Призраки балета

5. Чардаш

В коридоре царила музыка.

Она вырывалась из тесного ей репетиционного зала, пролетала крошечный кафетерий, заворачивала за угол и захватывала коридор.

Первые, осторожные, вкрадчивые аккорды выглядывали потихоньку, словно осматриваясь, можно ли, следующие были смелее и звучнее, и темп нарастал, еще подчиняя страсть ритму, но вот ее уже не сдерживало ничто, и она вихрем, с перезвоном гусарских шпор, с блеском эполет, с перестуком каблучков неслась по коридору, распахивала дверь на лестницу, кружила там по тесной лестничной клетке, и, недовольная, возвращалась обратно, и взлетала к высокому потолку, и упрекала встречных: как вы можете не танцевать?!

Когда она вдруг оборвалась, Лиза вздрогнула от резко обрушившейся тишины, как обычно вздрагивают от шума.

– Не так! Вот здесь: и – раз! – донеслось из зала, и музыка снова зазвучала, но уже без страсти, с какой-то разъясняющей медлительностью, такт за тактом, откуда-то из середины. – Вот! Да, так! Еще раз! Руку, руку… да скажите же ему! И – раз! Да! Сначала!

И первый, обманчиво робкий аккорд снова выглянул из-за двери, и потянулись за ним те, что посмелее, и вот опять чардаш, так и зовущий отбросить условности и пуститься в пляс, грянул и полетел над коридором, и Лиза, вдохнув эту музыку, на секунду испытала какое-то давно забытое, беззаботное ощущение юности и почти счастья.

А ведь нет ничего страшного в том, чтобы быть одной, – не успела подумать, а скорее почувствовала она, – можно и так быть счастливой, хоть от музыки.

– Прекрасная музыка, – негромко сказал кто-то у нее за спиной.

– Да, – машинально кивнула она незнакомому мужчине и по привычке все объяснять и переводить добавила: – Венгерский танец, кажется.

Не говорить же по-турецки «чардаш», все равно не поймут.

– А вы балерина? – доброжелательно улыбнулся незнакомец.

– Я? Нет, что вы! – наверно, замаскированный комплимент, разве ее можно принять за балерину? Хотя… для непосвященных – не толстая, даже наоборот, волосы собраны в пучок, держится прямо – может быть, и достаточно. Да и потом кого здесь еще можно встретить, около репетиционного зала, кроме балерин?

– Но вы иностранка, да? – пожалуй, он становится навязчивым.

Лизе хотелось слушать не его, а музыку: может, то, на мгновенье пришедшее к ней чувство вернется. Лиза сдержанно кивнула, обозначая дистанцию, и отошла к неплотно прикрытой двери зала. Кто ее открыл – сквозняк или чардаш?..

– Из России? – незнакомец явно не собирался прекращать разговор. Вот ведь правда: никогда не разговаривайте с неизвестными! Надо тебе было ввязываться в беседу, теперь не отстанет. Лизе так надоело отвечать на одни и те же вопросы, которые постоянно задавали ей в последние несколько лет!

– Да, из Москвы, – пресекая следующий вопрос, сказала она и отвернулась, словно заглядывая в зал. Надо же как-то дать ему понять, что разговор окончен.

– Когда они заканчивают? – неожиданно сменил тему ее собеседник, словно поняв наконец-то, что его расспросы ей неприятны. Чардаш набирал силу, и, чтобы не перекрикивать начавшееся крещендо, Лиза пожала плечами.

В зале танцевали – не потому, что их тоже захватил этот вихрь, просто потому, что это было их работой! – и Лиза чуть-чуть позавидовала: бросить бы сейчас зонт, сумку, плащ, а с ними и всякие-разные мысли и танцевать. Пожалуй, если бы не этот тип за спиной, она даже осмелилась бы это сделать. Может, и на душе бы прояснилось?

– Там-пам! – хлопок в ладоши, еще и еще. – И раз! И два! Да!

Видимо, все получилось: так победительно прогремел последний аккорд и так возбужденно заговорили, после нескольких секунд тишины, разные голоса. Лиза побольше приоткрыла дверь – интересно, когда она им понадобится? Вроде никаких признаков полиции, ничего необычного, репетиция: Нелли в центре, недовольный Роман в углу у станка, Цветан у инструмента, девочки и мальчики в трико, множась в зазеркалье просторного зала, – кто тяжело дышит, оттанцевав, кто сидит или разминается, ожидая своей очереди.

