Между счастьем и бедой

Тайный голос высших сил. Незнакомый почерк веток

Мы, затерянные где-то между счастьем и бедой.

(Б. Окуджава)

Пролог

Всё в этом мире не случайно. Мы связаны невидимыми нитями бытия, опутаны тончайшей паутиной отношений. Мысли наши – лёгкие, невесомые – устремляются ввысь подобно дымку от костра. Они соединяются где-то очень высоко в единое облако вселенского разума.

Может их там много, этих облаков… Человека уже нет на Земле, а помыслы его и опыт лежат в этой большой копилке и продолжают служить живущим. Наши радости, надежды, любови, ненависти, глупости, облечённые в думы, уносятся ввысь, заполняя Вселенную.

Все мы маленькие светлячки в огромной бесконечности, но каждый хоть немного освещает мрак вокруг себя. Каждый посылает ввысь свою толику. Так и продолжается сама жизнь.

Испытания заставляют осмыслить пережитое. Неудержимо тянет описать, оформить в слова свой небольшой опыт. Строки ложатся на бумагу, а мысли тут же рвутся ввысь. Это моя крупица в общую копилку. Если я смогу поддержать кого-то в дни тягот, болезней, горя, то буду безмерно счастлива! Если желание поделиться не отпускает меня, так может это кому-то очень нужно? Ведь всё в нашем мире не случайно.

Глава 1

Неповторимый мартовский день

Дом был полон людей и цветов. Причудливые икебаны соседствовали с ординарными букетами. Цветы теснились в вазах и трехлитровых банках, тянули свои хорошенькие головки вверх, словно опасались затеряться. Люди тоже хорошели, будто оттаивали, и наслаждались общением. Из глаз исчезала озабоченность, ощущение праздника перетекало от одного гостя к другому. Близился чудесный момент легкости, доверительности и теплоты, ради которого вообще устраиваются любые застолья.

Я тихо ликовала. Праздновали мое сорокалетие, и все шло хорошо.

Разное толкуют насчет того, стоит ли отмечать сороковую годовщину. Тем более в Великий пост. Но я не смогла отказаться от возможности собрать вместе мой ближний круг. А еще я просто потребовала, чтобы взрослые явились со своими отпрысками! Для детей атмосфера праздника естественна, они подключаются к радости мгновенно. Взрослея, мы утрачиваем беззаботность, живём по пословице «Делу время, а потехе – час», а для них органичнее наоборот. Дети, как и цветы, всегда сделают всякий праздник ярким, да еще и звонким. Я любила этот шустрый маленький народец, копии моих друзей и родных. В каждом детском личике угадываются черты родителей, бабушек и дедушек, но всё же это физиономия другой, иной личности, за которой наблюдать – увлекательнейшее занятие!

Детьми верховодил сын. Он увлёк ребят в свою комнату. Оттуда доносились взрывы смеха, там происходила весёлая возня, и вершилось свободное творчество. Вскоре дети вытащили поднос со съедобными фруктовыми человечками. Хотите – ешьте, хотите – смейтесь.

Выпив-закусив, расшевелились взрослые. Один тост следовал за другим, пожелание летело за пожеланием. Гости старались порадовать именинницу, но торжественный пафос вытеснял задушевность. Скучновато сидеть во главе стола разряженной юбилейной куклой. Хотелось озорничать не по возрасту. И я заговорила сама:

– Внимание! Вижу, все хорошо раскрепостились. Теперь в самый раз попытать вас вопросами. Набросайте устно мой портрет. Не жалейте красок. Что я люблю, какие у меня увлечения, характер? Расскажите честно мне обо мне. Ведь я не вижу себя со стороны. Пожалуйста!

– Ты любишь кофе по утрам! – первым бодро откликнулся муж Володя.

– Шоппинг! – уверенно заявила Анжела. – Мы с Зойкой часто по магазинам ходим.

