Excommunicado

Глава 1

15 января 2015 года, Нью-Йорк

– Святой отец, я…

Голос ломается, трескаясь, словно лёд на озере. Я сглатываю, ощущая, как саднит в глубине глотки.

Много ли людей после очередного сеанса психотерапии вдруг решают обратиться к вере? Навряд ли. Особенно, если никогда не были благочестивыми христианами – и католиками, – да и в церковь-то забрели лишь потому, что ноги сами свернули с заснеженной улицы в непривычно тихий, по сравнению с шумным Уолл-Стритом, двор. Ну и конечно, если эта самая терапия, кажется, больше не работает.

Тринити-Черч1 встречает темнотой и прохладой, исходящей от стен. Здесь оглушающе тихо. Настолько, что я слышу шорох мерзких мыслей в своей голове.

– …Я согрешила, – собравшись с силами и решив идти до конца, всё-таки договариваю фразу, до этого ни разу не используемую и услышанную лишь в кино.

Однажды.

Словно в прошлой жизни.

Опустив глаза, замечаю, как под подошвами замшевых ботинок расходится лужа растаявшего снега – в ней золотится свет, отбрасываемый бесчисленным множеством свечей в главном зале храма. Он проникает сквозь плохо прикрытую алую шторку кабинки для исповеди.

Я вздрагиваю и тянусь закрыть её как следует, хотя в церкви нет никого, кроме меня и молчаливо ожидающего продолжения священника за резной деревянной створкой по правую руку. Тайну исповеди никто не отменял, но она охраняется лишь священнослужителями; случайные же слушатели запросто могут донести в полицию. В общем, осторожность не помешает – то, что я собираюсь сказать дальше, действительно должно остаться лишь в сознании служителя дома божьего, в его тёмных стенах и на дне моей развороченной души, которую, уверена, всё равно уже ничем не отмыть и никак не отстроить заново.

Да и существует ли она у меня после содеянного?..

Ведь я даже не собираюсь на самом деле получать отпущение грехов – то, что совершила я, навряд ли сможет простить хоть какой-либо известный человечеству бог. Но что сделано, то сделано – я уже здесь, сижу, сжимая сумочку на коленях, и не чувствую сил, чтобы отступить. И чтобы продолжить…

Что-то же меня сюда привело по дороге от мистера Моргана, моего лечащего психотерапевта. Хотя, конечно, туман в голове и сковывающее конечности безволие – не самые хорошие путеводители, но лучше уж так, сюда в церковь, чем продолжать бесцельно брести по улице, упереться в какой-нибудь тупик и окончательно склониться к мысли о самоубийстве. Это единственное, на что у меня, кажется, воли бы хватило.

– Поведай о своих грехах, дитя моё, не утаивая ничего. И да поможет тебе Господь, – вдруг раздается вкрадчивый и мягкий голос священника, который, кажется, устал мириться с затянувшейся паузой.

– Я хочу покаяться в убийстве двух… близких мне людей. И во лжи.

***

Таксист то и дело бросает на меня, сидящую на заднем сиденье, пытливый взгляд. Еле слышно с горечью хмыкаю, представив, как выгляжу в эту минуту – с неидеальной укладкой, мертвецки бледными щеками, несмотря на мороз, и прислонившись лбом к стеклу, будто меня сейчас стошнит.

Наверное, не может сопоставить эту картинку с налетом пафоса на адресе, который я ему назвала, – машина поворачивает в Гринвич-Виллидж, шурша шинами по снегу и льду, и зрачки хаотично двигаются вслед проносящимся аккуратным домам.

Слышу звук тормозов и АБС. Когда такси останавливается у огороженного особняка, вместо того, чтобы выйти, я прикрываю отяжелевшие веки, желая навсегда остаться в этой уютной позе у окна в тёплом салоне, где лишь стекло контрастом холодит кожу.

– Мисс… – осторожно произносит водитель, судя по акценту – пуэрториканец, и я чуть было машинально не поправляю его обращение. – Приехали, мисс.

Но одергиваю себя, как и ткань чёрного пальто, чтобы заодно серебристые застёжки попали друг на друга. Дрожащими пальцами берусь за них, а другой ладонью протягиваю ему двадцатку, выуженную из сумки.