– Перерыв! – сказал откуда-то невидимый Лизе Гинтарас, и по наступившему оживлению стало ясно, что его, как обычно, все поняли.

– Вы хорошо говорите по-турецки, – ну вот, еще одна надоевшая дежурная фраза. Откуда ему знать, как я говорю, он и слышал-то от меня два слова! Чтобы избавиться от уже неприятного ей человека, Лиза шагнула в зал. Самое время – перерыв, а этого туда не пустят: здешний театр ревниво оберегал свое закулисье и кому попало доступ в него был закрыт.

– Может быть, вы могли бы мне помочь? – значит, он вошел за ней, и голос звучал вкрадчиво и осторожно, как начало чардаша.

– В чем и как именно? – не реагировать было невозможно, но Лиза видела, что ее и незнакомца уже заметили, следовательно, ему сейчас укажут на дверь, и никакая Лизина помощь ему не понадобится. Интересно, что ему нужно?

Нелли, показывавшая какие-то замысловатые па, остановилась и махнула рукой.

– О, привет! Вы уже здесь? – непонятно спросила она, глядя куда-то мимо Лизы. Вернее, не мимо, а словно объединив ее со следовавшим за ней типом. – Вот и хорошо, перерыв как раз.

Между тем навязчивый тип принялся здороваться с артистами и вообще вел себя так, как будто имел право здесь находиться.

– Нель, это кто? – быстро спросила Лиза по-русски.

– Как это «кто?», если ты с ним и пришла?! – возмутилась Нелли.

– Нель, говори по-человечески, я тебя умоляю! Что значит – пришла? Я его только что увидела около зала!

– Лиза, господин Кемаль из полиции, – как всегда, спокойно и неторопливо произнес незаметно подошедший Цветан. – Он был здесь вчера со своими коллегами, я вам говорил.

Лиза с удивлением обернулась и тотчас встретилась взглядом с улыбнувшимися ей глазами незнакомца, который, судя по всему, понял, что речь идет о нем и даже что именно ей сообщили. Вот видите, словно подмигнули ей эти глаза, а вы не хотели со мной разговаривать. А придется, правильно?

– Мы не смогли сегодня найти переводчика, – развел руками полицейский. – Я даже хотел привести жену, она знает английский и французский, но ваши же не все на них говорят. Меня зовут Кемаль.

– Очень приятно, – машинально ответила Лиза.

– Я о вас слышал и так и понял, что это вы и есть, – а улыбка у него приятная, и хорошо, что он не в этой их дурацкой форме с оружием.

– Что вы слышали?

– Что здесь есть такая госпожа Лиза, которая всем все переводит. Так что я на вас рассчитывал. По идее, мне, конечно, обязаны найти переводчика, но вы же понимаете…

«Если сейчас он скажет «Здесь же Турция!», то я ему помогать не стану!» – почему-то загадала Лиза, которой до смерти надоело выслушивать со всех сторон это глупое оправдание всему плохому. Кто только додумался ввести в обиход эту фразу?! Чуть что-то где-то не так – сразу «Здесь же Турция!», как будто это объясняет и плохую погоду, и некачественно сделанную работу, и вечные здешние опоздания, и вообще, все что угодно.

– Как теперь модно говорить, «здесь же Турция!», – полицейский произнес это так, что Лиза засмеялась и отменила свое гадание. – Но вы не беспокойтесь, я немного знаю английский, с кем можно – на нем поговорю и надолго вас не задержу. Вы сами-то знали госпожу Пелин?

– И да, и нет. То есть мы не были знакомы, но друг друга видели, конечно. Особенно я ее, разумеется.

– А ее мужа?

– Нет, я вообще не знала, что она замужем, вернее, теперь уже знаю, но… – Лиза неловко запуталась в словах и покраснела. Не хватало еще выболтать полицейскому, все, что они вчера обсуждали с Нелли! По невольной ассоциации она краем глаза глянула на стоящего рядом пианиста. Слава богу, Нелли сама не сможет ничего сболтнуть, так что все под контролем. Нет, это надо же такое выдумать! Хотя… она посмотрела на сильную руку музыканта с длинными пальцами и необычной формы перстнем на одном из них и нервно спросила:

– А как ее убили, вы не скажете?

