Борислав. Пепел Вальпургиевой ночи

Борислав вспомнил наставления Жихаря и произнёс заветные слова, которым тот его

научил. Слова были старые, почти забытые, и звучали странно, но едва они слетели с его губ, избушка замерла. Ноги перестали переступать. С отвратительным скрипом, похожим на крик ночной птицы, избушка повернулась к Бориславу передом, а к лесу — задом. Тяжёлая дверь, обитая ржавым железом, с тяжёлым вздохом отворилась.

— Ну, заходи, коли пришёл, — раздался из темноты знакомый скрипучий голос. — Чего на пороге топчешься, как медведь у пчельника? Только ноги вытри, а то у меня пол чистый.

Борислав, пригнувшись, чтобы не задеть притолоку, шагнул внутрь. Внутренность избушки поразила его своим контрастом с внешним видом. Здесь было на удивление просторно и... уютно. В углу, занимая почти

четверть помещения, возвышалась большая белая печь, сложенная из гладкого камня, на которой, свесив ноги в лаптях, сидела сама Баба Яга. На печи было разложено пёстрое лоскутное одеяло и несколько подушек. Вдоль стен тянулись полки, заставленные бесчисленными горшочками, крынками, пучками трав и глиняными фигурками. Под потолком висели связки чеснока, лука и каких-то неведомых кореньев. Посередине стоял массивный дубовый стол, заваленный свитками и инструментами, а над ним, в воздухе, сам по себе парил небольшой котелок, в котором что-то булькало, испуская зеленоватый пар.

Пахло здесь сушёной мятой, чабрецом, берёзовым веником, грибами и чем-то кисловатым — не то прокисшим молоком, не то старым вином. Яга, одетая в просторное

серое платье, поверх которого был повязан заляпанный передник, помешивала в котелке длинной деревянной ложкой. Её седые волосы были спрятаны под платком, а на носу сидели очки с толстыми линзами.

— Садись, — буркнула она, не оборачиваясь, и указала ложкой на табурет у стола. — Рассказывай, зачем пожаловал. Только покороче, у меня суп убежит.

Борислав сел, чувствуя, как табурет жалобно скрипнул под его весом, и рассказал всё: о своей силе, о гневе, который закипал в нём в минуты опасности или обиды, и о Люсии, чья смерть тяжким грузом лежала на его душе. Яга слушала молча, не перебивая, продолжая помешивать зелье. Когда он закончил, она наконец повернулась и сняла очки.

— Ярость — это хорошо, — произнесла она, уставившись на него своими пронзительными глазами. — Ярость — это топливо для воина. Но ты — не просто воин. В тебе сидит сила трёх. Если ты дашь своей ярости выход, ты сожжёшь не только врагов, но и себя, и всех, кто рядом. Ты станешь таким же чудовищем, как твоя мать. Поэтому учиться ты будешь не мечом махать. Ты будешь учиться держать себя в узде. Будешь учиться терпению. Начнём с самого простого.

Она повела его на берег Зачарованной реки, что протекала как раз за избушкой, скрытая зарослями ольхи и плакучих ив. Берег здесь был топким, поросшим густой осокой и камышом. Вода была тёмной и маслянистой, почти чёрной у берегов, и лишь на середине

реки, куда падал свет, она отливала зеленоватым блеском. По поверхности то и дело пробегали круги, хотя рыбы здесь не водилось — во всяком случае, обычной.

— Вот тут и будешь сидеть, — сказала Яга, указав клюкой на большой плоский валун у самой воды, покрытый скользким мхом. — Каждый день. С утра до вечера. Смотреть на воду. Слушать тишину. И ждать. Если из реки кто вылезет — не бойся. Они тебя тронуть не посмеют. Но ты и сам к ним не лезь. Просто сиди и думай. О себе. О своей силе. О тех, кто погиб по твоей вине. Пока не поймёшь, что ярость — это не оружие, а цепь, которой ты сам себя приковал.

И Борислав сидел. День за днём, неделю за неделей. Он сидел на холодном, скользком валуне, глядя, как по чёрной глади воды

скользят водомерки, как из глубины поднимаются пузырьки болотного газа и лопаются с тихим, чавкающим звуком, как под водой проплывают смутные тени — то ли крупные рыбы, то ли кто-то ещё. Он думал о Люсии, о её молчаливой любви, которую он не замечал. О матери, которую никогда не знал, но чья кровь текла в его жилах. О трёх богатырях, чья сила была для него и даром, и проклятьем.

