Пока её не замечали

Глава 2

Дедушка. Я решила называть Козлова дедушкой, а всем, кто будет спрашивать, кто я ему, буду говорить, что внучка. Если совсем по правде, я Виталию Семеновичу внучатая племянница, но что-то я ни разу не слышала, чтобы кто-то про себя так говорил. Хотя в доме, где я теперь жила, это словосочетание было вполне уместно. Тут что ни сосед, то какая-то выдающаяся личность, ну или потомок выдающейся личности: композиторы, художники, хореографы и я – уборщица. О том, что в доме живет «творческая интеллигенция», мне сообщила Вера: она тоже консьержка и работает посменно с Жанной. И если Жанна, которую про себя я продолжаю звать жабой, в своей каморке и правда выглядит как представитель семейства земноводных, то Вера была ее полной противоположностью. Жанна выглядела так, словно встает с кровати и сразу пересаживается за стол у окошка своей каморки, не притрагиваясь к волосам, и весь день они у нее торчат в разные стороны. А вот укладка Веры – это произведение искусства: густые светлые локоны, уложенные в высокую прическу, делали ее визуально выше сантиметров на тридцать.

У дедушки в спальне висит портрет дамы в пышном платье. Так вот, у этой дамы в голову воткнуты перья. Я думаю, что если Вере воткнуть в ее высокую прическу страусиное перо, она будет точь-в-точь как та дама с портрета. В то время, когда консьержкой работает Жанна, Вера подрабатывает уборщицей. Она моет подъезд и убирает несколько квартир. Уже трижды мы встречались с ней у нас на этаже. Вера со мной здоровается, но как-то очень сдержанно, свысока. Сначала окидывает взглядом, поджимает губы и на мое «доброе утро» сдержанно отвечает: «И вам…». При этом вид у нее такой, словно она стоит не со шваброй в руках, а с веткой омелы, и не подъезд убирает, а позирует художнику. Еще одна важная особенность Веры – все три раза, что я ее видела, она была в босоножках, и каждый раз в глаза бросались ее алые ногти на ногах. Это смущало. Вера была той, кто очень хотел жить в этом доме, а не убирать его. Она всем своим видом показывала, что она этого достойна, но в квартиру Козлова въехала я, а не она, и именно поэтому я не нравилась ей.

Мы с Верой были в какой-то степени коллегами. Я тоже была уборщицей, вот только убирала я не подъезд, а офис. На эту работу меня устроил папа. Его друг работал водителем в компании, которая занималась обслуживанием нескольких офисов в Сити. И вот через него я и попала в отдел клининга, а в трудовом договоре у меня было написано, что я не уборщица, а клинер. Это слово особенно нравилось моей маме. После того как она унаследовала квартиру Козлова, у нее началась совершенно другая жизнь: теперь она была не просто поваром в столовой, а еще и наследницей. Это слово в мамином коллективе слышали разве что в сериалах. Всем своим коллегам она говорила, что я работаю в Москве клинером, а когда ее спрашивали, кто это, она отвечала: «А черт ее знает, их там в башнях Сити пойди пойми, кем они работают». Люди в ответ понимающе кивали, не переспрашивали. Менеджер, маркетолог, девелопер, брокер, клинер – я, по маминой легенде, была где-то в этом ряду.

Я работала дневной уборщицей. Приходила на работу в десять и уходила в шесть и была, что называется, на подхвате. До меня офисы убирала утренняя смена. В их обязанности входила более тщательная уборка, включающая в себя мытье полов, вывоз мусора, мытье туалетов. Затем в десять на работу заступали мы. Я и моя коллега Фируза поддерживали чистоту офисов в течение дня. Прибегали со шваброй, если происходило что-то экстренное, меняли туалетную бумагу, несколько раз в день мыли туалеты, выносили мусор. В общем, работа была несложной. У нас была комната для персонала: небольшая, но очень уютная, без окон, но зато с маленькой кухней. Примерно в полдень мы, сделав утренние дела, собирались, чтобы выпить чай, и там, за столом, беседовали. Иногда к нам в гости приходили уборщицы с других этажей. Чаще всего заглядывали Алла и Наргиз. За столом мы обменивались новостями. Фируза рассказывала про детей, Наргиз про свидания, на которые ходила, я про жителей своего дома, а Алла ныла. Эта работа ее буквально убивала: она была как Вера из нашего подъезда, рождена для чего-то более возвышенного, чем чистка унитазов и мытье полов, но жизнь распорядилась иначе – и вот она клинер. Алла строго пресекала каждую из нас, когда кто-то по неосторожности называл себя уборщицей.