– Сдачи не нужно, – произношу с натужной улыбкой и захлопываю за собой дверь, покинув автомобиль.

Несколько минут стою у порога дома, до колкой боли вдыхая ледяной воздух в лёгкие. Желая их разорвать, но это, к сожалению, никак невозможно.

***

– Выпьешь, милая? – отец заботливо протягивает стакан с виски, но я отрицательно мотаю головой, параллельно стягивая с плеч верхнюю одежду и передавая её подоспевшей Аманде – домоправительнице. Я не сразу отогрелась, когда вошла внутрь, и решила оставить пальто на себе.

Иногда мне кажется, что чем больше на мне слоев одежды, тем толще невидимая броня на моей сущности.

Едва Аманда скрывается за дверью кабинета, я хрипло проговариваю, разлепив потрескавшиеся от мороза губы:

– Мне и нельзя. Не сочетается с «Селексой».2

Папа внимательным взглядом озирает меня, скорее, угадывая за озвученным названием мрачное «антидепрессанты», нежели зная наверняка, о каких таблетках идёт речь, а затем, оставив свой стакан на крепком дубовом столе, подходит ко мне.

Терракотового цвета кожа кресла напротив мелодично скрипит под его весом, и взгляд прозрачно-голубых глаз отца устремляется в моё лицо, которое я больше всего на свете сейчас хочу спрятать в ладонях.

Как и всю себя в какой-нибудь скорлупе.

– Ты до сих пор их принимаешь, Джейн?..

– Мистер Морган говорит, что…

– Послушай, – нетерпеливо, но мягко перебивает отец, сдвинув брови. Он наклоняется, и дорогой шелковый галстук тёмно-синего цвета медленно спадает вперёд. – Солнышко, это ведь не шутки. Прошёл уже год…

– Вот именно, – голос впервые за последнее время обретает твердость, и я устало откидываюсь назад. Избегая его взора, смотрю в потолок, бессмысленно разглядывая витиеватые лепнины. Так проще удержать слёзы внутри глазниц. – Сегодня год, пап. Двенадцать чёртовых месяцев. А ощущение, будто это произошло вчера…

Повисшее мазутом в воздухе молчание не затягивается – я почти сразу добавляю невпопад, не позволяя отцу что-то сказать:

– Мне страшно.

В какой-то миг всё-таки набираюсь смелости и медленно перевожу на него, молчаливо ожидающего, взгляд, отмечая про себя тёмные круги под родными глазами, свидетельствующие о множестве бессонных ночей и постоянной подготовке к предвыборной кампании, седину на висках, появившуюся совсем недавно, и жесткие, но привлекательные линии лица. Напрягшиеся от моих последних слов.

– Очень страшно, – слабым эхом повторяю ещё раз. Я кусаю щеку изнутри, еле сдерживая абсолютно неконтролируемые рыдания, просящиеся наружу: они стали моим постоянным спутником, изводя последние крупицы адекватности всё больше и больше. – Я боюсь, что правда когда-нибудь вскроется, и тогда…

– Джейн! – восклицает отец, протянув руку и коснувшись моего плеча. Сжав его, – слишком крепко, хоть и ободряюще – он настойчивым тоном продолжает: – Всё осталось в прошлом. Ты достаточно занималась самобичеванием – перестань себя корить. Мы исправили ситуацию настолько, насколько могли.

Вот он – сухой сенаторский тон, который отец обычно не использовал ни в общении со мной, ни с матерью, которой давно уже нет. Семь лет назад её унёс рак.

Но надо отдать должное – властная интонация слегка отрезвляет, и я в болезненном ожидании продолжаю смотреть на папу.

Хочу, чтобы он снова повторил то, что говорил мне так часто послеих смерти.

И он видит это, чувствует. Вновь идёт на поводу, словно я – неуверенная в себе семилетняя девочка, завалившая роль в школьном спектакле, которую он должен утешить, а не почти тридцатилетняя женщина, обретшая лишь в нём свой единственный оплот поддержки.

И… соучастника.

– Ты ни в чём не виновата, моя дорогая, – почти шёпотом добавляет отец, одаряя меня убедительным взглядом. – По крайней мере, сейчас… Ты больше ни в чём не виновата.

