Мы хотим жить

— Яночка, деточка, что случилось? — зашептала соседка, заглядывая в разгромленную квартиру. — Я слышала шум, крики… Милиция приезжала?

— Да, тетя Маша. Они забрали дедушку.

— О Господи! — соседка всплеснула руками. — За что?! Он же мухи не обидит! Такой хороший человек, всегда здоровается, всегда поможет…

— За то, что он Свидетель Иеговы, — жестко сказала Яна.

Тетя Маша побледнела и отшатнулась. В ее глазах мелькнул страх, тот самый страх, который система так усердно насаждала в обществе.

— Свидетель… Иеговы? — пролепетала она. — Но по телевизору говорили… что они сектанты… что они опасные…

— Мой дедушка опасный? — Яна посмотрела соседке прямо в глаза. — Тот самый дедушка, который вам кран чинил на прошлой неделе? Тот самый, который вам рассаду на дачу давал? Он опасный?

Тетя Маша отвела взгляд, она не знала, что ответить. В ее голове боролись два образа: образ доброго соседа Олега Викторовича и образ страшного «сектанта», навязанный пропагандой.

— Я… я не знаю, Яночка… Это все так страшно… — она попятилась к своей двери. — Ты держись, деточка… Если что нужно… обращайся…

Она быстро скрылась за своей дверью, щелкнув замками.

Яна горько усмехнулась. Вот она, сила пропаганды: люди готовы верить телевизору больше, чем собственным глазам, готовы отвернуться от соседа, которого знали много лет, только потому, что кто-то назвал его «сектантом».

«Преследования не ограничились нападками со стороны СМИ и насилием со стороны обычных граждан», — вспомнились строки из недавно прочитанной статьи. — «Вскоре после этого прибыли правоохранительные органы и арестовали родителей…»

Все шло по одному сценарию. Сначала информационная кампания, шельмование в прессе. Потом — изоляция от общества, когда соседи и коллеги начинают отворачиваться. И, наконец, силовой захват. Арест, тюрьма, суд.

И этот сценарий был написан не здесь, не в отделении полиции поблизости. Он был написан кем-то другим. Кем-то, кто сидел в высоких кабинетах и дергал за ниточки, кем-то, кто называл себя «экспертом по сектам».

Яна взяла сумку с конспектами. Сегодня она не пойдет в университет, у нее сегодня другой урок — урок выживания в мире, где закон стал инструментом репрессий, а правосудие — фарсом.

Она вышла из квартиры, кое-как приперев дверь. На лестничной площадке было тихо, только где-то внизу, на первом этаже, хлопнула дверь подъезда.

Яна спустилась по лестнице, вышла на улицу и вдохнула холодный утренний воздух. Город жил своей обычной жизнью. Люди спешили на работу, машины сигналили, дворник мел тротуар. Никто не знал или не хотел знать о том, что произошло сегодня утром в одной из квартир московского дома.

Но Яна знала. И она сделает все, чтобы об этом узнали другие.

Глава 3. Глухая стена

Двери районного отделения внутренних дел были тяжелыми, обитыми выцветшим дерматином. Возле них всегда толпились люди; кто-то курил, кто-то нервно перебирал бумаги. Яна потянула на себя тугую ручку. Внутри ее встретил тусклый свет люминесцентных ламп, гудящих, как рассерженные шмели.

Узкий коридор упирался в стеклянную перегородку дежурной части. Стекло было мутным, покрытым сеткой мелких царапин и пятнами от пальцев. За ним сидел грузный сержант, лениво листая журнал. Телефон на его столе разрывался, но он не обращал на него ни малейшего внимания.

— Здравствуйте, — Яна приблизилась к маленькому круглому окошку в стекле. Ее голос прозвучал глухо, почти потерявшись в гуле голосов других просителей.

Сержант медленно поднял глаза, не отрываясь от журнала.

— Чего надо?

— Мне нужно узнать о судьбе моего дедушки. Его забрали сегодня утром. Олег Викторович…

— Фамилия? — перебил сержант, пододвигая к себе потрепанную тетрадь.

Яна назвала фамилию. Сержант долго водил толстым пальцем по строчкам, шевеля губами.

— Нет такого, — буркнул он, отодвигая тетрадь.