– Мы клинеры. Это две совершенно разные вещи, вам понятно? – возмущалась она.

Мы в ответ кивали, сдерживая смех. Тяжело быть тем, кем быть не хочется, а еще тяжелее, когда не знаешь, кем хочешь быть. У каждой из нас была своя история. Фируза и Наргиз были подругами и когда-то жили в Узбекистане, но затем решили поехать в Москву на заработки. То, что они попали в клининг и теперь убирали офисы в башнях Сити, считалось большим везением и удачей. Они были рады.

– Чего нам не радоваться, – говорила Фируза. – Мы не на стройке, не моем на морозе вагоны. Не жизнь, а счастье.

Я тоже звезд с неба не хватала. Переезд в Москву был для меня травмирующим: прожить всю жизнь с родителями, а потом вдруг из маленького городка переехать в центр Москвы было большим испытанием. Все это время я пыталась понять, как так вышло, что переезжать планировали мы все, а в итоге в Москве оказалась только я. Пусть родители и жили в двух часах от столицы, все же я чувствовала себя одиноко, и мне было страшно одной в большом городе. Процесс разделения с мамой и папой был тяжелым еще и потому, что мы крайне редко созванивались. Они словно все эти годы ждали, что я съеду. Каждый день то гостей принимают, то к кому-то сами едут. На родную дочь теперь не было времени. А если вспомнить мой дом с его надменными жильцами и квартиру, которая выглядела как филиал Эрмитажа, в которой я чувствовала себя не на своем месте, то работа и комната персонала были моей зоной комфорта.

В моем доме, который стоял в самом центре Москвы, я чувствовала себя очень некомфортно. Каждое утро, встречая соседей в подъезде, я здоровалась и старалась в их сторону не смотреть. Я была уверена, каждый из них знал, что я в этом доме, сверху донизу набитом творческой интеллигенцией, залетная птица. Когда мама и папа предложили мне переехать, я расстроилась, но в глубине души понимала, что в какой-то момент жизни каждый ребенок обязан встать, собрать чемоданы, поблагодарить родителей и съехать от них. Взрослая жизнь никогда не начнется, если ты живешь с родителями. Хорошо бы этой сепарации случиться раньше, но она не случилась. Сначала я была маленькая, потом, когда окончила школу, родители решили, что рано мне куда-то съезжать, затем я окончила колледж, и надо было как-то начинать взрослую жизнь, но на самостоятельное плавание не хватало денег. Потом их снова не было, затем они опять не появились, зато появилась привычка жить с родителями, быть от них зависимой. Зависела я не только финансово, но и эмоционально. В конце концов, жить с мамой и папой стало в порядке вещей. Я думала, что рано или поздно в моей жизни появится какой-то мужчина, который так меня полюбит, что захочет на мне жениться и заберет к себе. А когда он появился, то почему-то предпочел не забрать меня куда-то во взрослую, самостоятельную, совместную жизнь, а поселился с нами на целых три года, пока мы не развелись.

Мама, папа и я знали, что если ничего не изменится, то я проживу в их квартире до пенсии. Затем они помрут от старости друг за другом, а я продолжу доживать свои дни в нашей квартире, ничего не меняя. Какая-то безнадега, подумал бы кто-то, а мы смирились и были счастливы.

Самостоятельная жизнь давалась сложно. Я, как оказалось, привыкла жить на всем готовом. Меня кормили, любили, заботились обо мне. Когда это происходит на регулярной основе, к этому привыкаешь, перестаешь обращать внимание. Теперь же я поняла, как много я потеряла.