Русалки появились на третий день. Сначала он услышал тихий, переливчатый смех, похожий на звон хрустальных колокольчиков. Затем из воды, прямо у его ног, высунулась бледная, как речной жемчуг, рука, а за ней — голова. У русалки были огромные, миндалевидные глаза цвета морской волны, длинные зелёные волосы, похожие на спутанные водоросли, и бледная,

отливающая перламутром кожа. Она улыбнулась, обнажив мелкие, острые зубы. За ней из воды показались ещё две, такие же прекрасные и такие же пугающие.

— Это кто тут у нас? — пропела первая, и её голос был сладок, как патока, и так же вязок. — Новенький? Какой большой и сильный... Иди к нам. У нас на дне хорошо. Тихо. Никто не тревожит. Забудь обо всём. Мы подарим тебе покой.

Её голос звучал в голове Борислава, минуя уши, заполняя всё его существо. Он чувствовал, как непреодолимая сила тянет его в воду. Холодные, скользкие пальцы уже сомкнулись на его лодыжках. Он сопротивлялся, вцепившись руками в края валуна, но сила русалок была велика, а воля ослаблена тоской. Он почти поддался.

Но в этот момент вода за спинами русалок вскипела и расступилась. Из реки поднялась ещё одна фигура, выше и величественнее остальных. Это была Люсия. Она изменилась: её кожа стала ещё бледнее, почти прозрачной, а волосы — цвета серебристого ила. Но глаза остались теми же — глубокими и печальными, цвета речной воды.

— Оставьте его, — произнесла она, и голос её прозвучал как набат, заглушив сладкие песни. — У него и без вас хватает мучений. А если хоть пальцем его тронете — клянусь, я солью ваши воды в Озеро Слёз, и будете вы там вечность рыдать над своей глупостью. Уж я-то слово сдержу.

Русалки отпрянули, зашипев, как

рассерженные кошки. Их прекрасные лица исказились злобой, но они ничего не могли поделать. В иерархии утопленниц власть Люсии, подкреплённая силой её неразделённой любви и боли, была выше. Они скрылись в глубине, оставив после себя лишь круги на воде да эхо обиженного шёпота.

Люсия не заговаривала с Бориславом. Она лишь на мгновение задержала на нём взгляд, полный неизбывной тоски, и тут же исчезла в тумане, словно её и не было. Но Борислав знал — она здесь, рядом, и будет охранять его.

Яга, наблюдавшая за этой сценой с берега, опершись на клюку, лишь хмыкнула. Вечером, когда Борислав вернулся в избушку, она сказала:

— Сильна девка оказалась. Не ожидала. У неё к тебе должок, мальчик. Не любовный — человеческий. Она тебя от смерти спасла. Когда-нибудь и ты отдашь ей этот долг. Это закон.

Прошло несколько месяцев. Борислав научился сдерживать гнев, но не подавлять его. Яга учила его дышать, направлять бушующую силу не на разрушение, а вглубь, в землю. Она показала ему, как превращать ярость в спокойную, несокрушимую уверенность, подобную скале, о которую разбиваются волны. Он похудел, осунулся, но взгляд его стал твёрже и осмысленнее.

Наконец настал день прощания. Яга вручила ему два предмета. Первым был путевой клубок — размером с яблоко, из мягкой, чуть

светящейся в темноте шерсти, которая при прикосновении казалась тёплой и слегка вибрировала в ладони, словно внутри что-то жило.

— Клубок — глаза твои в пути, — наставляла Яга. — Бросишь на землю, и он сам покатится, указывая дорогу в любое место, даже в Кощеево царство, даже в сердце Темногорья. Не потеряй. Он привязан к тебе.

Вторым предметом была дорожная грамота — свиток из толстой, пожелтевшей от времени бумаги, перевязанный красной лентой и скреплённый массивной княжеской печатью из красного воска, на которой был оттиснут герб Белогорья. Печать была тёплой и источала слабый запах ладана.