Хроника смертельной осени

– Нет, мне никто не говорил, – Анна вздохнула. – Мне жаль.

– Не жалей, – голос Катрин прозвучал жестко. – Хоть кто-то набил его самодовольную рожу. Жаль, никто не надавал ему по физиономии, когда он меня так оскорбил. Все были заняты. Даже Серж был занят Аленой – ему было не до моих проблем.

– Ты что несешь? – опешила Анна. – Кать, совсем рехнулась?

Катрин удивленно спросила, даже с некоторой обидой:

– Почему это?.. Он женился на ней, хотя уверял, что любит меня.

– Как же тебе не стыдно! Серж любил тебя много лет, пока ты дурака валяла со своим дражайшим Орловым. Все знали и все видели – кроме тебя. Хотя ты, думаю, тоже знала. Ведь знала?

Катрин упрямо наклонила голову и надула губы, словно капризный ребенок.

– Ну, знала! И что из того?

– А если б он не стал молчать? Куда б ты его послала?

– Не знаю! – бросила Катрин. – Откуда я знаю! Он же молчал! Взял и женился на этой рыжей!

Анна рассердилась:

– Помилосердствуй, подруга! Ты что? Алена его любила искренне, царствие ей небесное! Не заставляй меня говорить штампами, но твой Булгаков поступил как порядочный человек, когда женился на ней.

– Ну да, – сварливо буркнула Катрин. – Сначала обрюхатил, чуть ли не в моем присутствии, а потом женился. Рыцарь выискался.

– Я все поняла! – вдруг совершенно искренне рассмеялась Анна. – Вот не ожидала, что когда-нибудь увижу, как ты ревнуешь Булгакова. Ой, не могу! Жаль, Серж этого не слышит! Я ему расскажу при случае!

– Я тебе расскажу! – погрозила ей Катрин кулаком. – Я тебя тогда тухлыми яйцами закидаю, тоже – при случае!

Похихикав, они принялись за остывший омлет, запивая его розовым вином. Обе голодные, как волки, вернее, волчицы, омлет они прикончили быстро и одновременно.

– А что Орлов? – спросила Анна, разделавшись с омлетом и вытирая губы накрахмаленной салфеткой. – Ты что-нибудь о нем знаешь?

– Не знаю и знать не хочу, – отрезала Катрин. – Не порть мне настроение, пожалуйста…

– Ты до сих пор не можешь его простить?

– Простить? – Катрин высокомерно подняла бровь. – Не собираюсь я его прощать. Он мне неинтересен.

Анна взяла со стола бокал и сделала глоток.

– Давно ли? – в ее голосе Катрин не уловила иронии. Прозвучал просто вопрос.

– Я не знаю… Видишь ли, Рыков мне сказал страшную вещь. Я тогда не вникла, не до того мне было, но сейчас понимаю – по большому счету, он, конечно, прав.

– Что он тебе сказал?

– Он сказал… – Катрин на мгновение запнулась, вспоминая: – Он сказал, что по сравнению с Орловым он дитя невинное. Он сказал, что Орлов морально насиловал меня на протяжении многих лет, а я отказывалась это признать. Пока все не кончилось физической расправой. Как же мне было больно. Мне казалось, я умираю… Орлов – мерзавец. Все из-за него, в конечном счете.

– Нет, Катрин, нет… Причина в нас самих. Я расплачиваюсь за измену. И еще долго буду расплачиваться. Но самое грустное, что хуже всех, в итоге, Антону. Рыков хотел помочь ему. На свой жестокий лад, но…

Катрин замотала головой:

– Нет-нет! Кто дал ему право мучить тебя? – воскликнула она. – А я? За что я расплатилась так жестоко? За какие грехи?