– Если позволите, не скажу, – любезно, но твердо ответил Кемаль. – Я не имею права сообщать вам детали. Это произошло в подъезде, когда она возвращалась после репетиции, и ее муж утверждает, что он ждал госпожу Пелин у театра, но они разминулись. Спросите, пожалуйста, у всех ваших соотечественников, не видел ли его кто-нибудь в тот день. Вчера мы опросили турецких артистов, но никто не смог этого подтвердить. На случай если они не знают его в лицо, я принес фотографию.

– Вы подозреваете мужа? – не удержалась Лиза.

– Госпожа Лиза, я не могу отвечать на ваши вопросы. Поймите меня, пожалуйста, мы пока подозреваем всех и никого конкретно. Просто надо выяснить, кто где был в тот день… из заинтересованных лиц.

– Да-да, – поспешно кивнула она, – я все понимаю, извините. Сейчас я всех спрошу. Нелли, может, нам выйти куда-нибудь? А то здесь… – она повела рукой.

«Здесь» теперь царило любопытство.

Так же явственно, как раньше музыка.

У любопытства был запах, и взволнованное лицо, и множество огромных, расширенных от предвкушаемого удовольствия глаз – и не меньше пытающихся приблизиться на доступное расстояние ушей, и тихих, шаркающих или постукивающих пуантами ног, услужливо помогающих глазам и ушам. Любопытство вибрировало, летало вокруг, как еще недавно летал чардаш, и издавало разноязыкий шелест комментариев и попыток перевода, – отсюда, безусловно, надо было уходить, чтобы хоть что-то выяснить, не плодя сплетни.

– Давайте пойдем в кабинет Нелли, – сказала она Кемалю. – Вы хотите говорить с каждым по отдельности, или можно позвать всех?

– Да зовите всех, – безразлично, как показалось Лизе, махнул рукой полицейский, – а то мы до вечера не закончим.

В небольшом кабинете, который Нелли в качестве главного педагога делила с главным балетмейстером, все долго, шумно и озабоченно устраивались. Приносили дополнительные стулья, переходили и пересаживались с места на место, обменивались сигаретами и короткими репликами, как будто специально тянули время, чтобы не перейти сразу к делу, потому что оно и пугало, и притягивало одновременно, как обещанная на ночь страшная сказка.

Кемаль кожей чувствовал их возбуждение.

Он не понимал, что они говорили, но был уверен, что это не главное.

То, что они говорят сейчас вслух, ничего не значит. Разве что кто-нибудь сообщит заведомую ложь, но в этом случае говорящий непременно позаботится, чтобы переводчица довела ее до его сведения. Они артисты, всю жизнь играют и учатся владеть собой, от них не приходится ждать случайных оговорок, которые нечто тайное сделают явным. Нет, они сообщат ему только то и ровно столько, сколько сами посчитают нужным, а вот собрать их вместе и посмотреть… просто посмотреть, ничего не понимая и поэтому не отвлекаясь на слова, – это может быть интересным.

Вот сама переводчица, к примеру, посторонний человек в этой истории – почему она так нервничает? Лицо напряженное, волосы уже раз пять поправила, хотя они у нее в полном порядке, кольцо на руке крутит. Ладно, это, скорее всего, не имеет отношения к делу, просто ей хочется побыстрее все закончить и уйти.

Кемаль оглядел пришедших, быстро вспоминая, кто есть кто.

Высокий черноглазый Ринат из Казахстана, пианист Цветан из Болгарии – с этими вчера почти удалось поговорить. Оба более или менее могли объясниться по-турецки – при условии, что понимали вопрос. А Кемаль, задавая эти самые вопросы, с ужасом понял, что он совершенно не в состоянии сформулировать свои мысли так, чтобы они были понятны иностранцу.

Маленькая, неправдоподобно тоненькая, шумная Нелли. Эта говорит так, что ничего не разберешь, но при этом говорит много, громко, уверенно и быстро. С ее личного варианта турецкого языка нужен особый переводчик, хотя сама она, похоже, убеждена, что с языком у нее все в порядке. И со всем остальным тоже.

Ее немолодой, весь из себя важный, совсем не говорящий по-турецки муж. С ним можно было объясниться по-английски, что Кемаль вчера и сделал. Бывал здесь этот господин наездами, ни с кем из труппы близко знаком не был, знал по именам да по рассказам жены только солистов, так что пользы от него никакой. Тем не менее, он зачем-то явился, не иначе как защищать жену, которая по виду и возрасту ему в дочери годится.

