Ключи к чужим жизням
- -
- 100%
- +
– Я мать навещал, – пояснил мне тогда Князь. – Она проживает на прежнем месте.
Я понимающе кивнул ему, хотя, признаться, уже не мог вспомнить его матушку. Она была не из тех родительниц, которые из-за каждого пустяка бегали в школу.
В этот момент из дома вышла моя жена. Небрежно кивнув мне, она села за руль и скользнула мимо нас на своем аккуратном «Nissan Sanny».
– Это кто? – несколько изумленно спросил он.
– Моя супруга, – нехотя признался я.
Он перевел свой удивленный взгляд на мою видавшие виды трудягу «семерочку».
– Что смотришь? – сказал я тогда резковато, с досадой в голосе. – Она адвокат, а я никто.
– Так ты же в милиции работал?
– Был неплохим следаком, – с гордостью подтвердил я. – Но ушел. Долго рассказывать, как и зачем я это сделал. Думал, смогу хорошо заработать в новых экономических условиях. Извернулся, сумел уволиться из органов якобы по болезни. Открыл с приятелем на пару кооператив. Брались за одно, другое, третье. Понял, что нет у меня коммерческой сметки. Теперь перед тобой временно безработный. Вторую неделю я занимаюсь извозом.
– Все, что ни делается – к лучшему, поверь мне, – попытался приободрить меня приятель.
– Хорошая поговорочка! – горько усмехнулся я. – Так и хочется поверить! Но не получается.
Князь хлопнул меня по плечу и весело сказал:
– Значит, ты свободен? Тогда я делаю тебе заманчивое предложение. Поработай частным детективом. Я хорошо тебе заплачу. Пойдем, присядем. Потолкуем.
Мы сели на лавочку под высоким старым тополем. Он достал фотографию молодой женщины. Светлые льняные волосы на прямой пробор. Чуть раскосые миндалевидные глаза с поволокой. Чувственные губы, тонкий прямой нос. Неясная, смазанная, как бы вне фокуса, улыбка. Все в её облике было просто, естественно, но, вместе с тем, утонченно. Округлый, женственный овал молодого лица притягивал сам по себе. Хотелось всмотреться, разглядеть нюансы. Приметил еще высокие скулы. И больше ничего особенного.
– Красивая, – сказал я ему. – Кто она?
– Я не буду тебе ничего пояснять. Мои уточнения могут носить субъективный характер и смазать всю истинную картину. Ты ведь хороший следователь, Саша, – уважительно сказал мой бывший школьный товарищ. – Не скромничай, я слышал отзывы достойных людей. Я лишь назову тебе её адрес, а ты сам узнай как можно больше о ней. Меня интересует абсолютно всё. Собирай для меня всякую информацию, а уж я её просею сам. Ты, конечно, в праве отказаться, но прежде подумай. Как знать, может, частный сыск придется тебе по душе? Ведь теперь и это возможно. Говорят, бывших сыщиков не бывает. Сыщик – всегда сыщик, даже если он временно занимается чем-то другим. Верно?
Я согласился. На тот момент у меня не было других перспектив, а долги уже водились.
* * *
Я положил фотографию Светланы перед собой на столе. Ну, что, красавица, познакомимся поближе? Я ведь ещё не знаю, какой у этой блондинки нрав, но мне нужно как-то суметь с ней поладить. Я уже работал для неё водилой-частником, теперь попытаюсь явиться мастером на все руки. А это ведь обслуга. Ну, что ж, посмотрим, какова она с обслугой – заносчива или приветлива. «За наше предстоящее близкое знакомство!» – мысленно провозгласил я тост и пригубил еще рюмочку. Третью.
Неожиданно на пороге кухни ночным видением бесшумно возникла моя жена Ирина. В своих мягких тапочках-ботиках Ирина передвигается по дому совсем неслышно. С полминуты мы ощупывали друг друга взглядами. Её колючий взор шарил по моему усталому лицу, а я бегло окинул всю её небольшую фигурку с головы до ног и насилу сдержался от смеха. Жена в этот ночной час выглядела сногсшибательно. На ней было нечто среднее между бальным платьем и пеньюаром. Одеяние ниспадало донизу, а из-под воланов на подоле выглядывали те самые забавные тапочки, больше похожие на мягкие игрушки, чем на обувь взрослой женщины. Я смотрел и не понимал, зачем столько кружев, тесьмы и прочей галантереи женщине под одеялом. По мне так лучше спала бы вовсе оголенной. Может, наши отношения наладились бы сами собой. Но Ирина, очевидно, так не считала. Наши мнения в последнее время частенько не совпадали.