Анна казалась спокойной, говорила неспешно, разделяя слова, будто сама с собой:

– Видимо, было за что. Не обязательно – за измену…

– Ну уж нет! – отрезала Катрин. – Я никогда не была ангелом, но таких страданий не заслужила. И если б Серж его не убил – нам бы с тобой туго пришлось…

Подруга неопределенно покачала головой. Было очевидно, что Анну гложет некая мысль, которую она боится вытащить на свет божий, на всеобщее обозрение, но держать ее, выматывающую душу, внутри себя стало невыносимо.

– Антон, – выдавила она. – Как он?

– Я не знаю, – растерялась Катрин. – Он звонил несколько раз, но с ним разговаривал Серж. На мой вопрос, как дела у Антона, он сдержанно ответил: нормально. Но ты ж понимаешь…

– Понимаю, – с трудом проговорила Анна. Она была явно разочарована скудной информацией.

– Почему ты не позовешь его? – спросила Катрин. – Почему не облегчишь его страдания? Он бы прилетел на крыльях. Ну, может, не на крыльях – подпалила ты ему крылья, конечно…

– Как я могу? – спросила Анна. – Как я могу воспользоваться его любовью так гнусно? Он… Его даже этот… Рыков не посмел бы обидеть.

– Ты говоришь так, словно Антон инвалид или душевнобольной, – рассердилась Катрин. – Он очень сильный человек. Мы с тобой даже не подозреваем, насколько он сильный – и телом, и духом. Ты унижаешь его жалостью.

– Жалостью? – вспыхнула Анна. – Я не жалею Антона. Я не хочу ставить его в такое положение, что ему придется ломать себя.

– Что за бред? – удивилась Катрин.

– Он любит так сильно, что заставит себя закрыть глаза на мою измену, – сказала Анна, и в словах ее сквозило столько боли, что Катрин стало не по себе. – Ведь он страдает больше всего не из-за того, что сделал со мной Рыков, а из-за того, что я добровольно, слышишь, Катрин, добровольно, отдалась Мигелю.

– Ты уверена? – засомневалась Катрин. – Что-то, по-моему, ты не то говоришь… Серж рассказывал, Антон чуть не помешался, когда узнал, что ты умерла. На него было страшно смотреть…

Анна не отвечала. Она думала об Антоне и Мигеле и понимала: то, что она однажды сделала, ни оправдать, ни объяснить невозможно. Катрин словно прочла ее мысли.

– Ты жалеешь? – спросила она. – О том, что пошла к Мигелю?

– Жалею? – удивилась Анна. – О нет! Не жалею… Несмотря ни на что – не жалею. У меня по-прежнему, когда его вспоминаю, дыхание перехватывает… И до сих пор не уверена, что не люблю его.

– Я тебя не поняла, – растерялась Катрин. – Я думала, ты все еще любишь Антона.

– Ты правильно поняла. Я его люблю, я очень по нему тоскую.

– А Мигель?

– Мигель… – в голосе Анны Катрин явственно услышала слезы. – Мигель… Не знаю… И о нем тоже…

– Ничего себе, – присвистнула Катрин. – И как ты собираешься со всем этим разбираться?

– Никак. Ты же видишь – я не хочу встречаться ни с тем, ни с другим.

– Ты хочешь сказать, что любишь обоих?..

– Чушь какая, – в сердцах сказала Анна и испытующе спросила: – Ты меня осуждаешь?

– Какое право я имею осуждать тебя? Но ситуация, достойная Дюма-пэра. Только, если принять во внимание, что тебе пришлось пережить – по-моему, ты слегка того…

– Тронулась? Сама – ку-ку… – Анна с грустной улыбкой покрутила пальцем у виска. Потом выражение ее лица стало серьезным. – Я не хочу вспоминать об этом. Мне нравится думать, что того человека не было в нашей жизни. Можешь считать меня дурой.

– Я не считаю тебя дурой. Но беда в том, что он был. Знаешь, мне иногда кажется, что минула вечность. На самом деле – двух лет не прошло.