Приглашенный из России знаменитый постановщик с невозможным именем и натренированным в гастрольной жизни английским. Не будь он танцовщиком, Кемаль с удовольствием принял бы его в свой отдел: такое умение ладить с людьми встречается редко и должно использоваться по назначению. Уж на что сам Кемаль умел улыбаться, но этот… едва он входил, все вокруг так и расцветали улыбками. Причем не только женщины, что уж совсем запредельно!

Его ассистент, хлипкий и насмешливый молодой человек, засыхающий от вполне понятной зависти в тени своего красавца-начальника. Гремучая смесь плохого характера, плохого английского и не всегда к месту употребляемых турецких слов.

Кутающаяся в пушистую шаль полная пожилая пианистка – мадам Нина, как мысленно обозначил ее Кемаль. Сладкая, но не слишком приятная особа – как приторная сахарная вата после обеда. В Измире давно и по-турецки говорит сносно, и вчера использовала свое умение, чтобы намекнуть Кемалю на разногласия между постановщиком и его помощником, на извращенные наклонности половины труппы, а также на абсолютную неспособность Нелли руководить коллективом, хотя ни то, ни другое, ни третье не имело ни малейшего отношения к заданным ей вопросам. Она поздоровалась с Кемалем по-турецки и выразительно поджала губы, давая понять, что лично ей никакой переводчик не требуется, а что надо, она и сама бы перевела.

Где-то на горизонте, кажется, существовал ее муж, но он работал в консерватории и, строго говоря, отношения к театру не имел. Хотя именно в тот вечер мог, например, прийти встречать жену, почему нет? Надо будет и о нем не забыть.

Что ж, можно начинать.

Кемаль еще раз незаметно посмотрел на переводчицу: в конце концов, многое будет зависеть от нее, и он надеялся, что у нее нет в этом деле никакого личного интереса. Впрочем, явно что-то исказить она не посмеет, вон мадам в шали и так недовольна, что кого-то позвали переводить со стороны.

– Ну, что, госпожа Лиза, начнем? Скажите, пожалуйста, что я прошу прощения за причиняемое беспокойство, но расследование убийства – дело серьезное, и поскольку все здесь присутствующие оказались невольно втянутыми в эту историю, нам, возможно, придется еще не раз встретиться. Сегодня я задам интересующие меня вопросы, но в ходе следствия могут возникнуть другие, мне придется их задавать, отвлекая вас всех от работы, и я заранее прошу отнестись к этому с пониманием.

Серые глаза переводчицы смотрели на него без всякого выражения. Уловив предстоящую паузу, она тотчас же заполнила ее быстро выговариваемыми словами со множеством непривычно шипящих согласных, а Кемаль позволил себе понаблюдать.

Напряжение, воцарившееся на лицах, едва он заговорил, сменилось облегчением: видимо, его реверансы возымели действие, а эта Лиза все переводит правильно.

– Вчера я уже спрашивал некоторых из вас, не видели ли вы позавчера в районе театра мужа потерпевшей. Вот его фотография, постарайтесь вспомнить, это может оказаться важным.

Лиза говорила, а Кемаль следил за путешествием фото.

Первой, как и следовало ожидать, его выхватила Нелли, и они с мужем вместе склонились над незнакомым им лицом, отрицательно покачивая головами и пожимая плечами. Насмотревшись, Нелли, привстала и протянула фотографию через весь кабинет приезжему постановщику, хотя рядом с ней сидел Ринат, а с другой стороны от ее мужа нетерпеливо ожидала своей очереди мадам Нина. Заметив недовольство дамы, красавец с непроизносимым именем любезным жестом переместил фото поближе к ней, одновременно почти выдернув его из-под носа у сунувшегося было к нему помощника. Тот попытался сделать вид, что ничего не предпринимал и с невразумительной усмешкой стал дожидаться своей очереди. Получив желанную картинку, приглашающе наклонился к Лизе и что-то тихо шепнул ей на ухо. Переводчица слегка отстранилась, видимо давая понять молодому человеку, что она не принимает участия в просмотре, однако на фотографию все-таки посмотрела и, почему-то не поднимая глаз, передала болгарскому пианисту. К нему склонился, придерживая рукой мешающую прядь длинных волос, Ринат, отрицательно покачал головой и вернул фотографию Нелли.