К воротам рая приходящему отворота не бывает

Боль

На дубовом столе, вмещающем двадцать человек, стояли разномастные тарелки, полные еды. В центре — отварной рис с медом и изюмом. По бокам — прямоугольные тарелки со стопками блинов, их сопровождали крынки со сметаной и медом. Башенки водки расположились по периметру — следили за тем, чтобы каждый помянул усопшего. У сидящих гостей было по глубокой тарелке гречки с мясом, они ели и пили, угрюмо разговаривали, старались не шуметь. Боялись гнева. Чувствовали себя неловко. Алексей сидел в краю стола, за ним — сервиз: раньше на нём стояли красивые, с золотой каймой, тарелки ручной работы, купленные в самом престижном магазине города «Черешня», а теперь убраны; вместо них — одинокая черно-белая фотография сына, перевязанная траурной лентой цвета вельветовой тьмы. Грустные глаза парня со снимка смотрели на присутствующих взглядом неодобрительным, будто назидательным. Складывалось впечатление, что он не рад пришедшим, не ждал их на своих похоронах. Среди всей этой толпы… Своры, как бы сказал он. Практически не было его друзей, всего двое, и то больше товарищи, одноклассники. Общение с ними прервалось после выпускного: у них появились другие интересы, круги общения. Пока они каялись, он подписывал контракт. Когда они просили прощения за весь народ, он облачался в военную форму. Отец этого не знал, да и откуда было узнать? Отношения с батей у погибшего были, не сказать чтобы плохие. Да только кто их назовет хорошими, если вникнет?

Лицо Алексея превратилось в каменно-серое, считай, присыпали пеплом. Все морщины отобразились на нём, точно ждали только этого часа. Светлые волосы покрылись нитями седины, превращая зрелого мужчину в старика. Он выглядел постаревшим лет на двадцать. Губы поджались. Вылез второй подбородок. Он давно не был худым, но известие о гибели сына надломило его. Трагедию заедал едой, якобы поступающая в живот пища может вытеснить горе и боль утраты. Естественно, не может.В народе Алексея окрестили «тёртым калачом» — не только за твердость духа (этого ему было не занимать, мог, как говорится, и поделиться), а также за деловую, уверенную хватку, умение находить общий язык с другими бизнесменами, вести дела, систематизировать работу. Многие считали, что благодаря ему город расцветал: ведь Алексей первый, кто наладил контакты с японцами, умудрился привлечь их инвестиции в город — небольшие, конечно, но и это неплохо; народу хватало, немного перепадало и ему. Сейчас это не имело значения, ничто не имело значения! Возможно, важным было лишь только то, что могло утешить, помочь и хоть каплю облегчить боль на душе.Водка не помогала. Огненная вода не глушила растущий внутри гнев на весь мир, негодование и печаль. А в некотором роде — наоборот — усугубляла, выворачивала наизнанку, обнажая нутро, выпячивая чувственный нерв. Чувства, как трупные черви, роились в голове, выползали из глаз и ноздрей. Ютились в поджатых губах, заменяли слух, забиваясь в ушные каналы. Переполняли черепушку, так что казалось, она вот-вот треснет. Люди, собравшиеся вокруг, не понимали его. Не разделили мучения черной души. Облегчить терзания больно бьющегося сердца.Толпа поминала парня по-своему. Выпивали и обсуждали, перешептывались, улыбались. Что именно они говорили, он не понимал — до него доносились обрывки фраз, смутно знакомых слов. Так было, когда он сидел за столиком ресторана в Таиланде: тогда все говорили на разных, незнакомых языках. А здесь вроде бы говорили на родном, но на таком непонятном.

Илья грустным взглядом смотрел на окружающих с листа фотографии, запечатленный на ней юным и беззаботным. Алексею пришлось использовать копию фотокарточки с паспорта — не нашлось другой, более подходящей. На ней он выглядел стражником, исполняющим роль надзирателя. Юнец, никогда не сумеющий повзрослеть. Птенец, попытавшийся вылететь из гнезда и разбившийся об асфальт. И наказанием за непослушание стало смотреть на всех пришедших взглядом, полным печали и лишённым надежд.