Я судорожно вздыхаю и резко сжимаю губы, чтобы не дать вырваться трусливому всхлипу. Проморгавшись, сипло и жалко проговариваю, не замечая, как вонзаю ногти в ладонь:

– Я обязательно верну тебе всё до цента, когда…

Отец тут же отмахивается, жестом заставив меня умолкнуть, и стремительно поднимается с места, возвращаясь к столу. Хоть тема и не переведена, – она, несомненно, так же болезненна и для него – он уже тверже и спокойнее произносит:

– Ничего не хочу об этом слышать, – взяв стакан с виски, отец опрокидывает в себя часть, не поморщившись, и продолжает: – Сейчас ты должна направить все усилия на то, чтобы не обрушить свою карьеру окончательно, а не на желание собрать какие-то жалкие двести тысяч. Карьера, Джейн. Твоя цель – карьера, а не деньги. Ты просто обязана её сохранить. И полноценно вернуться к работе.

Не думаю, что он действительно считает подобную сумму «жалкой», но я не спорю, не поправляю его. На это нет ни желания, ни морального ресурса. Я всегда любила отца и всегда была благодарна за всё, что он делал для меня и для нашей семьи, и это – единственное нормальное человеческое чувство, которое осталось во мне незыблемым. Остальное – отмерло, продолжая гнить у меня внутри. Поэтому я не хочу портить эти любовь и признательность…

Только лишь послушно киваю, совсем как когда-то в детстве на любое родительское наставление, и потом быстрыми движениями протираю глаза.

– Я… Я могу заночевать у тебя сегодня? Машина осталась у кабинета мистера Моргана, и мне не хочется снова брать такси…

Если этот факт как-то и озадачивает отца, он не забрасывает меня вопросами. Про поход в католическую церковь рассказывать не собираюсь, скорее не потому, что он не поймёт логики поступка и начнёт нотацию, а потому, что мой папа – довольно убежденный протестант.

– Боже, Джейн, ну конечно, – он забавно вскидывает руки, будто я сморозила несусветную глупость. – Это и твой дом тоже, о чём речь… Я попрошу Аманду подготовить твою старую комнату, а Гарри заберёт машину – утром она будет здесь. Только скажи адрес.

Я немного сбивчиво диктую ему улицу и дом, где прохожу терапию, чтобы отец передал информацию своему водителю. И медленно поднимаюсь с места.

– Выспись и отдохни как следует, милая, – отец мягко касается моей руки, чуть сжав её. И затем едва слышно добавляет: – Жизнь продолжается, Джейн. Чем скорее ты это примешь, тем скорее выберешься из тьмы.

***

Я прокручиваю в голове последние слова отца, пока шаркающим шагом поднимаюсь в свою прежнюю спальню. Здесь всё, как и раньше, разве что нет подростковых плакатов любимых групп, косметики, яркой одежды, а позже – огромных стопок учебников по юриспруденции. Чистая, без излишеств, уже обставленная в строгих тонах и всегда готовая встретить хозяйку, хоть та и не была здесь лет десять, комната.

Снимая с себя одежду, я продолжаю ввинчивать ржавыми гвоздями острое «тьма» в мысли и почти физически ощущаю, как она, словно рассеивающееся чёрное вещество из разбитой склянки, обволакивает сознание.

Прохожу в ванную в нижнем белье, старательно избегая смотреть на своё отражение в зеркале. Моя новая фобия…

Чем скорее ты это примешь, тем скорее выберешься из тьмы.

Пожалуй, это то, в чём мой всегда всезнающий отец сейчас неправ.

Приглушённый свет над раковиной почему-то раздражает.

Открыв кран, я немигающим, пустым взглядом всматриваюсь в льющуюся воду. И боюсь поднять глаза к зеркалу. Медленно отсчитываю про себя до десяти…

Раз. Два.

Я соткана из этой тьмы. И лишь внешняя оболочка продолжает это скрывать. Её мой муж считал привлекательной; я же всегда относилась к ней, как к набору определенных черт, изгибов, линий, которые можно выгодно или не очень преподнести с помощью одежды и макияжа.

Ничего особенного…

Всего лишь оболочка.