— Как нет? — Яна почувствовала, как внутри все сжалось. — За ним приехал спецназ — люди в черной форме — сказали, что он обвиняется в антигосударственной деятельности.

Сержант усмехнулся, продемонстрировав желтые от табака зубы.

— Спецназ, говоришь? Антигосударственная деятельность? Девушка, ты кино насмотрелась? У нас тут хулиганы, пьяницы, да мелкие воришки. За такими, как твой дед, другие конторы ездят.

— Какие конторы? Куда мне обратиться?

— А я почем знаю? — сержант снова уткнулся в журнал. — Иди в Следственный комитет, в ФСБ… Куда хочешь иди, у нас его нет. Следующий!

К окошку протиснулась пожилая женщина с заплаканным лицом, оттесняя Яну.

— Сынка моего… — начала она всхлипывая.

Яна отошла от перегородки. Воздух в коридоре казался спертым, тяжелым, люди вокруг суетились, кричали, плакали. Она вышла на улицу. Холодный ветер ударил в лицо, заставив поежиться. Нужно было действовать, нужно было искать.

Следующей остановкой был Следственный комитет. Огромное серое здание с колоннами подавляло своим величием. Внутри было тихо, почти стерильно. Никаких толп, никаких криков, только строгие люди в костюмах, снующие по длинным коридорам.

В приемной сидел молодой лейтенант. Он был вежлив, но эта вежливость была холодной, отстраненной.

— Здравствуйте. Я ищу своего дедушку…

Яна снова рассказала свою историю. Лейтенант внимательно выслушал, сделав несколько пометок в блокноте.

— Подождите минуту, — сказал он и скрылся за дверью.

Минута растянулась на десять. Яна сидела на жестком стуле, глядя на пустую стену. В голове крутились обрывки мыслей, страхи, сомнения. А вдруг они его уже… Нет, об этом нельзя думать.

Лейтенант вернулся, его лицо было непроницаемым.

— Вашего дедушки здесь нет, — сказал он ровным голосом.

— Но где же он? Вы должны знать! Вы же Следственный комитет!

— Девушка, я вам сказал: его здесь нет. И никакой информации о нем у нас тоже нет.

— Но это же незаконно! Вы не имеете права скрывать информацию!

Лейтенант слегка прищурился.

— Вы студентка юридического, да? — спросил он с легкой иронией. — Похвально. Но вы должны понимать, что есть дела… скажем так, особого характера. Если ваш дед обвиняется в антигосударственной деятельности, то информация о нем засекречена. Вы ничего не добьетесь, пока не будет официального постановления.

— Засекречена? — Яна почувствовала, как земля уходит из-под ног. — Но он же просто пожилой человек! Он читал Библию!

— Я вам все сказал, — лейтенант отвернулся к своему компьютеру. — До свидания.

Яна вышла из здания Следственного комитета. Голова гудела. Бюрократическая стена, с которой она столкнулась, казалась непробиваемой. Они прятали дедушку, как какую-то государственную тайну.

Она поехала в университет. На кафедре уголовного права было пусто. Преподаватель, пожилой профессор с седой бородкой, сидел за столом, проверяя курсовые работы.

— Яна? Что случилось? — спросил он, увидев ее бледное лицо.

Она рассказала ему все — об утреннем обыске, о спецназе, о бесплодных поисках. Профессор слушал молча, хмуря брови.

— Плохо дело, — сказал он, когда она закончила. — Если за ним приехали с такой помпой, значит, дело серьезное. И то, что тебе ничего не говорят, это только подтверждает.

— Что мне делать? — голос Яны дрогнул. — Я не могу просто сидеть и ждать.

— Писать запросы, — профессор пододвинул к себе лист бумаги. — Официальные адвокатские запросы. Во все инстанции — полицию, прокуратуру, ФСИН, ФСБ. Требовать информацию на основании закона. Они обязаны ответить!

— Но они же могут просто отписаться…

— Могут, — кивнул профессор. — И, скорее всего, так и сделают. Но это оставит документальный след. Если дело дойдет до суда, эти отписки будут доказательством того, что тебе препятствовали в получении информации.

Они просидели на кафедре до позднего вечера. Профессор диктовал формулировки, Яна печатала на стареньком компьютере. Запросы получались сухими, полными юридических терминов, но за каждым словом стояла отчаянная надежда.