– Она любит шейпинг, – изящно вставила моя подруга Людочка. Она работала инструктором по аэробике.

– Дамы, вы не даете нам слово молвить! – посетовал Алексей, муж Анжелы. – Я уверен, Зоя любит читать.

– Любит, любит, – подтвердил мой брат. – Помнишь, мам, как она в детстве полы мыла? Дотрёт до книжного шкафа, сядет на пол и читает. А бабушка идёт её искать по комнатам, в каком там она углу спряталась!

– Мама лучше всех решает задачки по физике и математике, – добавил младший Вовка, высунувшись из комнаты.

Смотри-ка, услыхал. Следит за ситуацией.

– Она любит помогать людям, – негромко дополнила жена моего брата Елена. – Вы меня извините, я прилягу в спальной, оставлю дверь приоткрытой и буду далее участвовать во всех викторинах, КВНах… Я думаю, Зойка нам теперь покоя долго не даст, если её понесло.

Моя сноха вынашивала второго ребёнка. Мы все ждали скорого знакомства с новой родственницей. Уже знали, что будет девочка – ведь теперь есть УЗИ. Малышка жила в утробе матери, оставаясь пока безымянной. Ожидалась она крупной. В нашей семье все женщины рожали младенцев не менее четырех килограмм весом.

– А в чём помогать? Уточни, – вполне серьезно попросил мой муж.

– Да во всём! – крикнула Лена уже из спальни, пытаясь устроить там себя со своим огромнейшим животом. – Хозяева, извините, я ваши покрывала беспощадно изомну.

– Зоя в детстве стихи писала. Хорошие, – задумчиво сообщил мой отец. – В газеты и журналы посылала. «Пионерская правда», «Мурзилка». Иногда печатали.

Ему не дали договорить спокойно – папино воспоминание рассмешило всех гостей без исключения. Я сама, еле сдерживаясь, сказала:

– Так точно, отправляла! Только редко печатали, разок или два. Но очень вежливые отказы посылали с пожеланиями и наставлениями. Не ленились обстоятельно ответить пионерке.

– Я и не знал, Зоя! – изумился муж.

– Так это было задолго до тебя, – ответила я. – Я и сама уже смутно помню. А папа сказал, и я вспомнила, как строчила письма в разные редакции.

– То ли ещё обнародуется в ходе опроса! – предположил муж Людочки, Виктор, посмеиваясь.

– Всё-всё! – я захлопала в ладоши. – Хвалебная тема закрыта! Теперь добавьте ложку дёгтя! Какие недостатки мешают мне достичь совершенства? Главное – не скромничайте. Сегодня можно всё. Я даже приз вручу тому, кто назовет больше изъянов.

– Ты бываешь такая дотошная, – первой отозвалась моя сноха. – Вот сейчас, например, людям покушать не даёшь. Подала бы лучше горячее, чем нам головы морочить.

– Вы ешьте, ешьте и вспоминайте, – разрешила я. – Горячее будет непременно.

– Ты кофе пьёшь слишком много! – нарочито возмущенно заявил Володя.

– Она слишком любит помогать, участвовать в жизни других людей, – опять настойчиво сказала моя сноха.

– Но ведь ты же сама говорила, что это хорошо? – удивился Виктор.

Думаю, он вспомнил, как я поддерживала их с Людочкой, когда Виктор уходил из первой семьи, уже к тому времени и так развалившейся. Непростое у них было время.

– Мне кажется, что в этом у Зои иногда проявляется своеобразный эгоизм. Она делает добрые дела больше для себя, чем для других. Удовлетворяет свои потребности, – философски рассудила Елена.

Моя сноха – журналистка. Выискивать проблемы, препарировать их и описывать – её профессия. Беременность временно изменила её фигуру, но оставила неизменным цепкий мозг. Журналисткой можно работать даже лёжа.