– Ты собрался всю ночь здесь сидеть?! – скороговоркой выпалила жена. Когда Ирина нервничает, она частит, но слова успевает произносить четко, разборчиво. Это у неё профессиональное качество.
– А что, не спится без меня? – нарочито медленно, с расстановкой, чуть фривольно уточнил я. – Неужели неуютно? Холодно? Одиноко? Хочется ласки?
– Вот ещё! – с деланным презрением фыркнула Ирина и подошла к столу ближе. – Хорош! Балдеешь от красотки на карточке и попиваешь водку! Кто эта дамочка?
– Подвозил одного паренька, а он обронил, – спокойно соврал я жене. Я был пока не готов рассказать ей всю правду.
– Ну-ну, – недоверчиво ввернула супруга.
Ирина пригляделась внимательней к снимку. Я видел её борьбу с самой собой. Ей очень хотелось что-то ещё остроумно съязвить на мой счет, но Светлана так человеколюбиво и миротворчески улыбалась, что моя Ирина невольно сдержалась и даже как будто немного смягчилась. Мне показалось, что между нами наметилось зыбкое перемирие, и попытался приобнять жену за талию. Ирина все же дернулась в сторону от меня. Воланы и глупые бантики вздорно и забавно колыхнулись вместе со своей хозяйкой. Розовое видение повернулось ко мне спиной, намереваясь бесшумно исчезнуть. Я не стал препятствовать. Сварливость женщину не красит. Пусть сама справляется со своим дурным характером.
По моему мнению, жены бывают хранительницы и воительницы. Мне долго казалось, что моя вторая половина относится именно к первому благочестивому типу спутниц жизни. Но в последнее время в её повадках наметилась неприятная направленность в другую, противную мне сторону. Моя жена вела несколько сложных бракоразводных процессов, и, похоже, чужие дрязги повлияли на неё не лучшим образом. Может, ей сдавалось, что упреками и недовольством она меня совершенствует, обтесывает под требуемый ей стандарт, подталкивает на верный путь, но, увы, эффект достигался плачевный.
Когда-то, в ранней студенческой молодости, Ирина была от меня без ума. Я поступил на юридический факультет после армии, а она пришла прямо со школьной скамьи. Мне льстила трогательная, пылкая влюбленность юной комсомолки и отличницы. Я тогда нравился многим, даже старшим, искушенным девушкам, и ласково играл с ней, вчерашней школьницей, как кот с мышкой, хотя для себя уже решил, что женюсь на восторженной, чистой моей Ирине. Я вообще по жизни достаточно рано ощутил, что нравлюсь противоположному полу. Без ложной скромности – я удался внешностью, но только не вышел ростом. Я невысок, я даже чуть ниже среднего для современного мужчины. Оттого на длинноногих красоток я взираю с потаенной грустью. У каждого есть свой пунктик. Признаться, иногда, так же закрывшись на кухне, я смотрю по коммерческому телевизионному каналу показы модных коллекций. По подиуму соблазнительно вышагивают рослые манекенщицы в откровенных одеяниях, и моя голова идет кругом. В своих грезах я не раз обладал этими длинноногими дивами. Я представлял себя даже с двумя-тремя сразу. В моих плотских мечтах они нежно обвивали меня изящными конечностями, как гибкие лианы, а я вольно целовал их, но в реальной жизни ни разу не решался подойти к подобным женщинам. Я опасался насмешки. А теперь жизнь столкнула меня со Светланой, и это обстоятельство вызывало во мне некоторое волнение. Она была так похожа на девушку из моих фантазий – страстную в видениях и недоступную в реальности. Мой контингент – невысокие прелестницы, миниатюрные пташки. Чуть подросшие, повзрослевшие дюймовочки. У них мне почти всегда удавалось вызвать чувственный ответный посыл. Биопоток вожделения.
Правда, с недавних пор и на этом фронте наметились огорчительные перемены. Наши бабы взбесились в условиях многоукладной рыночной экономики. У них будто эрогенные зоны сместились, съехали набекрень. Душа и родство тел остались на втором плане. На первом – деньги. Им вдруг понравилось держать в руках тугие, бледно-зеленые пачки заморских денежных знаков и вдыхать их особый запах. Запах роскоши. Все хотят отдаться дороже, все хотят богатеньких толстосумов. Любой лысый пузан с тугим кошельком им желаннее нормального мужика. А браки с иностранцами просто вошли в моду. Нынешние безумные амазонки хомутают их безоглядно и несутся вскачь к иным берегам. Почему амазонки? Потому что им порой даже безразлично, если будущий муж – импотент. Для размножения они подыщут себе другого. Или прикупят порцию качественной спермы в специальном банке. На деньги мужа. Такие времена.