В их небольшом городе любая смерть была поводом для праздника. Лица были ему знакомы до боли — те же самые, что приходили на поминки матери. Почти те же приходили и к другим. Сколько их придет на сороковой день? Ноль. Это знал Илья, это знал и Алексей. Формальный повод разделить трагедию, в некоторой степени превращающийся в фарс. Любая оборванная жизнь — это всего лишь факт: пора пить водку. Они наедятся, напьются и разбредутся по домам, будут снова обсуждать машины, ремонт квартир, что нужно купить, где провести отпуск. Потом умрут они — спектакль повторится. Всё все прекрасно понимают процесс, но тем не менее продолжают следовать традиции. Будто где-то на том свете им зачтется. Переживания переполняли нутро Алексея, он закинул в себя стопку. Жидкость прогрела пищевод, плюхнулась в животе и загорелась там, как подожжённый спичечный коробок. Чувства забурлили. Требовали выхода наружу. Кипели, пузырились. Отец больше не мог спокойно сидеть. Он встал, шатаясь, из-за стола, десятки голов обернулись в его сторону — то ли опасаясь, что их выгонят, то ли желая выслушать. Алексей, опустив руки над столом, развел их в стороны, ладони обратил лицом к сидящим.

— Как так-то? — он ухнул филином. — Объясните мне... Вот вы мне объясните, что тут… происходит?Никто не хотел ему ничего объяснять, отчасти не понимали сути вопроса, некоторые — из праздной лености. Лишь одна сердобольная старушка украдкой вытерла слезы платком, вспоминая, как привезли ее сына из Афганистана. Боль же была слишком похожа. Напоминала близнецов, похожих как две капли крови. Два одинаковых запаянных цинка.

— Вы хоть представляете, какого это? Сидеть вот тут, смотреть на вас лицемеров, когда моего родного сына в запаянном цинке привезли. Мне на него взглянуть даже не дали. Сказали: — он сделал паузу, с трудом вспоминая те слова, — не на что там смотреть… Не стоит… Тело все разворотило.Парочка людей отвела взгляд, кто-то хотел запротестовать, но все понимали, что лучше молчать. Необходимо дать выговориться человеку, постигшему несравнимую боль утраты. Только пожилой мужчина с белесыми усами считал иначе:— Лексей! — выдал он громко, скрипуче, с вызовом. Ударил тростью по полу.— Молчать! — слово, как выстрел, вылетело из уст Алексея. Старик замер, оторопел от неожиданного сопротивления. Провел рукой по усам, отвел взгляд. Выступающий продолжил:— Такой молодой и красивый. А его на первом же боевом убили. Вот на фото посмотрите, красивый же, да?Молоденькая девушка кивнула. Её ухажер злобно стрельнул на нее глазами. А потом выпили оба.— Не пожил же. Даже не повоевал. Просто убили… Не может быть же так. Не должно же быть так! Как это получается? — его тело била мелкая дрожь, кончики пальцев, прикасающиеся к столу, танцевали по поверхности.Людям становилось некомфортно, застолье стало неловким. Возразить же не решались, отчасти из-за страха перед гневом, и потому что общественная мораль требовала прощать и не обращать внимания на треп скорбящего человека.— Вы вот тут сидите, пожили, покушали, попили. Потом дождетесь, когда еще молодого в землю кинут, и по новой кушать и пить. А разве это правильно? В этом суть поминок?Пожилой мужчина с усами встал и побрел в сторону выхода, перебивая тираду Алексея стуком палочки.— Сидите, о своем судачите, имели бы хоть каплю уважения к моему горю. Имели бы хоть малейшее представление о том, как тяжело пережить собственного ребенка. Но вам все равно! Вас это не коснется, да? Вечно будете жить, вечно пить? А вот хрен вам! По каждому из нас такие поминки устроят, по каждому.Люди следовали за стариком. По одному и парами, все уходили и обсуждали, иногда осуждали случившееся. И только старая женщина, вытирающая слезы платком, подошла к нему и обняла его.— Знаю, как это тяжело. Понимаю твою боль. До сих пор не отпускает. Каждое утро вспоминаю своего Мишутку… Все надеюсь, что не проснусь. Встречусь с ним на том свете.Они говорили долго. На этот день он нашел ту, способную унять мучения хоть и не навсегда, но на мгновенья, нужные ему для передышки, дабы не сойти с ума.Старушка ушла. Алексей с досадой закрыл дверь просторной квартиры и направился в зал. Жилище роскошное, не только по меркам их городишка. Каждая комната обставлена по последнему слову моды, дорогие массивные люстры, шикарные вазы, реплики картин знаменитых художников, был даже домашний кинотеатр, купленный за несколько лимонов. У Ильи в комнате стоял компьютер с ценою в надежный новенький мотоцикл. Он, как владелец трех из пяти магазинов в городе по продаже запчастей и комплектующих для автомобилей, мог себе позволить частичку богатой жизни. И все эти убранства сейчас казались ему мрачными и тяжелыми. Краски исчезли из позолоченного Будды, лежавшего в прихожей на шкафчике, а улыбка его стала издевательской. Точно сейчас повернет голову и начнет насмехаться.