На которую сейчас мне больно и тошно смотреть.

Три, четыре…

Ведомая невидимой силой, словно марионетка, которую дёрнули за нить в шее, я всё же вскидываю подбородок.

Измученный взгляд, в который раз за день застланный не пролившимися пока слезами, скользит по ключицам и плечам…

Пять.

Разглядываю свою фигуру мучительно долго, не в состоянии теперь отвернуться. И в тот момент, когда взор останавливается на груди под плотной тканью бежевого бюстгальтера, меня будто пронзает раскаленной иглой в виски. Веки распахиваются, и дыхание неритмично учащается.

Шесть, семь…

Я пытаюсь отогнать от себя возникшую назойливую и почти сумасшедшую мысль, но не получается – глаза шарят по отражению, всматриваясь теперь ещё и в белые растяжки на животе возле пупка. Их много, очень много… Как растресканная поверхность остывшей лавы на земле после извержения вулкана.

Потом взор снова возвращается к груди. Кожа растянута, не так свежа и упруга, как раньше… И непрошенная мысль усиливает своё влияние, терзая мой мозг до исступления.

Восемь.

Не хочу об этом думать, не хочу!..

Мы только с мистером Морганом научились блокировать всё, что связанос ним. С ними, с тем днём…

Какого черта я чувствую всё это так, словно заново переживаю свой самый страшный кошмар?

Всхлипнув, всё-таки даю волю слезам, на автомате и слишком медленно снимаю с себя белье, продлевая агонию. Освобожденная из чашек грудь немного провисает, всем своим видом говоря о том, что бюстгальтер лучше никогда не снимать.

И растяжки… Чёртовы растяжки…

Девять.

Я закусываю запястье, чтобы заглушить рвущийся наружу вой, и захлебываюсь слезами. Как и захлебываюсь теперь до одури пульсирующей мыслью в голове: я избавилась отего одежды, фотографий, игрушек и части воспоминаний – благодаря терапии водрузила их в дальний угол разума. Но от собственного тела, когда-то выносившего новую жизнь и всем своим видом сейчас напоминавшего мне об этом, я не избавлюсь.

Чем скорее ты это примешь, тем скорее выберешься из тьмы.

Десять.

Я не выберусь.

Глава 2

6 апреля 2015 года, Нью-Йорк

Медленно провожу ладонью по гладкому материалу чёрного пиджака, внимательно вслушиваясь в речь Томаса Майерса, прокурора в сегодняшнем деле. Весеннее солнце слегка пробивается сквозь жалюзи в зале заседаний, и в лучах танцует едва заметная пыль. Волнение отступило ещё в начале слушания, хотя изредка продолжает накатывать комом к горлу.

В зале виснет тугая тишина, и я, собравшись, нарушаю её.

– Ваша честь, я протестую. Материалы, предоставленные прокурором, являются личной перепиской сотрудника компании моего клиента и могут трактоваться как угодно, – твёрдо проговариваю я, когда он заканчивает. – Нам не нужен субъективизм.

Сторона обвинения окидывает меня злобным взглядом, что, правда, ускользает от внимания судьи – тот слегка ударяет молотком и басисто молвит:

– Протест принят. Мистер Майерс, личная переписка не доказывает факт наличия двух книг бухгалтерского учёта в «Юджин Интертеймент». Вы хотите добавить что-нибудь ещё?

Я опускаю взгляд, еле сдерживая рвущуюся наружу наглую улыбку, но она всё же касается уголков губ.

У прокурора нет на моего клиента ничего. Абсолютно. И он это прекрасно знает.

Дело «Юджин Интертеймент» – одно из первых доверенных мне партнёрством после возвращения из затяжного «отпуска».

Министерство финансов заподозрило их в махинациях по бухгалтерским отчётам после того, как те не отобразили крупную сумму поступления. Потом всплыла переписка сотрудника финансового отдела, где крайне двусмысленно упоминается слово «книга» в контексте сверки счётов – да и по факту, никаких других прямых доказательств предоставлено не было. Максимум, что грозит моему клиенту – некрупный в масштабах их бюджета штраф и предупреждение.