— Вот, — профессор протянул ей стопку распечатанных листов. — Завтра с утра отправляй заказными письмами с уведомлением о вручении. И запасись терпением — это будет долгий процесс.

Яна поблагодарила его и вышла из университета. На улице уже стемнело. Город зажегся огнями, превратившись в море света и шума. Но сейчас Яне этот город казался чужим, враждебным.

Она вернулась в пустую квартиру, и тревожные мысли о дедушке хлынули на нее с новой силой. Где он сейчас? Что с ним делают?

Почему система так жестока к тем, кто просто верит иначе? Почему она клеймит их «сектантами», «экстремистами»?

Яна села на диван, обхватив колени руками. В квартире было непривычно тихо, только тиканье часов на кухне отсчитывало время. Время, которое работало против дедушки.

Дни слились в одну бесконечную череду: почтамт, квитанции об отправке писем, ожидание ответов. Яна ходила на лекции, но не слышала преподавателей — ее мысли были далеко. Она представляла себе дедушку в холодной камере, среди чужих, жестоких людей.

Ответы начали приходить через неделю — сухие формальные отписки. «Ваше обращение рассмотрено… Оснований для предоставления информации не найдено… Дело находится в стадии предварительного следствия…».

Ни слова о том, где он. Ни слова о том, в чем конкретно его обвиняют.

Стена равнодушия оказалась прочнее, чем она думала. Бюрократическая машина работала безупречно, перемалывая человеческие судьбы и не оставляя следов.

Яна снова пошла в Следственный комитет. Тот же лейтенант в приемной, тот же холодный взгляд.

— Я получила ваши ответы, — Яна положила стопку писем на стол. — Это отписки, вы нарушаете закон.

Лейтенант даже не взглянул на письма.

— Девушка, я вам уже говорил: дело засекречено. У нас нет полномочий предоставлять вам информацию.

— А у кого есть?! — Не стоит повышать голос, — лейтенант поморщился. — Идите к адвокату, пусть он пишет ходатайства.

— Я сама будущий адвокат! И я знаю, что вы обязаны…

— Охрана! — лейтенант нажал кнопку на столе. — Выведите гражданку.

Два дюжих охранника в черной форме выросли за спиной Яны. Они взяли ее под руки и вывели из здания.

Она стояла на улице, глотая слезы бессилия. Что еще она может сделать? Как пробить эту глухую стену?

Вечером она снова сидела в пустой квартире. Тишина давила на уши. Она взяла в руки Библию дедушки, ту самую, которую силовики не забрали и бросили на пол. Страницы были помяты, обложка надорвана.

Она открыла ее наугад. Взгляд упал на подчеркнутые строки: «Не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить; а бойтесь более Того, Кто может и душу и тело погубить в геенне».

Дедушка не боялся, он верил.

Резкий телефонный звонок разорвал вечернюю тишину. Яна вздрогнула, затем быстро подошла к аппарату и сняла трубку.

— Алло?

— Яна? — голос в трубке был механическим, отрешенным.

— Да, это я.

— Вас беспокоят из следственного изолятора номер…

Яна не услышала номер. Сердце пропустило удар и забилось в бешеном ритме.

— Что с дедушкой? — выдохнула она. — Где он?

— Олег Викторович… — голос на мгновение запнулся, словно сверяясь с бумажкой. — Он скончался сегодня утром.

Слова повисли в воздухе, тяжелые, как свинцовые гири. Скончался.

— Как… скончался? — прошептала Яна. — Что вы такое говорите?

— Острая сердечная недостаточность, — ровным тоном продолжил голос. — Естественные причины. Тело находится в морге при изоляторе. Вам нужно приехать завтра утром с документами для оформления…

Яна не дослушала. Трубка выпала из рук, повиснув на проводе. Короткие гудки отбивали ритм в пустой квартире.

Естественные причины… Сердечная недостаточность…

Ложь! Наглая, бесстыдная ложь! Дедушка никогда не жаловался на сердце. Они убили его. Убили там, в холодной камере, за закрытыми дверями, а теперь пытаются скрыть это за казенными формулировками.

Яна опустилась на пол, закрыв лицо руками. Слезы хлынули из глаз, обжигая щеки. Боль, острая, невыносимая боль пронзила грудь. Она осталась одна. Совсем одна в этом огромном жестоком мире, где система может раздавить человека, как букашку, и никто даже не заметит.