Сувениры, привезенные с разных уголков планеты, не вызывали ностальгию, не будили светлые воспоминания о хорошо проведенном времени с близкими. Будто и не было этого никогда. Весь свет жизни залила густая, темная смола трагедий. Крамольная мысль пришла в его голову всего на секунду, но последствия были тяжело исправимые. Ему почудилось, будто лучшим способом победить, справиться с тяжестью — разорвать нити воспоминаний, уничтожить то немногое, что связывало их вместе, напоминало о них.Тяжелая рука замахнулась, смела сувениры с тумбы. Они с грохотом посыпались на пол, некоторые разлетелись на части.Оторопь захватила Алексея. Он упал и взвыл, мгновенно осознав, какую глупую ошибку сотворил.Стоя на коленях над разбитыми игрушками, значками, статуэтками и прочими безделушками. Смотря на сотворенный собою хаос и почувствовав такой же в душе. Ему почудилось разрушение крепости — памяти о жене и сыне. Поломав воспоминания, уничтожив светлые фрагменты жизни, ставшей теперь уже мрачной. Стерев, в момент слабости, эдакого малодушия, даже свое счастливое прошлое.Он возненавидел себя. Зарядил оплеуху по собственной щеке, возжелав утихомирить ненависть к самому себе. Действие привело ни к чему. Злоба от отчаяния кипела в его нутре. Еще удар и еще. Это не давало эффекта, только боль в деснах, зубах, в лице и покраснение щеки.Озарение пришло к нему будто само, без приглашения, в момент, когда ослабла боль от удара.Он начал подбирать с пола целые. Расставлять их по местам и вспоминать. Вот игрушечная змея черного цвета, ее привезли из Таиланда, когда Илье исполнилось девять. Змеи были его слабостью, Алексей не понимал, почему он питает к этим мерзким холоднокровным существам теплые чувства. Отцу приходилось постоянно следить за сыном, подбегающим к каждой встречной змее, опасаясь, что одна из них окажется ядовитой.Так и случилось. К счастью, кобра сидела в аквариуме и никак не могла причинить кому-либо вреда, кроме мышек, кидаемых ей на прокорм. Только кинулась на сынишку, ударилась о стекло и с позором уползла.Тут миниатюрная версия — Эйфелева башенка: сломанная, ножка отвалилась (нашлась на персидском ковре совершенно случайно). Остроконечная верхушка откололась, к счастью, хоть лежать осталась рядом.Алексей в тот день устал фотографировать жену, гуляющую по настоящей башне. Ее постоянные остановки утомили его тогда. Она тормозила, выбирала позу и фон. Томно приговаривая:— Сфоткай меня, пожалуйста, вот здесь! Такой прекрасный вид на Париж!А вечером Илье досталась фигурка и пара игрушек — извинение за то, что не взяли его с собою на башню. Испугались, что Илья струсит высоты.Эти подношения лежали намного дальше осколков маленького привета из Франции.Красивый буклет цирка из Англии. Илье и жене он не понравился, а вот Алексею, напротив, пришелся по вкусу. Он улыбнулся, разглядывая нарисованного усатого дядьку, держащего шляпу в руке, а из нее выглядывала голова слона. За ними стояли в разнообразных позах фигуры клоунов, акробатов и фокусников.Глава несуществующего ныне семейства аккуратно расставил целые фигурки-воспоминания по местам. Затем принес клей, склеивал между собою осколки. И так, сидя на полу, провел весь вечер, пока не провалился в блаженный сон.Там он видел огромные врата, способные вместить в себя внушительный танкер. Они светились позолотой и белым цветом. Ангелоподобные люди с крыльями сидели на верхушке, мерно качали ногами, пальцем указывали на стоящего рядом Алексея. Из-за высоты их речь не доносилась до него. Не мог он разобрать, о чем они ведут беседу. Казалось, отчего-то, что осуждают его за грехи. За какие — он не ведал, но узнать желал. Потому попытался забраться на врата. Руками зацепился за узор серафима, вырезанный на вратах, а другой рукой нащупал выемку в них. Подтянулся, зафиксировался, повторил.— Ты ж, смотри, этот окаянный к нам ползет! — сказал один из ангелов.Они рассмеялись.— Может, как доползет, скинем его обратно? — сказал второй, и они дружно захохотали вновь.Алексей не мог поверить в услышанное. Как же так, разве могут ангелы глумиться над людьми? Видимо, да — сделал он вывод, слушая о себе очередную шутку. Они смеялись ровно до момента, пока он не долез до них. Пальцы болели жутко, покрылись каплями и ручейками крови.Бросив на них взгляд, но никого не обнаружив, решил, что они испарились. Забрался на верхушку, затряс ногами, подражая сидящим ранее, и засмеялся во весь голос.На земле показалась чья-то фигура. Она выкрикнула несколько слов. Алексей не расслышал. Нагнулся пониже, дабы прислушаться. Кинул вниз просьбу о повторении, а затем потерял равновесие и устремился сам вниз.