– Скажешь тоже! – не согласился Виктор. Он любил вкусно поесть и скорее разделял Еленино мнение насчёт горячего. – Если в итоге дело меняется к лучшему, то какая разница – для себя или не для себя?

– Не обижайте Зоечку! – осторожно побеспокоилась деликатная Людочка.

– Никаких обид! – поспешила заверить я. – Мне интересно! Выявляется, что одно и тоже качество может быть как положительным, так и отрицательным. Видимо, главное – мера во всём. Ленка! Ты заслуживаешь приз!

– Однако, как умны наши женщины! – воскликнул Алексей.

– Иногда она такая упрямая, – кокетливо поделилась мама. – Вот к примеру…

Доказательство моего упрямства осталось не раскрытым. Маму прервали дети. Они фонтанировали идеями, им некогда было ждать, когда взрослые наговорятся.

– Конкурс рисунков! – объявил мой сын на правах хозяина.

Ребята быстро выстроились неровной шеренгой, держа в руках листы с рисунками. На альбомных листочках можно было узнать всех нас. Родители в момент застолья глазами детей.

– Приз дай лучшему художнику! – потребовала моя племянница Вероника.

Ребятам достались шоколадки, а взрослым – запечённая утка. Глаза светились, звенели бокалы и смех, веселым ручьем журчала беседа. Мы говорили о том, что жизнь после сорока лет обязательно есть, и она будет еще интереснее прежней. Потому что мы бодры и опытны. Потому что мы хотим путешествовать и открывать для себя мир. Мы достаточно благополучны, мы вписались в эту новую жизнь, мы не сломались в девяностые годы, мы не покинули Родину. Получалось, что мы просто молодцы, и всё у нас получится! Однако невнятная грусть тонкой серебряной иголочкой колола мне сердце. Острое ощущение мимолетности момента нахлынуло в самый разгар застолья и уже не покидало. Завтра волшебство этого вечера растает. Люди разойдутся, цветы вскоре увянут. Останется лишь лёгкий след в памяти. Жизнь уже научила меня ценить неповторимые мгновения таких редких встреч. Да, наверно я бываю всякой – упрямой, занудной, еще какой-то – но я любила их, моих близких. Я подарила бы им всем звёзды с неба и по частице самой себя, лишь бы чаще видеться. Я много дала бы даже за возможность удлинить тот день хотя бы на пару часов. Но время никому не подвластно, и день закончился, как и всякий другой.

Разъезжались поздно. Долго прощались в коридоре. Утомленные, подвыпившие кавалеры неуклюже подавали пальто своим дамам, путали шарфы, роняли перчатки. Теперь уже взрослые колготились, словно школьники, а дети, хоть и зевали давно, но были довольны, что сегодня им позволили нарушить режим и не сдерживать себя в своих проявлениях.

Дом затих. Вместе с гостями улетучился смех, умолкла музыка. Муж уже дремал, а я ещё раз прошлась по комнатам, полюбовалась букетами. Впервые у меня так много цветов! Мне показалось, что после полуночи цветочные ароматы усилились, будто громче стали. Может, они так общаются – запахами? Ведь не зря их называют живыми. Цветы проживут в нашей квартире недолгую, хрупкую, но прекрасную жизнь. Я буду их холить до последнего дня угасания. Я стояла в своем цветнике совсем одна и прислушивалась к себе. Грусть нехотя покидала меня, словно бесцеремонный непрошенный гость, вдруг понявший, что ему не рады.

Всё в природе готовилось к рассвету, когда я, изрядно уставшая, забылась сладким сном рядом с любимым мужем. Почти половину из своих сорока лет я засыпаю с этим мужчиной. Нас, пожалуй, можно назвать счастливой парой. Наша размеренная семейная жизнь может показаться скучноватой, слишком предсказуемой, лишённой остроты, но у меня не было другого опыта супружества, и именно такая форма сосуществования казалась мне единственно возможной и приятной.