А что я приобрела? Пока ничего. В квартире дедушки я была словно в гостях. С момента его смерти в ней не изменилось ничего, кроме одной немаловажной детали: мы выбросили матрас, на котором он умер, и купили новый. Больше в квартире ничего не поменялось. Мама и папа не знали, что делать со всеми этими вещами, и думали, что я сама разберусь. Но я так и не придумала, куда девать все то, что мы унаследовали от Виталия Козлова. Я понятия не имела, что делать с картинами, которые висели в каждой комнате. А как быть со статуей женщины без рук, которая стояла в углу кухни-гостиной? Это какое-то старье, привезенное дедом откуда-то из-за границы, или это что-то современное, недорогое? А искусственный камин в той же кухне-гостиной? Он особенно меня удивлял. Странная конструкция из кирпича буквой «П» стояла напротив дивана, внутри этой «П» было место, где лежали дрова, а справа была кнопка, если ее нажать, то где-то под дровами загоралась лампочка, которая светила то ярче, то тусклее, имитируя горение дров. На камине стояли фоторамки, на которых Козлов жал кому-то руки, обнимал кого-то, стоял на берегу моря, получал какие-то премии. Еще выше, над камином, висел плазменный телевизор. Чтобы его смотреть, мне приходилось высоко поднимать голову. Рядом с диваном была пластмассовая колонна, имитирующая обломок части древнегреческого храма. Я подумала, что она шла в комплекте с безрукой женщиной, которая стояла в углу и своими глазами без зрачков каждое утро смотрела на то, как я жарю яичницу, а потом жую ее. Наверное, Козлов завтракал как-то более изысканно пользовался всей этой посудой с завитушками, этими ложечками с розами на ручках, даже, наверное, пользовался заварочным чайником с нарисованными на нем ангелочками. Я ела и пила из того, что привезла с собой.

Козлов умер, но продолжал жить в своих комнатах. Он в них был гораздо живее, чем я. Жизнь в его квартире больше напоминала жизнь в музее. Мне было некомфортно. Я плохо спала, постоянно просыпалась от мысли, что на меня кто-то смотрит. После работы много гуляла вокруг башен Сити и приходила домой за час до того, как лечь спать. Родителям я рассказывала, что мне все нравится, что я почти обжилась, сетовала, что надо что-то делать с вещами дедушки. Мама говорила, что она с радостью мне поможет и приедет, когда у нее появится свободное время, но не приезжала. Они за все время, что я жила самостоятельно, приезжали лишь раз, но гостили совсем недолго. Отцу срочно надо было попасть на какую-то грандиозную выставку, которая проходила на ВДНХ. Меня расстраивало, что я по ним скучала гораздо больше, чем они по мне.

Каждый день я бежала на работу с радостью. Девочки, не считая Аллы, стали мне если не подругами, то людьми, рядом с которыми комфортно. Особенно мне нравилась Фируза. Она работала в компании, в которую я пришла, уже много лет, но вместо того чтобы показать, что она тут главная, наоборот, делала все, чтобы я как можно быстрее влилась в коллектив и освоила премудрости клининга. А еще она придумала чистящее средство с неизвестным для меня составом, которое оттирало любые пятна, будь то плесень, известковый налет или просто въевшаяся грязь. Она не рассказывала, из чего эта жидкость, но иногда делилась ею со мной. Дорогие чистящие средства, которые нам поставляло руководство, так хорошо не справлялись с загрязнениями, как то, что делала Фируза. Мы так эту жидкость называли – «бурда Фирузы».

Компания, офисы которой мы убирали, занималась девелопментом. Я до этого много раз слышала это слово, но понятия не имела, что оно означает. Но когда устроилась на работу, все же поискала информацию о фирме, чьи кабинеты теперь буду убирать. Компания «Сфера» строила торговые и деловые центры и сдавала их в аренду. Основал компанию Борис Боровский в нулевые, а после его смерти она перешла к его сыну. Этого мне было достаточно. Я и девелопмент не имели ничего общего: единственное соприкосновение с этой сферой случалось у меня, когда я драила унитаз в кабинете руководителя.