Его просьбу повторили. Он открыл глаза...Алексей проснулся там же, где и уснул. Увиденного сна он не помнил. После пробуждения все образы и картинки улетучились. Осталась лишь одна фраза, подобная мантре, зацикленно, навязчиво крутящаяся в голове, и до того странная, что даже не по себе от нее становилось ему: «К воротам рая приходящему отворота не бывает».Подушечки пальцев болели. Руки перепачканы в засохшей крови, казалось, в тонких перчатках. Несколько капель упали на пол, а потом их размазали.Он посмотрел на свои истерзанные ладони. Боль от многочисленных мелких порезов покалывала кисти, но была незначительной. Вытащил из-под большого пальца осколок фарфоровой статуэтки, откинул его в сторону. Присосался к побежавшей крови.Ему говорили, что душевная боль часто заглушает физическую, а он, наивный глупец, не верил.Отвечал просто: вот выстрелят тебе в коленку, посмотрю, как ты переживаниями боль заглушишь. Теперь эта истина ему казалась очевидной, неоспоримой, а его глупые выпады — по-наивному детскими. Не стоящими даже выеденного яйца. Пустым, ничего не значащим трепом доморощенного циника, видавшего из травм только ушибы да пару ссадин.Ему хотелось, чтобы обе его коленки прострелили, да поставили на них. Можно и плечи, хоть яйца, пусть отрежут уши, выколют глаза. Что их душам угодно, сделают, лишь бы никогда не чувствовать этого. Верните ему жену и сына — и он примет любые физические муки, известные человечеству, и немыслимые даже самой извращенной фантазией.Алексей пришел к соображению, что в этом болезненном состоянии он даже не заметит, как крысы объедят его ступни. Затем ошарашился — призадумался и обернул голову. Ноги оказались целыми. Он не выдохнул облегченно, на душе не стало спокойней. Ему оказалось все равно на себя и свое тело.Через несколько часов, когда отпустила душевная боль, заместо нее пришла ничем не восполнимая пустота. А любые попытки заполнить ее… — лить воду в черную дыру имеет больше смысла.Боль можно выстрадать, пережить, переработать и заглушить. А вот ощущение бессмысленности, эту пресловутую давящую пустоту, тяжелую как сто слонов, огромную как вселенная, не изгнать ни метлой, ни злым словом. Она поселяется в душе и остается там на веки вечные. Как вытеснить то, что не существует? Алексей не знал. Ведь даже после смерти, когда тело объедят до блеска костей черви и насекомые, внутри остается лишь одна она. Всесильная и всеобъемлющая, гуляющая посреди сгнившего, превратившегося в труху скелета.В подкорке мозга он понимал, что нужно отвлечься, не дать депрессии захватить разум и тело. Не поддаться порыву самоубийства — распахнуть окно и выйти. Глаза судорожно замельтешили в поисках вещи, способной занять тело и разум. Взгляд застыл на книге Стивена Кинга «Иногда они возвращаются». В голове сам по себе созрел образ вернувшегося с войны сына. Там он радостно вскидывает руки и кричит отцу:— Батя, там в цинке не я был. Эти штабные крысы все перепутали!Затем Алексей задумался. Это ведь даже не похоже на манеру разговора сына… Будь все так, то Илья бы пришел домой, отворив дверь своим ключом. Сбросил с шумом рюкзак. Положил аккуратно в уголок. Далее топнул ногой пару раз: он всегда так делал, когда хотел привлечь внимание. Затем снял куртку. Повесил ее на крючок. Увел руки за спину:— Ну, Батя, в общем, прости, что не писал. Не мог, война же. Там в штабе все перепутали. Ты другого похоронил, мог бы и удостовериться, что я там лежу. Лень, что ли, было?Это было уже похоже на него, но все равно малость недостоверно. Щеки расцеловали слезы: что ж я за отец такой, что даже не могу представить, как разговаривает собственный сын? Тщетные попытки вообразить не приводили к успеху, а, напротив, делали все сложнее и взрывали тело терзаниями совести и сомнений. В таком духе и прошел его вечер.В своих страданиях он перестал замечать, как меняются дни. В конце концов они слились в один длинный и нескончаемый день, без времени суток – из-за вечно задернутых штор. Питье и пища стали ему безразличны. Простые радости, обыденные ритуалы, скрашивающие его жизнь, исчезли. Только пустота была его извечной гостьей. Кто-то приходил к нему, настойчиво стучался во входную дверь. Алексей не открыл. Не желал кого-либо видеть.То, что он изредка употреблял ради того, чтобы не помереть с голоду, было безвкусным, пресным, пластмассовым. Основным занятием для потерявшего семью отца стало лежание на диване и осмотр потолка с бесконечным потоком экзистенциальных мыслей:«И ради чего я держусь на этой земле? Ради бизнеса? Да, он кормил меня и мою семью, но сейчас какой в нем смысл? Для чего он мне нужен? Чтобы не умереть с голоду. А когда меня не станет, кому он будет нужен? Что с ним станет? Магазины закроют, товары растащат продавцы и другие прохиндеи. А в принципе, пусть так, мне-то какое дело».