Глава 2

Бабий доктор

Доктор Пушкаревский уезжал рано, не завтракая. Жена еще спала, дети тоже. Педиатр Пушкаревская работала в районной поликлинике рядом с домом. У Саньки и Аньки весенние каникулы. А у главы семьи – операционный день.

Конец марта. Асфальт местами уже вскрылся. Впереди его старенькой «Нивы» деловито двигалась снегоуборочная техника. Серый снег обреченно шлепался в кузов. Вдоль дороги тянулся аккуратно срезанный сугробик с прослойками черноты, похожий на огромный шмат сала с прожилками. Но и он скоро растает, растечётся по земле, припекаемый солнцем.

Привычный маршрут не отвлекал от раздумий. Думалось доктору о шестнадцатилетней девочке, которую привезли в его отделение из далекого поселка. «Очень похоже на опухоль яичника. Нет, все же с неделю понаблюдать! Повторить все анализы и УЗИ, – размышлял доктор. – УЗИ пусть сделает Шерстнёва. Она мастер своего дела». Хирург Пушкаревский привык доверять только своим, проверенным специалистам.

«А как быть с говорливой бабулей, Марьей Владимировной? – мысли сами летели дальше. – Выдержит ли её старое сердце операцию? Надо посоветоваться с кардиологом. Да и Альфия Шакировна, анестезиолог, пусть подключается. Бабушка, конечно, крепенькая с виду, кремень, хоть ей и семьдесят два годка. Но риск есть».

На пустынной автобусной остановке отчаянно махала рукой молодая женщина с большой неуклюжей сумкой. Явно приезжая. И, кажется, беременная. Пушкаревский остановился, спросил с улыбкой:

– Куда так торопишься в такую рань?

– Довезешь до онкологического диспансера? Очень надо. Из деревни Балтачево я. Дорогу толком не знаю, но нужно мне на приём очередь занять пораньше. Говорят, народу там уж очень много собирается. Боюсь не успеть, – взволнованно поведала незнакомка.

– Садись, нам по пути.

Женщина сильной рукой легко забросила сумку на заднее сиденье, а сама проворно села рядом.

– На приём, значит? – уточнил Пушкаревский.

– Да, буду проситься, чтоб взяли. У меня направления нет – вот какая штука!

– Так как же ты без направления поехала? – удивился Пушкаревский.

– Не дают, сволочи, в нашей районной больнице. Сами-то разобраться не могут. А я чувствую, нелады со мной. Тётка у меня здесь в городе, навела справки. Говорит, к Пушкаревскому надо. Спец по нашим бабским болезням самый лучший. Буду к нему порываться. Как думаешь, возьмет он меня без направления? Не выгонит? – молодуха была не робкого десятка, звонко сыпала словами.

– Думаю, можно попробовать. Только он принимать будет с 16-00 на первом этаже. С утра у него операции.

– Ну, ждать буду, погуляю. Очередь пораньше займу. А ты там работаешь?

– Там.

– То-то я чувствую, пахнет у тебя в машине больничкой! Не поможешь?

Пушкаревский прямо-таки ощутил, как два карих глаза смотрели ему в висок, жгли угольками. Он, не отрывая взгляда от дороги, неопределенно сказал: – Посмотрим. Ты подходи в 16-00 в поликлинику, спроси, где первичный приём.

– Слушай, – она развернулась к нему всем телом. Пахнуло какими-то цветочными духами. – Я могу хорошего деревенского мяса тебе привезти. Мёда. Сахара. Я в совхозе столовой заведую. И своих две коровы. Ты с этим Пушкаревским поговори, а? Не пропадать же мне!

– А дети есть? Муж? – доктор Пушкаревский улыбался.

– Есть! Двое. Девка да малайка. А муж… – она чуть призадумалась и энергично махнула рукой. – Есть, в общем. Ну, поможешь что ли?

– Приходи. Видно будет. Сообразим чего-нибудь.

– А я мяса тебе…

– Мясо-то с собой везёшь, что ли? – усмехнулся Пушкаревский.

