Пока её не замечали

В мире простых людей, к которому я принадлежала, ассистентов ни у кого не было, а потому я слабо себе представляла, чем они занимаются. Но подозревала, что всем тем, чем богатым людям заниматься не нравится: бегают по каким-то мелким поручениям, за кофе, например, или в химчистку, а еще, наверное, развлекают нелюбимых родственников, выгуливают собак, заправляют машины. Хотя нет, для этого есть водители. Если бы у меня был ассистент, я бы попросила его узнавать у ассистента Боровского, когда мне можно зайти в кабинет, чтобы прибрать там. Ну и работенка, похуже моей.

Интересно, думала я, где этот ассистент будет сидеть? На стуле у дверей своего начальника? И еще: кто это будет – мужчина или женщина? Кем бы он ни был, он точно должен был мне облегчить работу. Это очень неудобно – отвечать за чистоту кабинета, в который непонятно, когда и как заходить. В первый день работы мне прочитали кучу инструкций на тему того, когда можно входить в кабинет, когда нельзя, что можно трогать, а до чего ни в коем случае не дотрагиваться. Что все, что я услышу внутри кабинета, должно храниться мною в строгой секретности и ни с кем не обсуждаться. Входить в кабинет, когда там начальник, нельзя, но как я должна была понимать, там он или нет? То, что Боровский обливался духами так, что у всего этажа потели стекла, конечно, помогало, но не всегда. По запаху можно было определить, на этаже он или нет, а вот в кабинете ли или вышел, я сказать точно не могла. Наверное, для более точного определения мне надо было еще раз переболеть ковидом, чтобы усовершенствовать свой дар ищейки.

В начале одиннадцатого я переоделась в комнате персонала и вышла в коридор, никакого запаха Боровского. Значит, в кабинет можно было входить, не опасаясь его там встретить. Я молча прошла мимо опенспейса, там почти никого не было. Рабочий день у сотрудников начинался в 8:30, и в десять все обычно шли пить кофе. Это было негласное правило, против которого никто не возражал. Я остановилась у дверей, принюхалась. Ничего. Значит, хозяин кабинета не приходил. Я открыла дверь, вошла внутрь и замерла на месте.

В центре комнаты стоял Михаил Борисович и смотрел на меня, широко открыв глаза, словно увидел что-то страшное.

– Доброе утро, – я растерянно поздоровалась, – простите, я зайду позже?

Боровский смотрел, не моргая, глаза его стали еще больше.

– Извините, я не знала, что вы уже пришли, – громко сказала я и начала пятиться к выходу.

Хозяин офиса издал какой-то протяжный стон.

– Я уберусь позже, Михаил Борисович. Пойду, не буду вам мешать.

Я уже подошла к двери, как вдруг увидела, что начальник кабинета побледнел, губы его посинели, глаза налились кровью.

– Что с вами? – замерла я в дверях. Его красное лицо покрылось испариной, вены на лбу вздулись.

Вместо ответа он вдруг сжал кулак и со всей силы ударил себя чуть ниже груди, потом еще один раз, второй удар был уже не таким сильным. С Боровским было явно что-то не то, я запаниковала. Сначала хотела закричать, затем решила бежать за помощью, но потом в голове вдруг вспыхнули мысли о том, что все, что происходит в офисе Боровского, должно оставаться тайной. Я не знала, что делать. Михаил Борисович снова ударил себя в грудь, и тут я поняла, что случилось.

Я быстрым шагом пересекла комнату, обошла его сзади, обняла и со всей силы сжала его чуть ниже грудной клетки. Боровский издал короткий всхлипывающий звук, но продолжал задыхаться. Я повторила движение, потом еще раз, но ничего не произошло. Тогда я собралась с силами, наклонилась вперед, отчего он тоже наклонился, и резко рванула скрещенные на его груди руки на себя. Из его рта, как из ружья для пейнтбола, выскочило что-то зеленое, пролетело через весь кабинет и с громким звуком ударилось о стену.

Михаил Борисович громко вздохнул и обмяк, из его глаз полились слезы. Он хватал воздух, словно не мог надышаться. Я побежала в сторону маленького холодильника, достала оттуда бутылку воды и вернулась обратно. Боровский сидел на полу и глубоко дышал. Из глаз текли слезы.

– Спасибо, – прохрипел он, а затем подал мне руку, чтобы я помогла ему встать.

– Не стоит… – Я помогла ему сесть в кресло.

Только тут я обратила внимание, что на столе стояла тарелка с виноградом. Огромные ягоды, размером почти с мяч для игры в настольный теннис, красиво блестели в утренних лучах солнца, которые в это время заливали кабинет.

– Я подавился, – пояснил Михаил Борисович: голос его окреп и больше не хрипел.

– Да я уже догадалась. – Я покосилась сначала на виноградину, которая лежала в центре комнаты, а затем на стену, куда ее отбросило после того, как я сдавила грудь Боровского. Там было светлое пятно, видимо, ягоду разорвало при ударе.