В ту ночь я всё же добрался до нашего широкого супружеского ложа. Мне, разгоряченному алкоголем и воспоминаниями, вдруг нестерпимо захотелось близости. Я сильно обхватил жену сзади и властно привлек её к себе. Она встрепенулась, попыталась воспротивиться, но сделала это слабо, неубедительно. Тогда я решительно поднял подол её длинного одеяния, и смело пошарил рукой. К моему удовольствию, под ним ничего не было. Дальше я стал действовать решительно, но бережно. Я осадил свою грубость и выпустил на волю глубоко запрятанную нежность. Я знал маленькие чувственные точечки своей жены.
Ирина молчала, лишь задышала чаще, порывистей. Мои руки уже привычно гуляли по всему её телу, расслабляя его, даря ему освобождение от вздорной зажатости и спеси. Ночью все кошки серы. Ночью все адвокатессы должны быть просто женщинами с двумя грудями и прочими известными прелестями.
Мне удалось стянуть с неё розовый балахон. Без него она оказалась ещё более беззащитной и податливой. Все сразу пошло на лад само собой, как я и предполагал. Вскоре Ирина уже старательно двигалась со мной в такт, стремясь к звенящей вершине нашего плотского единения. В самый пик, в самый экстремальный момент нашего спонтанного соития, когда все земное стало неважным, когда телесная радость растекалась внутри упругими волнами, она простонала:
– Почему ты стал следователем?!
При этом она легонько колотила меня по спине своими маленькими кулачками, а я изливался в неё, освобождаясь от неимоверного внутреннего напряжения.
Я не ответил жене. Пусть сама распутывает свой тугой клубок противоречий. Ведь она делает это для своих клиентов, выводит их из лабиринтов юридической казуистики. И ничего, многие вполне здравствуют и процветают, оплатив её услуги.
Я отпустил Ирину и осторожно перевернулся на спину. Почему я стал следователем? Неужели не ясно, что каждый человек от рождения наделяется каким-то призванием, но нет никакой гарантии, что у него будет возможность получать за свой труд достойные деньги. Жизнь сложна и многозначна. Годы несутся вскачь, повергая ниц одних и вознося других, а потом вдруг резко всё разворачивается наоборот. Как в песне: «… И часто паденьем становится взлет, и видел я, как становится взлетом паденье». Ведь почему-то ребята из «Машины времени» озвучили это.
Эпоха непостижимых перемен накрыла нас всех мощной волной. Мы барахтаемся, пытаясь выбраться на твердь. Всякий человек начинает метаться и ломать сам себя ради призрачного достатка. Вот и я побрел не в свои палестины. Но ведь кто-то все же должен делать то, что необходимо обществу в широком смысле!
Я чувствовал, что меня заносило в размышлениях. Уже нещадно морил сон, но разум упрямо стремился довершить начатое. Мысли путались. Они расплывались, словно акварельные краски на рыхлой, влажной бумаге. Все постепенно стало незначительным и не таким тягостным. Беспокойно, не сразу, но все же я крепко уснул в ту октябрьскую ночь с воскресенья на понедельник.
ГЛАВА 3
Марьяна
На маленькой кухне двухкомнатной «хрущобной» квартирки было очень тесно. Тут старая, обшарпанная мебель натужно доживала свой век, едва уже вмещая внутрь себя многообразную, необходимую людям утварь, но все же старательно служа владельцам. Ароматы готовящейся пищи толкались, смешивались, образуя какофонию съестных запахов. На конфорках газовой плиты соседствовали кастрюли с супом и тушеным мясом. На их эмалированных боках тоже остались безжалостные отметины бессменной службы – нагары, отбитое покрытие. В духовке румянились аккуратные пирожки с капустой. На столе развалились намытые овощи – заготовки для салата. Готовилось много, сытно, словно ожидался языческий праздник чревоугодия. Колдовала всем прекрасная белокудрая нимфа. Женственно двигаясь в двух кубометрах свободного пространства и страдая от неизбежной духоты, она творила своё привычное дело. Мелкие завитки её волос курчавились еще больше от потной влаги и весело подпрыгивали в такт движениям своей хозяйки. Её звали Марьяна.