Проблема бизнеса, когда ты одинок, в том, что он умрет вместе с тобою. Счастливчики будут те, кто успеет продать свое дело до смерти. Хорошая цитата, записать бы в блокнотик. — прикинул он в голове. — Научить уму-разуму тех, кто еще не столкнулся с тем, что испытал я.Потом придумался слоган: «Алексей Соколов расскажет, что делать с бизнесом, пока вы не сыграли в ящик». Он ухмыльнулся. Неплохая была бы затея.Призадумался.А ведь еще каких-то пять-шесть недель назад никто не мог подумать о том, что все обернется вот так. Налаженный бизнес работал исправно, как механические часы. Только заключили контракт на поставку новых двигателей из Японии, по параллельному импорту, естественно. Санкции — дело тонкое, но там, где деньги, никаких преград нет. Разрабатывалась стратегия расширения. Выбиралось место для открытия новой точки. Жизнь кипела, текла в привычном русле.Исключением являлась контрактная служба Ильи на Украине. Алексей узнал о ней постфактум, ровно в последний день, перед отбытием сына на фронт. Илья тогда спозаранку подошел к нему и сказал:— Я сегодня на Украину воевать еду…Алексей растерялся, разинув рот, запустил гнев в свою душу. Говорить не хотелось, а вот кричать… И он дал волю чувствам. Сын посмотрел на него холодным, безучастным взглядом человека, принявшего твердое решение, не желающего отступать, и одновременно взглядом ребенка, не хотящего слушать отца. Отец орал во всю глотку, утверждал, что никуда его не отпустит, но почему-то все-таки отпустил.Он задавался этим вопросом миллионы раз. Почему, зачем? Да только никак не мог найти объяснения. Видимо, ответ на этот вопрос находился в глубинном сознании, зарытый где-то в подкорке, а раскопать — значит узнать правду. Ее-то он и боялся. Кто знает, что таится в глубине сознания? Может быть, монстры и кошмары, равные ужасающим тварям со дна пучин, с тех самых мест, куда не попадает лучик света?А собственно, подумал Алексей, ведь если бы он знал, каков будет исход, то забетонировал бы двери, забил бы все окна, посадил бы его на цепь. Сжег все военкоматы и пункты сбора. Сделал бы все от него зависящее. И вместо сына отправился на войну. Только это не его разорвало снарядом с неба. Не его раскуроченное тело привезли в цинковом гробу. Не для него бензопилой выпиливали промерзшую от холода землю. В гробу лежит не он. А сын. Сын, сын, сын.Душа запищала щенком, только погодя до него дошло – скулит он. Представилось, как он раскапывает могилу сына. Клещами выдергивает гвозди, ломиком вскрывает гроб, вытаскивает на свет божий труп, поднимает останки над собою и произносит:— Ты иди, живи, а я вместо тебя лягу.И мертвое тело трансформируется: переломанные кости срастаются, на месте вырванного мяса нарастает новая плоть, лопнувшая кожа снова обтягивает тело, отрастают выжженные волосы. Алексей же, наоборот, взрывается брызгами крови, костной крошки, глаз. Превращается в бесформенный мешок внутренностей, падает в гроб и лежит века вместо сына своего Ильи, пока тот устраивается на работу, находит любовь, женится на ней, заводит детей, строит дом.— И выращивает дерево, ага. — пробурчал под нос Алексей, смотря в потолок.Радость — это когда есть близкие, способные утешить в самую печальную минуту. Великое горе — когда твои слова никому не нужны. Что толку от всех богатств мира, если единственное настоящее сокровище разорвало дроном, распластав кишками по земле. За миллионы тело не сшить, за миллиарды не воскресить, а за триллионы…Соколов уснул. Снова снились ворота. Он подошел к ним, и двери распахнулись, снесли его – он отлетел на неизвестное расстояние. Полет оказался долгим, рядом проносились люди с поминок, махали рукой, поднимали стаканы, полные водки, смеялись над ним. Он летел, а затем врезался в дерево. Больно ушиб лопатки, вскрикнул и, кряхтя, встал, держась рукою за больное место.Ангелоподобные люди окружили его, достали оружие: серпы, молоты, вилы и топоры. Грозно смотрели на хулигана, нарушившего их покой. Надвигались. Смирившись со скорой смертью, Алексей закрыл глаза и приготовился умирать.Раздался рокот пулемета, глаза машинально открылись. Желая рассмотреть, как белые рубища надвигающихся рвались в клочья, окрашивались в красный. Запечатлеть их падающие на землю тела. Вдалеке Алексей увидел сына за пулеметом «Максима». Тот ему что-то кричал, но отец никак не мог разобрать. Он побежал к продолжающему стрелять сыну, а потом взрыв, вспышка и громкий крик…Он снова проснулся, ничего не помня, ни одного фрагмента. Только та же самая фраза кружилась у него в голове: «К воротам рая приходящему отворота не бывает».