Надо отдать должное отцу: благодаря его знакомству с главой «Беккер и партнёры», послетого дня мне снисходительно предоставили возможность прийти в себя. Заняло это, правда, год с небольшим, но место адвоката за мной сохранили, хоть и отдавали пока не самые громкие дела, как это.

Я уже не так привередлива, как раньше: мне достаточно и этого для начала. Отлично отдаю себе отчёт в том, что если реабилитация как личности уже почти закончена, то как юриста ещё только предстоит. Отец был прав пару месяцев назад – я действительно не должна рушить карьеру, взлет которой мог бы быть стремительнее, если бы не раннее замужество, последующий декрет и случившееся…

Ледяная волна воспоминаний ударяет по позвонкам, но я резко одергиваю себя – не здесь, не сейчас, не после такой серьёзной годовой терапии.

– Миссис Ричардс, слово предоставляется стороне защиты, – грузно опираясь о дубовый пьедестал, проговаривает судья Никсон, возвращая меня в реальность.

Мой час настал.

***

Уже в прохладном холле меня нагоняет Майерс. Я замечаю его не сразу, углубившись в ленту новостей на экране смартфона и маневрируя среди коллег и их клиентов, но он – намеренно или нет – задевает кожаный портфель в другой моей руке, сравнявшись.

– Ричардс, – цедит он сквозь зубы, на что я лишь поворачиваю к нему голову и одариваю скучающим взглядом. Но телефон из вежливости убираю.

– Майерс, – в тон ему откликаюсь я, одним движением откидывая пряди волос за спину и останавливаясь.

Он пристально вглядывается мне в глаза, явно борясь с желанием излить на меня ярость от проигрыша, но стойко держится. Профессионализм и этика – наше всё…

– Рад, что ты вернулась, – неискренность царапает атмосферу, но одним из преимуществ принятия антидепрессантов становится полное абстрагирование от подобного. Я высушена изнутри настолько, что меня не трогают такие выпады.

Хотя, не могу сказать, что раньше была более эмоциональной – за мной всегда наблюдались серьёзность, спокойный тон, вдумчивость и уравновешенность. Почти полный идеальный набор для любого адвоката. Правда… С последним качеством в какой-то момент чуть больше года назад случился сбой, приведший к непоправимому.

– И я рада вернуться к работе, Том, – отвечаю обманчиво мягко, выдерживая цепкий взгляд прокурора, изучающе проходящий по всему телу.

Он явно ожидал увидеть меня на заседании иной: сломленной, неряшливой и неуверенной, но я снова та, какой была раньше, даже внешне.

Внешний лоск скрывает всё… Особенно, если это костюм от «Армани».

– Наверняка трудно возвращаться к былому? – его язвительность неуместна, ибо мы оба отлично знаем, что в том самом «былом» он чаще проигрывал мне, нежели брал верх.

Я улавливаю скрытый контекст – раньше в беседах это удавалось быстрее; сейчас же разум периодически туманится побочным эффектом таблеток, но всё же: Майерс намекает на последствия трагедии в моей жизни.

– Не трудно. Было приятно видеть тебя сегодня в оппонентах, – отсекаю я и иронично добавляю, не заботясь о концентрации холода в тоне: – Жаль, что ты в очередной раз не подготовился должным образом. Хочется более насыщенных полемик, когда я защищаю своих клиентов – возьми на заметку.

Кажется, я забыла упомянуть ещё одну черту – прямолинейность, граничащую с безрассудством. Присуща как стороне защиты, так и государственным обвинителям, и почему-то в этот раз перед последним мне это сходит с рук.

Не дожидаясь ответа, разворачиваюсь на высоких шпильках и направляюсь к лестнице, мысленно открывая в голове чистый список под названием«Враги» и вписывая Майерса туда первым.

Все прочие подобные списки устарели, едва я ушла в зените буйно расцветающей карьеры несколько лет назад.

На всякий случай подглядываю под ноги, чтобы феерично не оступиться, пока мою спину прожигают ненавидящим взглядом, и на последней ступеньке поднимаю глаза, перекладывая портфель из одной ладони в другую. Моё внимание в этот момент привлекает высокая мужская фигура у входа в тёмном элегантном костюме, окружённая двумя телохранителями, судя по грозному виду. В здании Верховного суда Нью-Йорка можно встретить совершенно разный контингент, так что эта картина не удивляет.

