Не иначе, колдовство.

— Не каркай, — оборвал его второй, сутулый и жилистый, вытирая нос рукавом. — Князю доложим. Он разберётся. Может, это нам награда какая? Или испытание?

Младенца, который не плакал, а только внимательно смотрел на всё вокруг, отнесли в терем. По пути к ним присоединился княжеский писарь — суетливый человечек в заляпанном чернилами кафтане, который постоянно поправлял очки на носу и бормотал: «Надо записать, надо записать... время, место, обстоятельства... ох, чернила кончаются...»

Княжеский терем, сложенный из вековых брёвен, потемневших от времени и

непогоды, стоял в центре Белогорья. Его стены помнили осады и пиры, а крыльцо было украшено резными столбами с фигурками медведей и птиц. Внутри, в главном зале, было тепло и дымно. Огонь в огромном очаге гудел, пожирая берёзовые поленья, и отблески пламени плясали на бревенчатых стенах, заставляя тени плясать. Над очагом висел чугунный котёл, в котором что-то булькало, распространяя запах тушёного мяса и пряностей.

Князь Белогор, грузный муж с окладистой бородой, в которой уже серебрилась седина, сидел на резном троне, украшенном фигурками зверей и птиц. Он только что закончил завтрак и теперь вытирал руки расшитым рушником, когда в зал ввели стражу с младенцем. Лицо князя, обычно добродушное, выражало крайнюю степень

удивления.

— Это ещё что такое? — прогудел он, приподнимаясь. — Докладывайте.

Рыжеусый стражник, запинаясь, рассказал о волках, о странном свёртке и о светящихся глазах младенца. Князь слушал, хмуря брови. Он взял дитя на руки. Младенец оказался на удивление тяжёлым и горячим, словно в нём тлел уголёк. Князь почувствовал, как от маленького тельца исходит слабая, но ощутимая вибрация, будто внутри билось не одно сердце, а три.

Рядом с троном, по правой руку, стояли трое старших богатырей Белогорья: Добромир, Святозар и Ратибор. Их доспехи тускло мерцали в свете факелов, а на лицах застыло сомнение, будто они нюхали что-то

гнилое. Добромир, самый старший из них, с лицом, изрезанным шрамами, как старая кора, первым нарушил молчание:

— Князь, это дитя пахнет Темногорьем. Я чую запах серы и ведьмовской крови. От него веет Тьмой. Его нужно убить, пока он не принёс беды на наши земли.

Святозар, воин с длинными светлыми волосами и суровым взглядом, кивнул, положив руку на рукоять меча. Ратибор, самый молодой из троих, молчал, но его пальцы нервно барабанили по нагруднику.

Князь медлил. Он смотрел на младенца, и тот смотрел в ответ — не плакал, не улыбался, а просто глядел, словно понимал всё, что происходит. В этом взгляде было что-то тревожное, но и что-то удивительно ясное.

Князь вспомнил своего покойного отца, который учил его не рубить сплеча, а всегда искать мудрый совет. Он поднял голову и громко, на весь зал, произнёс:

— Позвать Бабу Ягу.

Писарь, который всё это время суетился за спинами богатырей, поспешно записал в свою книжечку: «Призвать Ягу». Но от волнения он посадил кляксу, выругался сквозь зубы и принялся дуть на страницу, пытаясь высушить чернила.

Ждать пришлось недолго. Баба Яга не пришла — она явилась. Просто возникла из тени в углу зала, где секунду назад не было никого, кроме пыльной паутины. Сухая, сгорбленная старуха в длинном платье из грубой мешковины, с клюкой из чёрного

дерева, на вершине которой тускло мерцал болотный огонёк. Её лицо было изрезано морщинами, как кора старого дуба, но глаза сияли молодым, пронзительным светом. От неё пахло сушёными травами, дымом и чем-то звериным — волчьей шерстью или медвежьим жиром.

— Ну? — проскрипела она, стукнув клюкой об пол. Каменные плиты отозвались глухим гулом. — Чего звали? Только собралась чайку попить с мухоморами, а тут вы.

Князь, привыкший к манерам старой отшельницы, протянул ей младенца. Яга склонилась над ним, долго молчала, потом провела костяным пальцем по его лбу. Её губы зашевелились, но слов никто не разобрал. Вдруг она резко выпрямилась, и огонёк на её клюке вспыхнул ярче.

— Из Тьмы рождённый станет Свету щитом, — произнесла она громко и отчётливо. — Но Тьма его не отпустит. Кровь матери позовёт. Как распорядится — его выбор, не наш.

Она обвела взглядом богатырей и князя, и в этом взгляде читалась вековая мудрость, смешанная с лёгким презрением к человеческой глупости.

— Оставить, — добавила она. — Пусть живёт. Но следить за ним буду я. Если Тьма в нём проснётся и возьмёт верх, я сама приду и закончу то, что не смогла сделать его мать. Но пока он всего лишь дитя. Не вам судить о том, что ему суждено.

Богатыри зароптали, но спорить с Ягой никто не решился. Князь вздохнул с явным

облегчением и кивнул.

— Да будет так. Мальчишку оставить. Кормить, поить, растить. Если Тьма проснётся — убьём без колебаний. А пока — он под моей защитой.

Яга усмехнулась, показав кривые жёлтые зубы, и снова стукнула клюкой. На этот раз по полу побежала тонкая трещина, из которой вырвался зеленоватый дымок.

— Вот и ладно, — сказала она и, повернувшись к теням, добавила: — А ты, Леся, не бойся. Мальчик будет жить. Ты своё дело сделала. Отдыхай.

Никто, кроме неё, не услышал тихого вздоха облегчения, который пронёсся по залу и растаял в дыму очага. Леся была отмщена.

В тот же день, когда солнце уже клонилось к закату, разливая по небу золото и багрянец, младенца окрестили Бориславом — так, как назвала его мать. Никто не знал, что этот день изменит судьбу не только Белогорья, но и всего мира. А пока маленький Борислав лежал в колыбели, сколоченной из дубовых досок, и смотрел на пляшущие тени на потолке. Где-то далеко, в Нави, пробудился древний дух — богатырь Алексий, который отныне стал его незримым хранителем. Но до первой встречи с ним пройдёт ещё много лет.