– Нет, мёд только прихватила на всякий случай. Но я привезу, ты не думай, не обману.

– Ладно, сиди там в 16-00. Не уходи до конца приёма. Все, приехали. Тебе сюда, а мне в другое здание. Видишь крыльцо? Туда и ступай.

Молодуха подхватила сумку и была такова.

Доктор Пушкаревский поставил «Ниву» под сосенками во дворе, направился к себе в кабинет.

Звуки и запахи. По ним каждое утро он определял, как прошла ночь в его отделении. Шаркая тапочками, новенькие пациентки тянулись вдоль стеночки к лаборатории. В руках баночки с анализами, в глазах испуг. Ничего, обвыкнутся. Не они первые, не они последние. Санитарка Галя домывала коридор, гремя шваброй и гулко топая. Гале было чуть за пятьдесят, но, несмотря на возраст, она ухитрялась мыть полы в каких-то невозможных босоножках на высоких квадратных каблуках. Кажется, лет тридцать назад эта модель была в моде. Кажется, громоздкое сооружение называлось платформой. Сама же Галя была моложавой крепкой блондинкой. Звезда кино Мерилин Монро вряд ли сумела бы выглядеть лучше Гали в этом возрасте, останься она в живых. Но актриса давно ушла в мир иной, а энергичная санитарка величаво и шумно передвигалась по коридору на немыслимых платформах, горделиво неся швабру, словно скипетр. И ведь чисто мыла! Не придерешься.

В кабинете доктор Пушкаревский включил громкую связь со старшей медсестрой. Спокойный ровный голос отозвался сразу:

– Доброе утро, Сергей Алексеевич.

– Доброе пока. Как дела, Рая? Кто у нас дежурил? Руслан?

– Он спит. Мы не будим пока. Ночью откачивал воды у Семёновой. Помните её? Ночью муж привозил.

– Ну, все сделали?

– Конечно. Руслан все и сделал. Эльвира помогала.

В дверь поскреблись. Так могли только свои.

– Войдите! – крикнул Пушкаревский.

Вошла буфетчица Дуся с подносом в руках. На нём рядом с блюдом, полным свежей выпечки, в большом бокале благоухал черный кофе. Серьезный завтрак для серьезного мужчины. По вкусу и вовремя. Доктор это ценил.

– Пирожки и плюшечки сегодня отменные, как вы любите, – доложила Дуся, ставя поднос перед заведующим.

– Спасибо, Дусенька, спасибо, красавица, – не скрывая аппетита, не церемонясь, доктор принялся за еду. – У-у, кофе просто замечательный! Вот моя Елена Николаевна никогда такого мне не варила.

Дуся, теребя передник, стояла около стола, не уходила.

– А ты чего над душой стоишь? – усмехнулся хирург. – Сказать чего хочешь? Говори, не тяни.

– Племянницу мою не посмотрите? Болит что-то у неё.

– Ой, Дуся, Дуся! Сколько ей?

– Двадцать годков.

– Я ведь, Дуся, онколог, хирург. Ну, зачем ко мне-то сразу? Девчонка, может, застудилась или забеременела, а ты её в онкологию суешь. Пусть сходит в районную поликлинику.

– Вы всё равно лучше всё знаете. Я только вам доверяю. Посмотрите… – упрямо твердила буфетчица

– Ладно, черт с тобой! Поесть не дашь спокойно. Пусть в следующий понедельник приходит. Руслан посмотрит. Хватит твоей племяннице Руслана. Она не Людмила случайно? – Сергей Алексеевич любил острить по любому поводу.

– Стыд-то какой, молодой парень смотреть будет, – тихо возразила Дуся.

– А стареющий онколог – не стыдно, да? – Пушкаревский расхохотался. – Ну, дуры вы, бабы, честное слово. Приводи свою принцессу, разберемся.