Каждый воскресный день Марьяна старалась наготовить впрок, чтоб в начале рабочей недели, вернувшись вечером, было чем быстро накормить семью. А ещё ей всегда хотелось выделить выходной день из монотонной череды будней особенным, грамотным обедом.
На кухню вплыла мать Марьяны, Жанна Ивановна. Она материализовалась у дочери за спиной. Именно спиной Марьяна ощутила, что на кухонке стало немного жарче и теснее. Жанна Ивановна томно промурлыкала, растягивая слова:
– Марьяшенька, а скоро ням-ням? Сержик хочет кушать!
Эти, в общем-то, детские слова звучали нелепо из уст отцветающей женщины, да и сообщение про Сержика отдавало бесцеремонностью, но такое уж обыкновение имела Жанна Ивановна. Марьяна невольно подумала про себя, что мать могла бы и помочь ей, хотя бы ради своего вечно голодного Сержика. Эта мысль дежурно возникала в голове Марьяны. Она даже несколько раз пыталась её озвучивать, но словесные призывы Марьяны зависали в безответной тишине, никому не интересные. Все члены этой странноватой, разношерстной, недружной, но мирной семьи с удивительным коллективным упорством избегали кухонных тягот. Пожалуй, все были едины именно в привычке вкусно и обильно питаться, не обременяя себя при этом хлопотами по хозяйству.
– Сержик читал, читал и заснул, – дополнительно сообщила Жанна Ивановна своим фирменным мурлыкающим тоном. – А теперь он проснулся и хочет ням-ням!
Марьяне очень хотелось желчно заметить, что Сержика легче убить, чем прокормить, но все же она привычно сдержалась и не стала дерзить Жанне Ивановне. Ей было по-женски немного жаль свою мать. Она мягким голосом, несколько схожим с материнским, ответила нараспев:
– Нет, мамик, ещё подождите полчасика, я вас позову. А если тебе незатруднительно, то можешь порезать салат.
Жанна Ивановна молча повертелась несколько минут, рассеянно пожевала веточку укропа и плавно удалилась в свой мирок. Мать и дочь, существуя в смежных комнатах под одной крышей, проживали разные эмоциональные жизни. Мать пребывала в состоянии пылкой, ослепляющей влюбленности, а дочь на все события смотрела вполне трезво. Объектом страсти немолодой женщины был некий Сергей Николаевич Кулик. Их неожиданный брак многие считали мезальянсом и пророчили скорый финал отношений. Казалось, в наличии все обстоятельства для такого развития сюжета. Сержик был недурен внешне и моложе жены ровно на пятнадцать лет. В свое время он закончил с отличием геологический факультет МГУ и ныне занимался некоторый научной деятельностью вкупе с руководством небольшим отделом, в котором и работала Жанна Ивановна. Супруги почти не расставались.
Жанна Ивановна была соответственно на пятнадцать лет старше своего дорогого мужа, имела весьма скромное среднетехническое образование и поблекшие внешние данные. Но проходил год, другой, третий, а у них всё царили совет да любовь. Отчасти секрет, возможно, крылся в том, что Сергей Николаевич абсолютно был беспомощен в быту, но вполне элегантно владел искусством обращения со столовыми приборами во время трапезы. Трапезничать он любил. Жена же сумела окружить его неустанной заботой, вниманием и тем уровнем комфорта, какой в принципе был возможен на её небольшой жилплощади. Впрочем, своей жилплощади у Сержика не было. До женитьбы он скромно проживал в общежитии.
Сергей Николаевич имел полную возможность читать научную, художественную и публицистическую литературу сутками. Сержик Кулик был литературный наркоман. Он выписывал десятки периодических изданий, покупал тонны книг и читал все это запоем.
В их с Жанной Ивановной комнате теснота происходила от наличия множества томов и журнальных подшивок. Собственно, кровать, книжные шкафы и подвесные полки заполняли кубатуру помещения. Это был гибрид спальни и кабинета. В выходные дни Сержик, бывало, не поднимался с постели, а, только приняв удобную позу, читал, делая пометы и записи в блокноте. Туда же, в постель, Жанна Ивановна зачастую подавала ему еду, и, млея от любви и нежности, забиралась сама ближе к Сергею Николаевичу. Он был абсолютно искренне благодарен ей и невнятными движениями, которые считал ласкающими, мял и гладил её пухленькое тело, совсем не обращая внимания на то, что оно не молодо.