– Да? А у меня чувство, что это случилось вообще не со мной. Словно я прочла страшную книжку или посмотрела страшный фильм. И только когда я видела уродливые шрамы на своем теле, то понимала – именно меня он терзал там, в зеркальной гостиной, а не какую-то другую женщину. Поразительно, но он словно сожалел о том, что делает, в его голосе была такая искренняя печаль…

– Печаль? – скривила губы Катрин. – О да! Как это мне знакомо…

– А перед тем, как всадить в меня иглу с наркотиком, он сказал, что не позволит мне доставить Антону такую боль – лучше ему получить меня мертвую, чем потерять совсем. По-своему он прав.

– Ты с ума сошла! – воскликнула Катрин. – Да кто позволил ему решать, что лучше для всех нас? Даже для Антона?

– Он сам облек себя этим правом. И согласно этому праву, исполосовал меня, словно труп в прозекторской. Больше двадцати шрамов, Катрин, на мне живого места не было. Спасибо Мите Крестовскому, он уберег меня от отчаяния. Я уверена, именно он предложил Дирекции Гарнье этот благотворительный проект, сами бы они не додумались. И дополнительных спонсоров нашел. Сегодня Митя поет в Пале Гарнье в первом отделении. Он потрясающий. Я вас познакомлю, после спектакля мы поедем ужинать в Ритц. Кстати, будет еще один интересный господин. Хотя и не знаю, как ты посмотришь на его общество. Он, как бы тебе сказать…

– Ну? – заинтересовалась Катрин. – Что еще?..

– Он американец, – осторожно сказала Анна, – твоя нелюбовь ко всему английскому распространяется на американцев?

– Н-нет… Хотя опыт общения с американцами у меня небогатый. Откуда он взялся?

– Джош – агент ФБР. И, между прочим, ужасно харизматичный. Весьма в твоем вкусе.

Бровь Катрин поползла вверх. Она наклонила голову набок.

– Вот как? Я, между прочим, мужняя жена. На фиг мне какие-то агенты? И какого черта он здесь делает? И какого черта ты с ним общаешься?

– Слог у тебя по-прежнему изысканный… Не поверишь, но он расследует какие-то старые грехи Рыкова. Он очень хотел встретиться со мной.

– Слог ей мой не нравится, скажите на милость, – Катрин фыркнула. – Зачем тебе это?

Анна вспомнила, как сама сначала не обрадовалась визиту фэбээровца. А уж когда выяснилось, что он расследует давнишние грехи Олега Рыкова, она и вовсе хотела выпроводить его вон. Но ее отговорила Жики. А потом как-то само собой фэбээровец остался на чай, а потом – оказался приглашенным на спектакль, в ложу Оперы. Он, правда, отнекивался, уверяя, что терпеть не может оперу, но его удалось переубедить – под предлогом, что им нужен сопровождающий. Все это Анна коротко объяснила подруге, заключив с улыбкой:

– Вообще, не очень-то он и сопротивлялся.

– Этот твой агент и мне будет задавать вопросы? – заволновалась Катрин.

– Понятия не имею, – покачала головой Анна. – Но ты не обязана ему отвечать, если он начнет что-то из тебя вытягивать.

– Сильно он донимал тебя?

– Да нет… Был очень тактичен и не настаивал на подробностях того, что произошло два года назад. Больше интересовался, что Рыков собой представлял, что я о нем думаю…

– И что ты о нем думаешь? Только честно.

– Я не могу о нем думать, – Анна сжала зубы. – У меня темнеет в глазах от боли и отчаяния, как тогда…

– Прости, – торопливо воскликнула Катрин. – Какая же я дура! Зачем я напомнила тебе…

– Ничего, – Анна остановила ее. – Перестань. Истина в том, что тот ужасный человек сам себя разрушил. Говорят, он любил тебя, – Анна грустно покачала головой. – Ты знала?