Иногда они возвращаются

Со временем Алексей понял — так продолжаться не может. Никто не вправе запретить продолжать лежать и истощать свой организм в ожидании медленной смерти. Можно пустить себе пулю в голову в противоположность предыдущему. У смерти много лиц! Кто-то предпочтет таблетки, кто-то висеть на люстре. Только какой от этого толк? Как бы ни было, но существование продолжается. Да, серое, унылое, лишенное красок, но жизнь штука такая — стоит, чтобы продолжить ее жить. Несмотря на то, что солнце теперь похоже на протухший яичный желток. Даром, что от него не пахнет. Давно уже приехали моторы из Японии, их выгрузили, выставили на прилавок, разложили по складам, развесили ценники. Теперь время оплаты счета. Телефон разрывался от звонков: кому-то требовалась помощь, кто-то нуждался в совете, ну и куда без этого — нужно было оплачивать счета. Праздношатающиеся без присмотра продавцы скорей всего обленились. Вполне вероятно — стали подворовывать. За ними нужен глаз да глаз. А раз так, то точки скорей всего пришли в запущение, нужно организовывать проверку, заставлять кладовщиков проводить инвентаризацию. Не забыть встряхнуть бухгалтерию.Продумав до мелочей план, Алексей наконец встал с кровати. Ощутил противный запах, исходящий от собственного тела. Ноги с непривычки с трудом удержали его. Проковыляв до душевой, приняв таблетку обезболивающего, лег в ванную с едва теплой водой, погрузился в нее с головой. Желания вынырнуть не было, пока не запротестовали легкие и не вытолкнули его навстречу воздуху.Потихоньку начали возвращаться вкусовые рецепторы. По крайней мере из-за них он понял, что вся еда в доме испортилась.Заказал доставку, вызвал клининговую службу, распахнул шторы. Обвыкшая на местности темнота нехотя отступила под давление солнечного света.Лучи щекотали лицо и глаза. Зажмурился. Его изможденное недоеданием и стрессом тело вытянулось, будто навстречу им. Отросшая небрежная борода кольнула шею, испортив момент наступающего наслаждения. Тем не менее Алексей решил для себя — буду жить, всем чертям назло. А дальше, а там как карта ляжет.Дела в бизнесе быстро уладились. Японские поставщики наравне с клиентами остались довольными. Потихоньку подготавливалась почва для продажи лишних точек. Отпала нужда в больших деньгах, они стали как-то неважны. Всю жизнь горбатился ради них, а в итоге? Как у Пушкина в сказке про бабку, дедку и золотую рыбку. Остался у разбитого корыта, возле кладбищенских памятников и могилок с родней. В конце оказывается мало что важным. Хоть и не собирался он сейчас помирать, но мысли о смерти посещали его голову с завидной регулярностью. Было дело, он чуть не сорвался, стоял возле дороги, а навстречу ему несся груженый чем-то грузовик. Алексей и не заметил, как шагнул в его сторону. Какой-то порыв, словно ветра, подтолкнул его к проезжей части, но он сумел совладать с собою, остановился на самом краю пропасти. Удивлённые глаза водителя запомнились ему навсегда.Порою обдумывались планы об усыновлении. А что, взять карапуза из детдома. Вырастить его, избегая ошибок, совершенных при воспитании Ильи, и главное… не отпустить на войну. В конце концов он приходил к выводу, что это всего лишь жалкая попытка повторить все изнова. Мол, не смог воспитать, погубил родного сына, так вот возьму и исправлюсь, отыграюсь на детдомовском. От таких мыслей становилось тошно. Кислятину во рту приходилось запивать водкой.Иногда задумывался, а может, жениться? Чем черт не шутит! И снова ловил себя на мысли, что это просто будет очередная попытка исправить совершенные в прошлом ошибки.В очередной раз намереваясь запить неприятный привкус во рту, он остановился, посмотрел на полную стопку водки и вылил ее в раковину, вслед выплеснул и бутылку.Илья, конечно, не забылся, как и боль никуда не ушла, но время же лечит! Правда ведь? Алексей учился существовать с болью. Чувствовал себя младенцем, делающим первые шаги. Только если маленькое чадо при неудаче падает, то Алексей тоже бывало падал, держась за сердце, чаще всего оно просто болело, и он замирал с силой зажмуривал глаза, иногда до рези, вызывающей слезы, с надеждою, что сердце остановится.