По логике вещей я должна была смущаться перед людьми, которые работали в таком дорогом и красивом офисе. Я обычная девушка из маленького городка, которая не привыкла общаться с теми, кто приезжает на работу на машинах стоимостью дороже, чем унаследованная от деда квартира в центре Москвы. Но я не смущалась. И происходило это по одной простой причине – нас, уборщиц, не замечали. Я и мои коллеги были словно невидимки. Да, мы ежедневно находились с этими людьми в одном помещении, но были словно прозрачными. Мы мыли раковины, когда они заходили в туалет и уходили из него, при них меняли мусорные мешки в ведрах, в их присутствии натирали зеркала, но при этом оставались незамеченными. С нами почти никогда не здоровались, на нас не обращали внимания, мы были словно призраки. С обитателями офиса я и мои коллеги на протяжении рабочего дня существовали в одном месте, но жили при том две параллельные, не пересекающиеся жизни. И это было очень удобно для моей провинциальной психики.

В доме, где теперь находилась моя квартира, быть невидимкой не получалось: я была одной из них, и меня замечали. А на работе я была прозрачной, призрачной. Фикус у лифта получал гораздо больше внимания со стороны обитателей офиса, чем я.

И эта особенность позволяла нам с девочками заниматься одним очень интересным делом – будучи невидимыми, наблюдать за всеми, а потом, собравшись в комнате для персонала, сплетничать. Нашу работу сложно назвать интересной, и обсуждать тех, за кем мы прибирали, было тем самым бонусом, который хоть как-то скрашивал наши монотонные будни.

Главным объектом всеобщего внимания был Михаил Борисович Боровский – генеральный директор компании. И я в данном случае была главным поставщиком новостей о нем, поскольку именно мне было доверено убирать его кабинет. И пусть перед тем, как назначить меня ответственной за чистоту в его офисе, со мной провели беседу, я все же иногда позволяла себе рассказывать о нем какие-то безобидные вещи, наподобие того, чем он обедал, когда у него был массажист и так далее. Когда девочки спрашивали меня о каких-то более пикантных подробностях жизни директора компании, я многозначительно молчала или говорила, что не хочу потерять работу и напоминала, что со мной проводили беседу в службе безопасности. Это было правдой. Но еще я молчала и потому, что, убирая кабинет Боровского, ничего пикантного или компрометирующего не находила. Это был человек, который приходил на работу исключительно работать, свиданий в офисе у него не было, пустых бутылок от алкогольных напитков я тоже не находила, бардак он не разводил. Кабинет в целом всегда был чистым. Я выносила мусор и один раз в день пополняла пирамидку из скрученных в рулон полотенец. Иногда меня вызывали помыть его душевую кабину: обычно это случалось после того, как у него бывал массажист. Боровский так много работал, что времени на походы по массажным кабинетам у него не было.

Офис компании находился в одной из башен Сити, на пятьдесят восьмом этаже. Вид оттуда открывался невероятный, но я старалась к окнам близко не подходить, хотя, если быть точной, окон в здании не было, оно сплошь состояло из стеклянных стен. Иногда, набравшись смелости, я приближалась к краю, смотрела вниз на Москву, на маленькие машины, на людей, которые с этой высоты выглядели меньше муравьев, и с ужасом думала, что от падения в эту пропасть меня отделяет лишь тонкое стекло.

Кабинет генерального директора был огромным. Сразу при входе, справа у стены, располагался его рабочий стол с компьютером, лотки с бумагами, кресло. В центре комнаты был стол для переговоров на восемь человек, но им никогда не пользовались, потому что встречи с персоналом Боровский проводил в переговорной комнате. У стены, что напротив стола, была широкая консоль, на которой стоял красивый блестящий чайник, чашки, кофемашина, поднос с алкоголем, внутри ящиков этой консоли тоже была посуда, полотенца, салфетки. При желании стол для переговоров можно было легко сервировать для чаепития или даже ужина. У стеклянной стены располагался серый диван, обтянутый тканью букле, журнальный столик и два кресла. На столике всегда стояла миска с леденцовой карамелью, но ее содержимое не менялось, Боровский к сладостям не притрагивался, ну а если и ел, то фантики уносил с собой, в мусорном ведре я их никогда не видела.