Они будут скрывать, писать фальшивые справки, лгать в глаза. Будут делать все, чтобы правда никогда не всплыла наружу. Но она так легко не сдастся. Она не позволит им уйти от ответственности — найдет тех, кто отдал приказ, кто пытал его, кто написал эту фальшивую справку. Она разорвет эту паутину лжи, пробьет эту глухую стену.

Она поднялась с пола, подошла к столу и включила компьютер. Впереди ждала долгая бессонная ночь, которая может изменить ее жизнь навсегда. Ночь, когда студентка юридического факультета превратится в следователя, который ищет правду в мире, где ее скрывают за семью замками.

Она открыла поисковик. Пальцы зависли над клавиатурой… С чего начать? Где искать тех, кто стоит за этой вакханалией? Вспомнились слова профессора: «Если за ним приехали с такой помпой, значит, дело серьезное». Дело об экстремизме, о сектах. Кто-то должен был дать экспертное заключение, должен был назвать дедушку «сектантом».

Яна ввела в строку поиска: «экспертиза по делам Свидетелей Иеговы». На экране появились десятки ссылок: статьи, интервью, судебные решения. Она кликнула на первую попавшуюся.

«…на основании заключения экспертного совета при Министерстве юстиции РФ…».

Кто входит в этот совет? Кто эти эксперты? Яна начала методично просматривать списки — фамилии, должности, звания. И вдруг она увидела ее — фамилию, которую уже слышала, фамилию, которая мелькала в статьях об «опасных сектах». Дворкин Александр Леонидович, профессор, сектовед.

Она сохранила статью и открыла следующую. Глухая стена дала трещину — маленькую, едва заметную. Но этого было достаточно, чтобы начать действовать.

За окном занимался рассвет нового дня. Она посмотрела на фотографию родителей: они улыбались ей сквозь паутину трещин на стекле.

— Я не сдамся, — прошептала Яна. — Обещаю.

Она выключила компьютер и пошла собираться. Впереди ждал морг — встреча со смертью, которая, как ни странно, могла стать началом новой жизни. Жизни, посвященной поиску справедливости.

Она надела черную куртку, взяла сумку с документами и вышла из квартиры. Шаги по гулкой лестнице звучали ритмично и твердо. Юрфак научил ее многому. Но главный урок ей преподала жизнь только сейчас: правда — это не просто слово из шести букв. Это оружие, и она научится им пользоваться. Она не остановится ни перед чем, чтобы эта правда стала известна всем.

Она вышла на улицу. Город просыпался. Люди спешили по своим делам, не замечая одинокую фигуру девушки, идущей навстречу своей судьбе, которую она выбрала сама. Пути назад не было. Только вперед — к правде, справедливости, к возмездию.

Глава 4. Точка отсчета

Огромные окна читального зала библиотеки юридического факультета, выходящие на внутренний двор, пропускали тусклый осенний свет, который ложился серыми квадратами на длинные дубовые столы. На одном из таких столов, в самом дальнем углу, высилась стопка распечаток. Законы, постановления Пленумов Верховного Суда, копии приговоров — бумажные баррикады, за которыми Яна пыталась найти логику в происходящем.

Тишину нарушал лишь сухой шелест переворачиваемых страниц да редкое покашливание пожилого аспиранта за соседним столом. Карандаш в руке Яны оставлял жирные черные линии под длинными витиеватыми абзацами канцелярского текста.

«Федеральный закон от 6 июля 2016 г. № 374-ФЗ…» — так называемый «Закон Яровой» — пакет антитеррористических поправок, который преподносился обществу как щит от радикалов с бомбами. Яна вчитывалась в формулировки, касающиеся миссионерской деятельности: запрет на проповедь вне культовых зданий, запрет на распространение литературы.

Слова игуменьи Ксении Чернеги, начальника юридического отдела Московской Патриархии, найденные в одном из интервью того времени, были выписаны в блокнот красной ручкой: «Закон будет применяться в отношении нетрадиционных религиозных объединений».

Не против террористов, готовящих взрывы, а против тех, кто верит «нетрадиционно».

Сравнение дат не оставляло сомнений. Принятие закона в 2016 году стало спусковым крючком, а уже в 2017 году Свидетелей Иеговы признали экстремистской организацией. Государственная машина, получив удобный инструмент, начала методично перемалывать людей.