– Как вы поняли, что я подавился? – Он вытирал рукавом лицо.

– Не знаю: может, по этому вашему жесту… – Я изобразила, как он бил себя кулаком по ребрам.

– Вы пришли вовремя. Еще минута, и я бы умер. – Он покосился на гроздь винограда. – Вчера у Лидии, ну… вы поняли, кто это.

Лидия была директором по развитию, я о ней мало что знала, так как она вышла на работу совсем недавно.

– В общем, у нее был день рождения, она угостила меня куском торта и этим виноградом. Я сегодня улетаю в командировку, зашел забрать папку и уже перед выходом зачем-то решил попробовать одну ягоду, ну а дальше вы сами все знаете.

– Понятно. Я, наверное, пойду, не буду вам мешать. Собирайтесь. – Я снова начала пятиться в сторону выхода.

– Стойте, я никогда вас не видел, вы новенькая? – Он сдвинул брови.

– Нет, я уже несколько недель у вас убираю, – я хотела сказать, что как минимум два или три раза в день мы видимся в коридорах, но не стала.

Боровский окончательно пришел в себя: его красивое лицо приобрело здоровый румянец, мешки под глазами исчезли. Он поправил галстук, пригладил волосы, взял портфель, готовый выйти из кабинета.

– Спасибо большое, вы спасли мне жизнь.

Он пошел в сторону двери, затем остановился на секунду.

– Выбросьте, пожалуйста, этот проклятый виноград. И еще, не говорите никому о том, что случилось, – сухо сказал он и вышел.

– Хорошо, не скажу, – но моего ответа Боровский уже не услышал.

Я выдернула салфетку из бумажной коробки, накрыла ей виноградину, которая чуть не убила владельца компании, и бросила ее в мусорное ведро. Туда же полетела вся остальная гроздь.

В воздухе витал едва уловимый запах Михаила Борисовича, но сегодня это был не термоядерный микс чего-то густого и терпкого, а тонкий цитрусовый аромат. Так вот почему я его не учуяла: он сегодня не надушился и пах или шампунем, или бальзамом после бритья. Мне вдруг стало приятно, что теперь нас объединяет общая тайна. Теперь я не безликая уборщица, которую он не замечает, а девушка, которая спасла ему жизнь. Теперь Михаил Борисович, возможно, даже будет со мной здороваться, а может, и не будет.

В это утро Боровский из эфемерного босса большой компании, чей кабинет я убирала, вдруг превратился в человека. Я даже помнила запах его волос, которые щекотали нос, когда я пыталась его спасти. Интересно, а он запомнил, как от меня пахнет? Хотя, чем от меня могло пахнуть? Духи были под запретом, а дезодорант у меня был без отдушки.

Я прошла в ванную комнату, душ Боровский не принимал, пирамидка из полотенец для рук тоже была не тронута. Из дел было только выбросить виноград. Я наклонилась над мусорным ведром, чтобы забрать пакет, и снова удивилась тому, какими огромными могут быть ягоды винограда.

В комнате персонала была только Фируза. Она сидела за столом, молча уставившись в пустоту. Кто-то, кто ее не знает, мог бы предположить, что она думает о чем-то серьезном, но на самом деле Фируза слушала. Слушала своего мужа. Умид работал таксистом, и все свободное время они разговаривали по телефону. Наушник-гарнитура в ее правом ухе почти никогда не выключался, точно такой же был воткнут и в его ухо где-то на другом конце города. В те минуты, когда муж мог говорить, они разговаривали, когда же он ехал с клиентом и говорить ему было нельзя, молчал. Фируза тоже молчала, и именно в этот момент она сидела, уставившись в пустоту. Иногда у них случались ссоры, и жена пользовалась тем, что муж не может ей ответить, говорила мужу все, что о нем думает.

– Ты, пожалуйста, скажи своей маме, Умид, что я не собираюсь к ней на юбилей. Мы с тобой вообще-то не обязаны проводить с ней все праздники, понимаешь? Может, она не заметила, но ты уже не маленький, у тебя так-то есть теперь жена, Умид, – затем она делала паузу, видимо, представляя в этот момент, что муж, который в данную минуту не мог говорить, ответил бы ей, и продолжала: – Что, значит, мы должны? Мы ей ничего не должны, это она должна от нас отстать. Мы вон даже в Москву от нее уехали, а она все равно не успокоится. Она мне утром опять диктовала сообщение, переживала, как ты тут, не голодаешь ли. Ты что, Умид, жаловался на меня, а? Жаловался? Если да, то я тебе знаешь, что скажу? Я тебе не мама, я тоже работаю.

Иногда такие монологи длились часами, а иногда, когда у Фирузы не было настроения, она молчала и просто слушала, как Умид едет с пассажиром в машине. Слушала их разговор, музыку, которая играет в салоне. Я так и не научилась разбираться в том, когда Фируза обращается к кому-то, кто рядом, а когда говорит с мужем.