На работе строго запрещалось пользоваться телефоном, но иногда я все же брала его с собой на уборку, особенно когда надо было драить стеклянную душевую кабину. Вставляла наушники, прикрывала их волосами и слушала музыку, тогда уборка протекала гораздо быстрее.

Фируза ругала меня за то, что я невнимательная, что плохо изучаю быт Боровского, говорила, что, если бы ее отправили убирать кабинет генерального директора, она бы быстро нашла компромат на него. Она по содержимому мусорной корзины могла сказать о человеке гораздо больше, чем я.

– Люди, – говорила она, – даже и не догадываются, что пакет с мусором – это кладезь информации для шпиона. Они выбрасывают что-то в ведро и думают, что это тут же становится невидимым. Но мы-то с вами понимаем, что это не так. Например, если я вижу в ведре упаковку от шипучей таблетки аспирина, значит, у того, кто ее туда бросил, почти наверняка похмелье. Если лист бумаги просто скомкан, значит, там ничего интересного, а если порван на несколько частей, то, скорей всего, если сложить все фрагменты, можно узнать что-то интересное, – говорила она. – Вы, например, знали, что Оля, которая вечно ходит с термокружкой, вообще-то алкоголичка?

Мы удивленно смотрели на Фирузу, не понимая, с чего она это взяла.

– Я мыла эту ее термокружку, и у нее там, судя по запаху, вино, а не чай.

– У главбуха шашни с ее водителем, – сказала Алла. – Я позавчера поливала цветы у нее в кабинете, она с ним сюсюкалась по видеосвязи, даже не стеснялась меня.

– У нее же муж в рекламном работает? – удивилась я.

– Ну и что? – пожала плечами Алла. – Вы видели ее водителя? А теперь вспомните, как выглядит муж. То-то же. Я ее не осуждаю.

Жизнь офиса, который мы убирали, была для нас как увлекательный сериал, в котором было сразу несколько сюжетных линий. Все они между собой тесно переплетались, образуя насыщенную неожиданными поворотами драматургию. Генеральный директор мог бы стать одним из главных персонажей этой мыльной оперы, но, как назло, его жизнь была скучнее некуда. Ни с кем на работе шашни не крутил, с похмелья не болел. Он был так безупречен, что у него даже секретарши не было. Но однажды в его жизни произошло событие, которое все же вывело Боровского на первый план, неожиданно сделав его сюжетную линию ярче других. Но еще более интересным было то, что и я стала непосредственной участницей той самой сцены, которая, если бы это и правда был сериал, повергла бы зрителя в шок.

Глава 3

Понять, на работе ли Боровский, можно было по шлейфу его парфюма. О его любви к ароматам ходили легенды. После коронавируса, которым я переболела пять лет назад, я вдруг стала обладательницей крайне чувствительного носа. Я, как собака, входила в помещение и по запахам понимала все про людей вокруг меня: у кого вчера была вечеринка, кто два дня не мылся, а кто, наоборот, принял душ совсем недавно. Слава богу, этот нюх включался не всегда, а лишь в избранные дни. Иначе бы я сошла с ума. Все же я девушка, а не ищейка в аэропорту. Аромат духов Боровского был настолько сильным, что можно было отследить путь, которым он шел. Шлейф ощущался в холле, на первом этаже, в лифте, в коридоре. Учуяв запах его парфюма, я понимала: вести себя надо осторожно. Большой начальник на работе, и просто так в кабинет не зайти. У других руководителей были приемные с секретарями, через которых можно было узнавать, на месте ли хозяин офиса. У Боровского секретаря не было, и полагаться я могла только на свой чувствительный нос. Ходили слухи, что он собирается нанять себе ассистента, и я мечтала, чтобы он появился, и я наконец-то могла у кого-то узнавать, на месте Боровский или нет и когда мне удобнее зайти в его кабинет.