Катрин опустила глаза: – Нет, даже не подозревала. Он никогда…

– Я так и думала, – остановила ее Анна. – То есть, он все держал в себе. И любовь к тебе, и ревность к Орлову. А поскольку надежды у него не было никакой, эти сильные чувства выжигали его изнутри. Но твоей вины в том нет.

– Да, мне это и Серж без конца повторяет… – протянула Катрин. – Но иногда так щемит сердце…

– Тебе его жаль? – внезапный вопрос Анны застал Катрин врасплох, и она вспыхнула от гнева: – Жаль?! Да как мне может быть его жаль?! Чего ради? Как тебе такое в голову пришло!.. Да если б я только могла…

– Если б ты могла – что?.. – спросила Анна осторожно.

– Не знаю, – прошептала Катрин, – я не знаю…

Они допили бутылку вина и, подхватив покупки, вышли на Place de Madeleine. Пора было ловить такси, ехать домой и готовиться к большому выходу. Обе они ощущали облегчение, излив друг другу то, что никому более сказать не могли – даже самым близким людям…

К семи часам все были готовы. Жики облачилась в бархатное платье, темно-красное, цвета старого бордо. Достаточно глубокий вырез украшала брошь – рубиновый скорпион – видимо, что-то старинное, еще довоенное. Шелковые черные перчатки выше локтя придавали ей прямо-таки царственный вид, который завершала неизменная красная помада.

Анна надела длинное платье из серо-розового шелка «пепел розы», и нитка жемчуга оттенила алебастровую белизну ее кожи. Длинную шею уже не уродовал шрам, легкая краснота – и та становилась бледнее день ото дня, и светло-серые глаза Анны безмятежно сияли, не омраченные мыслью об уродстве и загубленной жизни. Она была очень хороша, но когда в дверях гардеробной Жики появилась Катрин, Анна от восторга захлопала в ладоши.

По точеной фигуре той струился черный шелк, а великолепным прямым плечам позавидовала бы любая модель. Темные волосы были разделены пробором и искусно уложены умелой горничной Жики. Скромный макияж подчеркнул бледность лица и бездонную глубину глаз.

– Правильно они называли тебя – принцесса, – задумчиво протянула Анна.

Катрин чуть нахмурилась. Так, в основном, называл ее Мигель – в неодобрительном контексте, когда хотел ей попенять за необоримую лень и равнодушие. И она терпеть не могла, когда он ее так называл.

– Знаю, что сюда подойдет, – Жики скрылась в гардеробной. Несколько минут оттуда доносились испанские ругательства вперемешку с французским арго[35], и подозрительный шорох. Что-то с шумом упало, а потом раздался угрожающий треск. Катрин с опаской прислушивалась к доносящимся из гардеробной звукам, но Анна, не обращая внимания, сосредоточенно красила губы. Спустя минуты три Жики вновь появилась из гардеробной и скомандовала, обращаясь к Катрин:

– Наклони голову!

И когда та послушно склонилась перед ней, возложила на нее сверкающую тиару. Катрин выпрямилась и посмотрела в зеркало. Там она встретилась взглядом с остолбеневшей и потерявшей дар речи Анной и смутилась:

– По-моему, это слишком… – но сама не могла оторвать глаз от своего отражения. Тиара переливалась всеми цветами радуги – сделанная из белого металла, со множеством сверкающих камней.

– Это бриллианты? – пробормотала ошарашенная Катрин.

– Я похожа на миллионершу? Будь у меня такая бриллиантовая, я бы уже обзавелась особняком где-нибудь на Курсель[36]. Это винтажная бижутерия от Шанель – между прочим, стоит кучу денег.

– В похожей тиаре я танцевала Аврору, – грустно проговорила Анна, но потом улыбнулась. – Какая же ты красивая. Спецагент обалдеет.

– Я и забыла про твоего спецагента, – призналась Катрин. – Пожалуй, больше ничего не нужно – даже серег…

– Не нужно, – кивнула Анна. – Публика и так будет смотреть не на сцену, а на тебя.