Его жене, матери Марьяны, второй супруг казался щедрым подарком судьбы. Сергей Николаевич не замечал, что она не молода и не особенно симпатична, а Жанна Ивановна в ответ не заостряла внимания на том, что муж проживает в доме гостем, не имея обязанностей, да и вообще часто ведет себя странновато. После скоротечного, неудачного первого брака с отцом Марьяны она долго не верила в возможность новых законных уз с другим мужчиной. Отец Марьяны много пил и осложнял ей жизнь хамскими выходками. Конечно, от союза с ним родилась Марьяна и уже выросла в красивую, очень высокую, кудрявенькую, как херувимчик, умненькую молодую женщину. Сам муженек давно исчез из её судьбы, а замечательная дочь осталась с матерью навсегда.
Долгое время мать и дочь жили вдвоем. Их квартира в те времена была чистенькой, светлой, опрятной и не такой тесной. Им, двоим, вполне хватало места, и не требовалось множества вещей. В этих стенах часто слышался смех подруг и сестер матери, гомон студенческих вечеринок. Питались легко, жили весело и вольно. Но каждой из двух женщин втайне хотелось дополнить свою жизнь, внести в неё смысл новых, волнующих отношений. Найти свою половину. Первой влюбилась мать и усердно принялась вить свое гнездо.
Марьяна влюбилась чуть позже. Жанна Ивановна уже была полностью поглощена своей образовавшейся замужней жизнью, и не заметила, что дочь худеет, волнуется и исчезает по вечерам. Однажды, столкнувшись в молодежной компании с незнакомым молодцем из соседнего дома-близнеца, Марьяна влюбилась. Парень был высок, плечист. Он тогда только что вернулся из Афганистана, отдав интернациональный долг народу, нравы которого так и не сумел понять и уважить. Бравого парня звали Виктор Гордеев. Он с гордостью носил медаль «За отвагу», а в серых глазах его стальной молнией часто сверкала мужская, взрослая тоска уже бывалого человека.
Марьяне очень захотелось приблизить к себе героического соседа, как в детстве ребенку хочется заиметь большую красивую игрушку. В дурмане влюбленности она хорошела и совершала порывистые поступки, мало стремясь вызнать истинный внутренний мир своего избранника. Вскоре Марьяна с изумлением обнаружила, что ей удалось вызвать в молодом человеке очень сильное ответное чувство. Поначалу это привело её в упоительный восторг и возвысило, но позднее девушку стали посещать робкие сомнения. Их отношения развивались, крепли, затягивались тугим узлом, и Марьяна сама сделалась заложницей своей прихоти.
После нескольких месяцев бурных встреч с Виктором, Марьяна стала невольно подмечать, что он простоватый, нервный, ревнивый, но все же она надеялась, что всё образуется. Они молоды и красивы, и им хорошо в постели. А что ещё нужно? Они поженились.
Оказалось, что для наполненной, гармоничной жизни супругов требуется много больше. Главным образом это все чаще ощущала сама Марьяна. Её муж, Виктор, выглядел вполне счастливым и отчаянно любил её всей настрадавшейся большой своей душой. Количество их общей страсти и нежной привязанности не изменилось, а лишь рассредоточилось по-иному. У Марьяны что-то с каждым днем утекало, а у Виктора прибывало.
Как бывший воин-интернационалист и герой, Виктор Гордеев состоял в льготной очереди на отдельную квартиру. Очередь продвигалась изнуряюще медленно, хотя отмечаться бравым защитникам приходилось очень часто. У родителей Виктора жить было невозможно. Там обретался ещё и его старший брат с женой и сынишкой. В семье Гордеевых жили густо, бурно, с громкими скандалами в будни и песнями по праздникам. А при виде свекрови, похожей на хрестоматийную Кабаниху, Марьяна всегда ощущала приступы дурноты. После свадьбы Виктор переехал в соседнюю пятиэтажку к молодой жене.
Итак, мать и дочь обе вышли замуж, привели в свой дом двух совершенно чужих и далеких друг другу мужчин. Скандалов не было. Чаще зависало драматическое молчание, и запирались двери сопредельных комнат. От этого у Марьяны копилось невысказанное, а мать и мужья не желали ничего замечать.