– Умид, скажи ей, что ты не грузчик, что это за дела? – вдруг возмутилась моя коллега. – Ничего ты ей не должен. Говори давай, – она покосилась на меня и кивнула, давая понять, что заметила меня. – Ой, все, Умид. Тряпка ты. Давай, пока. Позвони потом.

Ее рука скользнула под прическу: она вынула гарнитуру из уха и положила на стол.

– Представляешь, везет какую-то тетку из магазина, а она ему говорит: «Не поможете ли мне донести продукты из машины до квартиры?» – Фируза посмотрела на меня с возмущением. – Ну, ты представляешь? Ну что за люди… У него спина больная, ему тяжелое вообще таскать нельзя. Он после года работы на стройке теперь только водить и будет всю жизнь. А ты чего такая странная?

Она посмотрела на меня вопросительно, при этом сдвинув густые брови, словно я тоже была с ней в родственных отношениях и обязана была обо всем докладывать.

– Случилось что-то? Ты какая-то бледная.

– Нет, ничего не случилось, – отмахнулась я, хотя страшно хотелось рассказать о том, как я спасала Боровского. Но я знала: как только я скажу об этом кому-то, весь офис к вечеру будет знать о случившемся. И тогда Боровский поймет, что я не сдержала обещания молчать и никому не говорить о том, как он чуть не умер.

– Понятно. Слушай, эта новая сотрудница, Лидия или как ее там, вчера день рождения отмечала, и ты бы видела, во что они превратили переговорку. Они торт уронили, там весь ковролин измазан, теперь химчистку надо вызывать, так просто эти пятна не оттереть. Ну что за люди. Надо будет позвонить наверх.

«Верхом» мы называли нашу начальницу Ольгу Игоревну. Она решала все текущие вопросы, связанные с расписанием, поставкой чистящих средств, а еще выдавала нам униформу и оповещала обо всех изменениях в работе. Виделись мы крайне редко, в основном переписывались в мессенджере.

– Ты про эту Лидию ничего не слышала? – Фируза включила чайник. – Такая она хитрая, сразу видно, высоко в жизни поднимется, – коллега доставала печенье из пакета. – Не успела устроиться на работу, а уже всех подарками одаривает. Главному бухгалтеру подарила вино, – она откусила печенье, – и записочку приложила: «Надеюсь, мы будем не только коллегами, но и подругами». – Фируза так эмоционально изобразила голос новенькой, что из ее рта вылетели крошки. – Все с ней понятно, без мыла сама знаешь куда залезет, – она посмотрела на меня. – А ты чего такая молчаливая-то сегодня?

– Все нормально, просто не выспалась. – Я встала из-за стола и подошла к ней, чтобы взять чашку. Каждый день в это время у нас был завтрак. Первые утренние дела были сделаны, и мы садились пить чай.

– Как там твои новые соседи? Все еще тебя не любят?

– Соседи со мной здороваются, – уклончиво ответила я.

– А ты хотела, чтобы они с тобой чай пили, как мы сейчас? – улыбнулась Фируза. – Это Москва, тут каждый сам по себе. Здороваются, и уже хорошо. Не обращай внимания. Скоро они к тебе привыкнут.

– А ты со своими соседями дружишь? – спросила я, подливая кипяток в чашку.

– Конечно, дружу. Как раз в субботу иду на день рождения соседки. Знаешь, что я ей подарю? – Фируза лукаво прищурила глаз.

– Нет, что?

– А вот что, – она встала, открыла шкафчик, в котором висела ее одежда, и достала с верхней полки толстенную книгу. – Петер Линд… чего-то там.

Она протянула мне книгу, на обложке которой была изображена черно-белая фотография курящей девушки.

– Кажется, Линдберг, – предположила я. – Я где-то слышала эту фамилию. А где ты ее взяла? – Я начала листать толстые, глянцевые страницы.

– А это главбуху недавно дарили на какой-то праздник, она ее в угол к мусорке поставила и прилепила наклейку «выбросить». А я почитала в интернете, книжка эта стоит одиннадцать тысяч, а Петер этот – фотограф, как я поняла. В общем, подарю соседке, пусть листает.

На столе загудел телефон, Фирузе звонил муж. Это означало, что разговор окончен и в ближайший час, а может, два, она будет с ним на связи.

Весь день я думала о том, что случилось утром в кабинете Боровского. Спустя какое-то время после того, как помогла ему выплюнуть ту злосчастную виноградину, до меня вдруг дошло, что я спасла человеку жизнь. Приди я на пять минут позже или уйди сразу, когда увидела его в кабинете, он бы умер. Как интересно все устроено, думала я: живет человек своей богатой, счастливой жизнью, летает в командировки, обливается дорогими духами, строит планы на будущее, а потом решает съесть виноград и бац, вот он уже и при смерти. У меня пробежал мороз по коже. Теперь я жила одна, без родителей, и тоже могла подавиться в любой момент, но никто не придет мне на помощь. А в моем доме, даже если я выбегу в подъезд и начну задыхаться на глазах у соседей, они мне скажут: «Хватит хрипеть, вы мешаете нам слушать классическую музыку».