Так он и прожил до знаменательного дня, круто повернувшего его историю. Оказалось, что пережить семью — только начало испытаний, дальше станет сложней. Все началось с календаря.На нем появилось тридцать восемь крестов, перечеркивающих даты. Через час предстояло перечеркнуть еще одну, и тогда оставался всего день до обведенного в кружок дня — сорокового. Алексей отвел взгляд от календаря, опустил глаза в пол. Не желалось ему больше соблюдать традиций, кормить кучу ртов, плевавших на Илью с большой колокольни. Он до этого позвонил Марии Анатольевне — бабушке, потерявшей сына в Афганской войне. Позвонил двум своим лучшим друзьям, хоть и сомневался в них, на девять дней они оба не пришли. Обзвонил ту пару друзей Ильи, но они отказались, сославшись на очень важные дела. Незатейливый вывод сложился просто: провожать будут двое — он и Мария. Может, оно и к лучшему.Ароматный пар возвышался над горячим чаем. Кружка, в которую его налил Соколов, была особенная, но должное внимание получила лишь недавно. На ней красовалась надпись «Любимому Папе». Подарок восьмилетнего Ильи на день рождения. Выклянчил денег на него у мамы. Отца этот факт огорчил, разве такие дарят подарки? Само собой, в таком возрасте особо не заработаешь, но можно ведь и своими руками смастерить. Открытку там, или что-нибудь такое, что еще делают в младших классах? Хотя если подумать, то в восемь лет пару копеек можно и заработать: помочь бабушке по хозяйству, например, а ведь сердобольная даст больше необходимого. Так что в свое время Илья сильно огорчил отца. И хоть Алексей не стал читать ему лекций, упрек в его глазах говорил о многом. И кажется, сын понял его, да только истолковал извращенно. После Илья никогда и ничего не дарил отцу, отделывался лишь сухим поздравлением. Получал в ответ такую же сухую благодарность. Этакое соблюдение формальностей на высшем уровне. Где единственная радость — это осознание, что все закончилось.Снова взглянув на кружку, прочитав надпись. Соколов выдохнул и едва слышно запричитал:— Вот, кретин, надо было просто радоваться.— Поздно каяться, сын мой. Поздно! — голос Ильи разорвал нависшую тишину, как когти оборотня — плоть хрупкой девушки.Алексей икнул от неожиданности. Не хватало еще и слуховых галлюцинаций. И так натерпелся, так еще и вот это. Бред какой-то! — яростно проскочило у него в голове. — Или покойник шутки шутит? Сороковой день не прошел еще, а значит, земля им не покинута. Видимо, может еще поглумиться над страдающим! Только зачем, ради какой забавы? Будто и без этого сладко жилось. Так ведь и с ума сойти недолго…— Я не понимаю, тебе что даже впадлу посмотреть на меня? Ну да, я больше не красивый. Уродец в прямом смысле этого слова. Но это не повод избегать меня. Я же твоя кровь от крови!Отец не собирался смотреть на него, потому что боялся, знал, что когда повернет голову — там никого не будет. Мираж развеется. Голос пропадет. Слуховые галлюцинации отлично передавали манеру речи сына. Хоть так у него получилось воспроизвести её.— Ты прости меня, сын. — сказал он надрывно, с дикой болью в груди. Эти слова больше всего ему хотелось сказать сыну, пусть даже если он всего лишь игра разума.— Думаешь, мне, мертвому, это важно? Не ты же меня убил в конце концов. Не на твоих руках моя кровь. Тот, кто убил, уже мертв. Это война, сегодня ты, завтра тебя, иногда наоборот. Такая вот суровая правда. Что толку просить у мертвого прощения?— Я должен был тебя отговорить, должен был. Прости за то, что не сумел.— Пластинку заело? Ты много что должен был. Ну, как говорится, кому должен — тем прощаю? Не отговорил, ну и пусть. А если бы меня машина сбила, как бы ты себя корил? Если уж так хотелось, мог бы и на цепь посадить, я бы как собака гавкал.