Через некоторый срок появился ещё один мужчина – сын и внук. Димочка. Ему, конечно, были рады все, но в разной степени. Сержик недоуменно взирал на развешанное по комнатам детское белье. Жанна Ивановна малодушно дала понять всем своим поведением, что ей не под силу оторваться ради внука от совместных чтений со своим мужем. Её любовь последняя, выстраданная, более самоценная, а у молодых всё впереди. Иногда, конечно, Жанна Ивановна жалела свою дочь и устремлялась ей на помощь, но это случалось нечасто. Родившийся внук подчеркивал её статус бабушки и напоминал о возрасте, поэтому он не вызывал у Жанны Ивановны таких нежных чувств, какие возбуждал своим молчаливым видом вечно читающий, лежащий, жующий умный молодой муж.
Виктор старался больше заработать и подработать, потому часто отсутствовал даже в выходные дни. Марьяна тоже крутилась, как умела. Чаще всего, в вечном загоне и задумчивости, она обнаруживала себя то в магазине, то в детской поликлинике, то в аптеке. Дома приходилось бесконечно стирать, варить, мыть. Она даже ходила на работу, если не болел Димочка. При всем при этом она нисколько не утратила внешней привлекательности. Марьяна имела обманчивую наружность романтичной барышни-белоручки и приятные манеры. Под этой личиной давно уже существовала рациональная молодая женщина со стоическим характером, гибкой психикой и тайными желаниями в кудрявой голове.
Марьяна уже раскладывала приготовленную пищу по салатницам, менажницам и тарелочкам. Когда-то она очень любила поесть и даже порой боролась с лишним весом. Теперь она готовила много, но сама ела мало.
Опять нарисовалась мать.
– У тебя так жарко, деточка, – жалостливо сказала Жанна Ивановна. – Уже готово? Моя ты радость!
Дочь окинула взором пухленькую, сдобненькую фигуру матери в батистовой сорочке, отделанной шитьем. Престарелая эротоманка. Она усмехнулась про себя, а вслух ласково сказала:
– Кушать подано. Ты бы, мамулик, переоделась. Уже три часа дня. Скоро Витя придет.
– Хорошо, деточка, хорошо, – защебетала Жанна Ивановна, ставя тарелки на поднос. – Мы, Марьяночка, у себя в комнате пообедаем. Знаешь, дорогуша, начался потрясающий фильм по телевизору. Посмотри и ты. А ещё должна тебе сообщить, что сегодня мы с Сержиком открыли для себя прозу Леонида Бородина. Совершенно чудно излагает. Я дам тебе прочесть. А что ты в салат добавила? Брынзу? М-м, чудно! Вите отложи побольше пирожков. Ну, все, деточка. Я пошла кормить своего Сержика. Брось мне на поднос салфеточек, а то мне самой уже не дотянуться. А что Димочка? Рисует? Вот и умничка.
На маленькой кухне все было под рукой. Марьяна выдвинула ящик буфета и извлекла бумажные салфетки. Жанна Ивановна, словно японская гейша, с большим подносом в руках мелкими шажочками направилась к любимому супругу.
Жанна Ивановна часто культурно просвещала свою дочь подобным образом. Она сама стала читать много журналов и книг, умиляя этим Сергея Николаевича. Он мог обсуждать с женой прочитанное неторопливо и обстоятельно. Их роман имел литературную основу, а отношения развивались гармонично вопреки обстоятельствам и возрастной разнице.
Виктор вернулся после четырех часов дня. Он тщательно вымыл руки, обнял жену, позвал на кухню сына. Марьяна присела за стол со своими мужчинами. Вся семья редко собиралась одновременно. Виктор и Сергей старались не докучать друг другу. Они были совершенно разными людьми. Виктор позволял себе громко разговаривать, а Сержик любил тишину. Конечно, это было не самое главное их различие. Противоречий существовало гораздо больше, но их не выпячивали и не выносили для общего обсуждения. В этом не было смысла. Худой мир, несомненно, лучше бесполезной ссоры.
И все же квартирный вопрос в семье стоял очень остро. Все надеялись когда-нибудь разъехаться. Каждый из мужчин обещал своей жене разрешить эту наболевшую проблему по-своему. Имелось в виду, что Сержик в скором времени завершит какую-то важную научную книгу, и ему выделят однокомнатную квартиру, как гонорар. Виктор же был свято уверен, что Родина не забудет своих воинов-интернационалистов, которые почти мальчишками были заброшены в афганские горы. Пройдя ужасы той войны, наглотавшись пыли и песка в чужих краях, получив ранения, он был убежден в своем праве на отдельную жилплощадь.