Но кто вложил этот инструмент ей в руки? Кто убедил депутатов и сенаторов, что бабушки с Библиями опаснее вооруженных боевиков?

Мерцание экрана ноутбука отражалось в уставших глазах. Яна открыла базу данных судебных решений. В строке поиска написала: «Свидетели Иеговы», «экстремизм», «экспертиза». Система выдала десятки результатов. Приговоры из разных регионов, написанные словно под копирку. И везде, в каждом деле, фигурировали экспертные заключения — именно они ложились в основу обвинения. Следователю не нужно было доказывать, что человек совершил теракт, достаточно было приложить справку от «эксперта», утверждающую, что его вера деструктивна.

Пальцы быстро забегали по клавиатуре, открывая тексты приговоров. Томск, Новосибирск, Москва, Крым… Внимание привлекло дело из Сибири. В тексте приговора цитировалось заключение религиоведческой экспертизы. Яна обратила внимание на фамилии экспертов: Заев, Степаненко.

Она скопировала фамилию Степаненко в поисковик. Ссылка привела на форум православных миссионеров. Текст сообщения, датированного 2011 годом, заставил ее замереть.

«Для примера, в 2011 году мною, совершенно «неправильным» и «малообразованным» миссионером (да ещё и коновалом!) написано почти 170 статей, новостных сообщений… организован приезд профессора Александра Дворкина, создан специальный раздел, посвящённый суду над «Бхагавад-гитой как она есть».

Степаненко хвастался своей активностью в информационном поле и связями с Дворкиным. Тем самым Дворкиным, чье имя уже всплывало в ее первоначальных поисках.

Яна открыла новую вкладку, вбила: «Олег Заев, экспертиза, секты».

Результат оказался еще более красноречивым. В одной из статей подробно описывалась схема работы этого «эксперта».

«Он обращается с запросом в центр, а ему советуют: идите туда, где эти “сектанты” арендуют помещение, и заявите, что “у вас арендует секта”. Муж идёт, а ему отвечают: “Откуда вы знаете, что это секта? Это официальная организация…”. Муж возвращается в Центр по сектантству и говорит, что ему требуют справку… Центр сочиняет за ночь бумагу: “В ответ на ваш запрос сообщаем, что такая-то организация ‘признана многими религиоведами тоталитарной сектой’. Прилагаем подтверждающий документ к письму”».

А в качестве подтверждающего документа прикладывались не научные исследования, а «Итоговые документы международной конференции “Тоталитарные секты и демократическое государство” Новосибирск-2004».

Конференции. Не научные труды, не решения судов — а резолюции собраний борцов с сектами. И эти бумажки становились основанием для уголовных дел.

В центре этой паутины, судя по всему, находился один человек — Александр Дворкин.

Яна открыла чистую страницу в блокноте. В самом центре обвела в кружок его фамилию, от нее провела стрелки к фамилиям Заева и Степаненко, затем — к «Закону Яровой».

Поисковик выдал ссылку на сайт организации РАЦИРС — Российская ассоциация центров изучения религий и сект. Президент — Александр Дворкин, вице-президент — протоиерей Александр Новопашин.

Сайт выглядел устаревшим, с аляповатым дизайном из нулевых, но контент обновлялся регулярно: статьи, новости, предупреждения об «опасности». Язык публикаций был агрессивным, безапелляционным: никакой научной дискуссии — только клеймение и призывы к запретам.

На странице с историей организации значилось, что РАЦИРС была создана в 2006 году на базе Центра религиоведческих исследований имени священномученика Иринея Лионского, основанного Дворкиным еще в 1993 году.

Двадцать лет… Двадцать лет этот человек методично выстраивал систему.

Яна нашла статью адвоката, доктора юридических наук Анатолия Пчелинцева. Его оценка деятельности Дворкина была резкой:

«Но у нас сегодня сложилась такая практика, что все стали “сектантами”. Дворкин даже выделяет группу коммерческих сект: те, кто занимается так называемым сетевым маркетингом, это тоже сектанты. Целительские организации, народные целители — всё это сектантство. С моей точки зрения, по тем критериям сектантства, которые он выделяет, вот его группа — это типичная секта, причём тоталитарная».

Тоталитарная секта, борющаяся с сектами — парадокс, который объяснял многое.