Что-то в этом диалоге не нравилось Соколову старшему. Было в нем нечто иррациональное, чересчур живым он выходил. Тембр речи, манера, паузы — всё было слишком естественным, чтобы быть правдой или галлюцинацией. Ощущение, что голос записали на пленку, тихо проникли в комнату и воспроизвели его. Неуверенно Алексей начал переводить взгляд на место, откуда раздавался голос.— Ты смотри, не умри от приступа, когда меня увидишь. Я эффектным вышел. — сказал Илья, и по комнате разнеслось клацанье челюстей.Алексей увидел его. Волосы встали дыбом. Рот открылся от удивления, зрачки расширились от страха. По спине током пробежался холодок. Сердце ёкнуло, рука машинально схватилась за грудь. Температура тела от адреналина поднялась, мышцы напряглись.— Ну да, давай, умирай от сердечного приступа. Я же ради этого пришел посмотреть, как ты откинешь копыта. Мне же совсем заняться нечем — сарказм Ильи пропитывал комнату черной смолой.«Не на что смотреть» — буркнул голос патологоанатома, выдавшего цинк. — «Не на что смотреть». Только вот на самом деле было на что. И от этого становилось тошно. Если бы он увидел его таким в гробу, смог бы он дальше жить, смог бы перенести увиденное? Не сошел бы с ума раньше времени, не сейчас, а тогда?Левая ступня Ильи смотрела в бок и по сути просто лежала. Из другой ноги в области бедра торчала белесая кость. Туловище разодранное с рваной кожей в множестве мест. Дыры в плоти, через них можно рассмотреть другую комнату. Рука отсутствовала, другая болталась на куске мяса. Шея в запекшейся крови, будто обтянутая темно-алым шарфом. Голова пробитая. Всё это пыталась прикрыть расхристанная военная форма.— Дрон почти в меня влетел, на пару сантиметров в сторону — и тогда бы ничего не осталось.— мертвец объяснялся, словно ему задали вопрос. — Так что считай, повезло. Не знаю, как бы ходила по свету нижняя часть туловища. А лицо… — Он сделал театральную паузу. — Меня же только через два дня забрали.Илья провел рукой по своему лицу. Очертил пальцем рот без кожи и губ. Ткнул в отсутствующий нос. Погладил место, где были уши. Оттянул кожу над вытекшим глазом.— Голодные крысы постарались, полакомились.Алексею не хватало сил, чтобы верить в происходящее. Мозг отказывался, пытался стереть увиденное. А оно снова и снова появлялось перед глазами. Мертвый сын пришел к отцу и спросила кроха, папа, папа, что такое хорошо, а что такое смерть? Папа, папа, что такое ужас, а что такое плохо?Глаза закатывались, мозг от ужаса пытался сорваться, уйти в нереальное, иллюзорное, где пасутся овечки и вечно зеленая трава. Туда, где нет мёртвых детей, там, где не переживают их родители. Там только покой и тишина. Все же заслужили покоя? Серое вещество сопротивлялось непостижимому и… Вечному? Где же реальность, а где абсурд? Вдруг из маминой ванной вылетает труп ребенка… Душа… Какая карикатурная фраза — душа ушла в пятки! Бредовее ее только сцена в этой комнате. Вот он! Отец смотрит на себя со стороны, ужасно запуганное существо, кажется, зовут Алексей, фамилия, походу, Соколов. Жалкий, бледный человечишка. А вот стоит изнасилованный снарядом труп. Чей труп? Правильно, его же сына.— Прекращай давай, батя. Это, конечно, забавно, но так не пойдет. Я пришел тебя спасти, а не добить. — слова, как спасательный круг, зацепились за разум Алексея.Мысль вернулась. Осознание реальности тоже. Надолго ли? Труп все так же стоял перед ним. Темные зубы его, покрытые грязью и запекшейся кровью, походили на оскал мертвеца.— Ну страшный я. Чего поделать. Таковы правила — каким ушел, таким пришел.— Это все… Реально? — слова вылетели изо рта Алексея, но звучали неестественно, будто принадлежали чужому голосу.— Более чем, я так же реален, как и ты. Есть нюансы, о них потом, впереди у нас вся ночь.— Вся ночь?.. Постой… Ты сказал, спасти меня, но от чего?— От ада, бать. От него самого. Ну знаешь же, есть рай — там все радуются и блаженно живут, есть ад — там все мучаются и горят. Так вот тебе светит второе. За что? А вот этого не знаю, нам пухлые книги с записями грехов людей не выдают. Я даже не уверен, что подобное есть.