Незнакомец общается с одним из судей по семейным делам – по долгу службы я с ним не пересекалась потому, что специализируюсь на экономических преступлениях.

Смеётся над какой-то удачной шуткой блюстителя правосудия, и в этот момент один из его охранников делает шаг в сторону – я успеваю разглядеть лицо, кажущееся знакомым.

Чёрные волосы, короткая стрижка. Припорошенная снегом седины бородка, а на идеально выбритых линиях скул и щек множество морщин, как и на лбу. Под жгуче-карими глазами заметные мешки, но они добавляют харизмы, словно без них портрет будет не завершён.

Память, вся в пробоинах от пережитого стресса, лихорадочно пытается понять, кто же он и где я его уже встречала. И пока раздумываю над этим и иду к массивной двери, расстояние между нами неумолимо сокращается.

Судья – Коллинз, кажется, – приветствует меня вежливым кивком головы и буднично произносит:

– Миссис Ричардс.

Я планирую ответить тем же, не сбавляя шага, но у самого входа, где по ногам, обтянутым тонкими колготками, ударяет сквозняк, его собеседник обращает на меня внимание.

Мы сталкиваемся взглядами на несколько секунд – его, хоть и тяжёлый, не выражает ничего, кроме проникающего в кости холода; мой же наверняка передает усталость и отрешённость – и я продолжаю идти, удостаивая и его, и Коллинза ответным молчаливым кивком.

И лишь выйдя за дверь, меня осеняет.

Этот темноволосый мужчина – владелец крупного консалтингового агентства «Эрерра Лимитед». Впрочем, это легенда для наивного большинства, полагающая, что аудит и консалтинг – единственная его сфера деятельности. В теневой же реальности он имеет несколько незаконных казино, подпольные клубы и явно прослеживающуюся, но пока никем не доказанную связь с мафией. Если, конечно, не является ею сам… Я вспомнила, что видела лицо незнакомца в СМИ когда-то – тогда «Эрерра» была замешана в громком деле с оффшорными счетами, но успешно восстановила свою репутацию, выиграв его.

Пока иду к припаркованной машине, проклинаю себя за то, что опрометчиво оставила в ней пальто, обманувшись солнечной погодой, и попутно перебираю в датах, именах и людях адвоката, представлявшего тогда «Эрерру». Пусто, не могу вспомнить. Как и не могу вспомнить имя владельца, встретившегося мне минуту назад.

Но когда завожу двигатель, бросив портфель на заднее сиденье, откидываю эти мысли, посчитав их ненужными.

Повышенный интерес к таким людям ни к чему хорошему не приводит, а любопытство, хоть и не порок, может выйти боком – это я знаю не понаслышке, поэтому, включив погромче радио, устремляюсь в плотный поток на Сентер-стрит, позволив себе напоследок подумать, что в отличие от Майерса, владелец «Эрерры Лимитед», если ему перейти дорогу, может по-настоящему стать очень серьёзным врагом.

***

Мой персональный ад начинается ровно тогда, когда дверь квартиры медленно закрывается и щелкает замок.

Проходя по небольшому коридору и сбрасывая обувь вместе с пальто, я каждый чёртов раз словно сдираю с себя мнимый панцирь нормальности, который надеваю перед тем, как выйти к людям.

Срывая с себя костюмы и дорогие рубашки, я срываю себя ненастоящую. Стирая макияж, стираю налет адекватности. И остаюсь всё той же, какой была и год назад – растерзанной и ненавидящей себя.

Это среди коллег, знакомых и в кишащем людьми мегаполисе удобно лгать себе, что терапия помогла и помогает, удобно делать вид, что ты в порядке; на деле же – стоит вернуться в новую квартиру, которую и домом-то не назовешь, как все страхи и кошмары восстают из пепла.

Не включая основной свет, прохожу в полумрак столовой, соединённой с кухней. Торшер в углу и подсветка гарнитура – единственные источники, не считая проникающих сквозь неплотно задернутые шторы бликов огней ночного города. Мне нравится эта сизая темнота, в которой видны лишь очертания предметов в комнате: она обволакивает меня, движущуюся тенью, в убаюкивающий кокон.