Катрин испугалась:

– Так, может, снять эту диадему?.. Я совсем не хочу привлекать внимание посторонних…

– Не снимай, – остановила ее Жики. – Она словно сделана для тебя! Если б ты только знала, кто мне ее подарил…

– Кто? – заинтересовалась Анна. Не секрет, что Жики когда-то крутила романы со многими известными людьми, среди которых были политики, кинозвезды и даже некая титулованная особа.

Жики не успела ответить, так как раздался звонок в дверь.

– Это наверняка Джош, – сказала Анна и бросила последний взгляд в зеркало, поправляя гладкую прическу. На пороге гостиной возник молодой мужчина высокого роста, с короткими светлыми волосами, с резкими чертами лица, с типичной американской улыбкой в тридцать два зуба. В отличном смокинге. И с пиратской жемчужной серьгой в левом ухе.

– Леди, я опоздал? – его голос звучал приглушенно, словно немного простужено.

– Чуть, – проронила Анна. – Но это не страшно. Джош, позвольте вам представить мою подругу Катрин.

Катрин неторопливо повернулась лицом к гостю. На нее смотрели светло-карие глаза – внимательные и немного ошеломленные.

– How do you do?[37] – Почему-то по ее спине пробежали мурашки, а легкий пушок на руках встал дыбом.

– Вам кто-нибудь говорил, что вы невероятно красивы? – спросил он также по-английски, не отрывая от нее взгляда.

– Вы первый, сэр, – Она усилием воли заставила себя улыбнуться так, чтобы улыбка не получилась кривой.

– Она врет, – нахально заявила Анна.

– Не сомневаюсь, – фэбээровец все еще напряженно глядел на растерянную женщину. Его пристальное внимание уже выплескивалось за рамки приличий. Катрин становилось все более и более неуютно. Наконец, он протянул руку Жики, и она охотно на нее оперлась.

У подъезда их ждал огромный темно-синий BMW с водителем.

– Неплохо живут сотрудники ФБР, – не преминула съехидничать Катрин, располагаясь на заднем сидении вместе с Анной и Жики.

– Это арендованный автомобиль, – агента, казалось, отнюдь не обескуражила ее язвительная фраза. Он даже не обернулся, и Катрин видела только его коротко стриженый, у дорогого парикмахера, затылок и элегантную шею над атласным отворотом смокинга.

Анна, не меняя строгого выражения лица, пихнула подругу локтем в бок. Та ответила ей тем же. В переводе на обычный язык это означало: «Ну как он тебе?» «Обалдеть! Но при чем тут я?»

Катрин поднималась по широкой лестнице фойе, приподнимая подол длинного платья, больше всего боясь навернуться на виду у всего парижского бомонда. За их колоритной четверкой действительно следили внимательные, и порой ревнивые глаза, которые чаще всего останавливались на Анне – многие признавали в ней знаменитую балерину и произносили ее имя – то не стесняясь, громко, то завистливым шепотом. К ним подходили люди, здоровались с Анной и старой дивой, которая тоже была личностью узнаваемой.

– Жики! – услышали они чуть дребезжащий голос. – Carissima![38]

– О черт, – выругалась тангера вполголоса. – Только его не хватало! – однако торопливо приклеила к тонким губам милую улыбку – приветливую до такой степени, что ее едва ли можно было назвать искренней. К ним, вальяжно опираясь на трость, направлялся осанистый старик, сжимая изуродованными подагрой пальцами хрустальный набалдашник.

– Винченцо! – Жики кивнула, но старик потянулся к ней, и она была вынуждена три раза приложиться к его морщинистой щеке.

– Ты все так же хороша, – заявил старик, достаточно бесцеремонно ее оглядывая. Жики поморщилась, и это от него не ускользнуло, – И все так же упряма! Ничего не меняется, а?

Он обвел взглядом ее компанию. – Какие прекрасные дамы! Восхитительные розы! Представь меня, carissima!