Буфетчица бесшумно удалилась. За ней в кабинет без стука вплыла солидная фигура анестезиолога Альфии Шакировны.

– Альфия, тебе чего? – с набитым ртом беззлобно возмутился доктор Пушкаревский. – Дадите вы мне позавтракать сегодня или нет?

– Знаем, Алексеич, твои две страсти: кофе покрепче и женщин побольше, – хохотнула широкоплечая Альфия Шакировна. – Дело у меня к тебе.

– Садись. Излагай. А я уж, извини, буду жевать.

– Жуй-жуй, глотай, Алексеич. Вот что: в 310-ой палате есть пациентка такая – Петровская.

– Ну, Валентины Фёдоровны палата. Какие проблемы?

– Возьми её себе. И в плане операций передвинь ее чуть ближе.

– С чего бы? Сама знаешь, какой у меня план. На месяц все расписано сверх нормы, хоть ночью режь. А еще внеплановые будут, как обычно.

– Да очень прошу, Алексеич.

– По фамилии на родственницу твою не похоже. В карман, что ли положили за услуги, Альфия? – Пушкаревский досадливо поморщился. – Вот ценю тебя, как специалиста. Привык к тебе. Но и грешки твои знаю, слушки доходят. Сколько же стоит со мной договориться?

– Ладно, Алексеич. Я не прошу, сами суют. А тебе, скажешь, не суют?

– Еще как! Но я не беру, ты знаешь.

– А я иногда беру, ты тоже знаешь. А если бы ты брал с каждой хоть рубликов по пятьсот, то давно бы «Ниву» свою поменял и дачу бы отстроил. Кому хуже-то? Мы свои люди, давай без ложной скромности. И им не накладно, и тебе хорошо.

– Альфия! Моя «Нива» еще лет двадцать бегать будет. А дача мне даром не нужна. Есть у нас огородик с конурой. Как приеду туда – так бегут соседки с болячками. А к моей Елене детей тащат. Никакого покоя. Не поверишь – собак даже ведут. Нет, я люблю отдыхать там, где меня не знают. По путевке, в пансионате, подальше от дома. Редко удается, правда.

– Возьмешь Петровскую?

– Альфия, иди! Все в рабочем порядке. Валя Фёдоровна – сама опытный врач. Ты зря так. Сделали из меня идола какого-то! Будто я звезда какая. Убеди свою Петровскую сама, – завотделением посмотрел на часы. – У-у, все, испортили мне сегодня завтрак – ты да Дуська. Разве можно в операционный день! Сиди, куда пошла?! Оперативка уже.

Через пять минут собрались все врачи отделения. Долговязый заспанный Руслан в мятом халате. Изящная, седеющая блондинка Валентина Фёдоровна. Очень похожая на русскую княгиню. Плотненькая, невысокая Валентина Григорьевна. Очень похожая на русскую крестьянку. Обе по-хорошему амбициозны, преданы делу. Профессионалки. Последней вошла старшая медсестра Раиса. Вот и вся Пушкаревская гвардия.

Глава 3

Плохие новости

Самый полезный подарок на свой юбилей я сделала себе сама: недельки за две до сорокалетия оплатила курс обследования в Клинике профилактики. Хотелось убедиться, что организм готов бодро двигаться по жизни дальше. Разве можно это комфортно сделать в районной поликлинике? Там загоняют по очередям к специалистам в разных концах города, затерзают бумажной волокитой. А здесь все в одном месте, по предварительной записи. Деликатный персонал, новейшая аппаратура.

Потом я планировала со спокойным сердцем отдаться в руки косметолога. Пусть поколдует над морщинками, чтоб исчезли. И, обновленная, войду в следующее десятилетие. Ведь не за горами сорок пять. А в сорок пять – баба ягодка опять! А чтоб ягодке быть, надо холить цветочки.

Первые результаты вполне радовали. Мое тело служило исправно. А что бы ему обижаться на хозяйку? Не курила. Абортами не шалила. Спортклуб посещала. Полезный зеленый чай полюбила.