Рядом с цитатой Пчелинцева Яна выписала слова юриста Инны Загребиной:

«Борцы с “сектами” в своей “религиозной войне” не гнушаются умышленной, спланированной подтасовкой материалов, искажением фактов и массово тиражируют в общество ксенофобию и религиозную нетерпимость».

Фабрикация экспертиз, разжигание ненависти, лоббирование репрессивных законов.

В блокноте появлялась схема. РАЦИРС — в центре. От нее стрелки расходились к экспертным советам, средствам массовой информации, силовым структурам.

В статье «Скрытые идеологи и реальные бенефициары закона Яровой» этот механизм описывался предельно четко:

«Многолетняя деятельность главы Российской ассоциации центров изучения религий и сект Александра Дворкина была направлена именно на достижение подобных законодательных ограничений. Его выступления, публикации и участие в экспертных структурах последовательно продвигали идею ужесточения контроля над “нетрадиционными” религиозными движениями и ограничения их миссионерской деятельности».

Он не просто писал статьи, он читал лекции.

Поисковый запрос «Дворкин лекции МВД ФСБ» выдал десятки ссылок на региональные новости прошлых лет. «Профессор Дворкин выступил перед сотрудниками полиции…», «Семинар по противодействию экстремизму с участием А. Дворкина прошел в Управлении ФСБ…».

Они сами приглашали его, сидели в залах и слушали, как он рассказывает им, кого нужно считать врагом.

В одной из публикаций приводилась цитата бывшего сотрудника, присутствовавшего на таких мероприятиях:

«Например, на той самой конференции, когда у нас была небольшая дискуссия с Александром Леонидовичем, Алексей тоже выступал. Он говорил, что вот у нас на территории есть такая-то община… есть такая-то община, город такой-то, дом такой-то, квартира такая-то, балкон такой-то, на балконе висит то-то…»

Они собирали картотеку, следили за людьми, записывали адреса. Дедушка Олег тоже был в этой картотеке.

Карандаш с хрустом сломался, оставив на бумаге глубокую царапину. Яна отбросила обломок, дыхание перехватило от ярости. Она вспомнила утренний обыск, лицо командира спецназа, его презрительную ухмылку. «Твой дед обвиняется в организации деятельности экстремистской организации… Эти сектанты хуже бандитов. Бандита хоть видно, а эти в души лезут».

Он говорил не своими словами. Он повторял то, что услышал на лекции Дворкина. Он был всего лишь исполнителем, винтиком в машине, которую завел и направил «скромный профессор сектоведения».

В статье «Как Дворкин Путина развёл» этот процесс описывался как целенаправленное внедрение идеологии:

«2010–2011 годы — это время, когда репрессивный карательный аппарат в России поступил под контроль и управление Александра Дворкина и перенял его идеологию. Помимо тесного сотрудничества с Центром по борьбе с экстремизмом, тоталитарная секта РАЦИРС весь период своего существования — с начала 90–х — активно внедряла свою идеологию среди сотрудников ФСБ и других служб».

Они не просто читали лекции, они вербовали силовиков в свою «секту», убеждали их, что борьба с инакомыслящими — это защита государства. И силовики, привыкшие искать врагов, с радостью принимали эту цель.

Яна открыла книгу Дворкина «Сектоведение». Цитата, приведенная в одном из расследований, поражала своей циничностью. Дворкин описывал методы «тоталитарных сект», но, по сути, давал инструкцию своим последователям:

«Так как все тоталитарные секты считают, что цель оправдывает средства, то все они ставят собственные интересы выше закона… они не остановятся перед тем, чтобы солгать, украсть, ввести человека в заблуждение, прибегнуть к контролированию сознания своих собратьев или, в конце концов, оклеветать должностных лиц… По существу, мы имеем дело с мафиозными структурами, скованными железной дисциплиной и беспрекословным повиновением своему руководству».

Это было зеркальное отражение. РАЦИРС приписывала своим жертвам те методы, которые использовала сама: ложь, клевета, фабрикация дел, железная дисциплина внутри ассоциации.

Схема в блокноте обрастала новыми связями. От РАЦИРС стрелки тянулись к Русской Православной Церкви.

В статье «Расцвет секты Дворкина» упоминалось, что еще в 1993 году Московская патриархия начала лоббировать ограничения для конкурентов на «религиозном рынке».