Всё шло легко, обследование даже доставляло удовольствие. В самом конце марта оставалось еще посетить маммолога и гинеколога. А там можно и в салон красоты записываться. Душа пела, сама себя уважала.

Маммолог отпустил меня с улыбкой, заверив в полном здравии по его части. Гинеколог Ольга Викторовна тоже была весьма приветлива. Но уж очень долго разглядывала результаты УЗИ.

– Я вас покину ненадолго. Пойду, переговорю с врачом по УЗИ, – наконец сказала она.

Я осталась в кабинете одна. В окно билось лучами мартовское солнце. Небо удивляло чистой голубизной. Весело капало с крыши. Галдели дети. Разве в этом прекрасном мире, в такой день, может появиться недобрая весть?

Ольга Викторовна вернулась. Я, как нетерпеливая школьница, заёрзала на стуле.

– Я должна Вам назначить биопсию. Сделаем прямо сейчас.

– Вы считаете, что нужно?

– Да, я так считаю, – ее голос прозвучал безапелляционно.

Я покорно взобралась на кресло. Теперь они даже удобные, мягкие. Позаботился какой-то конструктор о женщинах.

Лежа, я видела широкую полосу бесконечной голубой дали. На небе не было ни облачка.

Ольга Викторовна обещала позвонить сама. И позвонила, как обещала, вскоре, в один из вечеров. И возвестила, что предательские клетки найдены.

– Так что жду вас у себя завтра в 16-00. Я вам выпишу все направления, – лаконично завершила гинекологиня.

Муж сидел в кресле перед телевизором, смотрел фильм. Я стояла за его спиной. Он не видел, как я замерла, прислонившись к стене, беззвучно плача. Он повернулся только через три-четыре минуты, недоумевая. А я присела, подползла к креслу, уткнулась в его колени, дала волю слезам и отчаянию.

Мы оба технари по образованию. В институте изучали детали машин, теорию механизмов, но так бесконечно мало знали об устройстве человеческого организма и возможных сбоях в его работе. Два весёлых невежды, мы с юности верили, что будем жить долго и счастливо, и умрем в один день. А, может, и вовсе не умрем…

– Утро вечера мудренее, – прошептала я, вытирая вспухшее лицо. Завтра поедем к Ольге Викторовне. Давай-ка спать.

Сон – это маленькая смерть. Организм приостанавливает основную работу, набираясь потенциальной энергии из космоса. Я всегда любила замирать рядом с Володей. За годы жизни у нас определилось несколько поз для засыпания. Самая любимая называлась «в домике»: на правый бок, поджав коленки, я прижималась к нему спиной. Володя, большой и теплый, обхватывал меня руками, почти вбирая. Я уже много лет прячусь в этом «домике» от всех бед.

Ольга Викторовна сидела за столом вся белоснежная, с прямой спиной. Я же – обмякшая, заплаканная – вжалась в кресло напротив.

– Я направляю вас к доктору Пушкаревскому. Он заведующий гинекологическим отделением в онкологическом диспансере. Наберитесь терпения. Условия там попроще, нежели у нас. Он все вам скажет, каким будет лечение и каков объем операции. Это пока всё. Восстанавливаться после операции будете у меня, – она говорила чуть громче и чётче, чем обычно, словно я была глуховата.

– А анализы не могли перепутать? – мой голос прозвучал слабо, неуверенно.

– Это исключено, – твердо заявила Ольга Викторовна.

– Операция неизбежна?

– Да. Но у вас есть выбор – пустить все на самотёк или попытаться излечиться, пройдя все назначения.

Ольга Викторовна чеканила слова, не пытаясь мне сочувствовать и жалеть. Она была строга, официальна и неулыбчива.

– Могу лишь посоветовать, – понизив голос, добавила она. – На операцию надо попасть только к Пушкаревскому.