Его игривые слова прозвучали, однако, скорее как приказ, а вовсе не просьба. Жики надменно поджала губы:

– Винченцо, ты все тот же старый ловелас. C’est vrai[39], ничего не меняется. Ладно, черт с тобой! Анна Королева, моя русская подруга.

– Piacere![40] – старик приложился к руке Анны, которая протянула ее, словно загипнотизированная его пронзительным взглядом.

– Дорогая, это команданте Росси, мой старинный приятель.

Жики не представила старика по имени, и тот, заметив это, кисло усмехнулся. Потом перевел взгляд на Катрин: – Еще одна русская роза?

– Подруга Анны Катрин, – неохотно пояснила Жики. – Познакомься, дорогая!

Старикан бесцеремонно оглядывал Катрин, словно она редкость, достойная его пристального внимания.

– Где ты их находишь? – поинтересовался Росси так, словно речь шла не о молодых женщинах, а о произведениях искусства – с одной стороны – драгоценных, а с другой – неодушевленных.

Анна переглянулась с подругой, и от Жики не укрылось возмущенное выражение ее лица. Поэтому она объявила:

– Винченцо, тебя заждались твои спутники, – и кивнула на трех амбалов в смокингах, застывших чуть поодаль. – Племянники?

– Да, взял на воспитание, – не моргнув глазом, заявил старик. – Ничего от тебя не скроешь. – Однако, до встречи, carissima. Дамы! – откланялся он галантно и направился прямиком к ложам бенуара. Амбалы потрусили за ним, не отставая ни на шаг.

– Слава богу, – пробормотала тангера.

– Мафия? – лениво поинтересовался Джош.

Жики прикрыла веки. – Я не стала представлять вас, мой друг, дабы не травмировать старого padrino[41], – сказала она.

– Разумно, – кивнул Джош. – И весьма предусмотрительно.

– Зато сейчас я познакомлю вас с графиней Изабель де Бофор. Она внучка моей старинной подруги, – к ним приближалась молодая дама в совершенно невероятном платье, словно сплетенном из стекляруса, светловолосая, с прической «паж», почти без макияжа. Она клюнула Жики в пергаментную щеку, улыбнулась Анне и Катрин, и стрельнула взглядом в сторону американца.

– Мадам Королева, я поклонница вашего таланта, – искренне сказала она. – Когда мы увидим вас на сцене Opera de Paris снова?

– Не скоро, – скрывая сожаление, ответила Анна. – В декабре я открываю Показы Школы танцев Балета Гарнье[42]. Буду рада вас видеть.

– Обязательно, – горячо пообещала графиня. Она улыбнулась Катрин и снова покосилась на их спутника.

– Ma copine Cathrine[43], – представила подругу Анна. – Мсье Джош Нантвич, наш американский друг.

– Как поживаете? – по-английски сказала Изабель. Джош вежливо поклонился. Катрин поздоровалась по-французски.

– Как здоровье бабули? – спросила Жики.

– Ах, – вздохнула Изабель. – Неважно, но ты же знаешь Моник, Жики. Она неугомонная. Все носится по миру со своим фондом.

– Да, знаю… – кивнула Жики. – Передавай ей привет.

– Непременно… – Изабель с любопытством, которое даже и не пыталась скрывать, разглядывала Катрин. Что, естественно, не укрылось от Жики.

– Приходи к нам на чай, – ласково пригласила она, потрепав молодую даму за локоть. – Давно мы не сидели вместе за чашечкой чая. Или чего покрепче?

– С меня вполне хватит чая, – Изабель улыбнулась всем на прощание и вернулась к своему спутнику, терпеливо дожидавшемуся у парапета.

– Она внучка Моник Гризар? – спросил Нантвич у Жики как бы между прочим. Та удивленно подняла брови.

– А вы знакомы с Моник?

– Нет, разумеется, откуда? – покачал головой спецагент. – Сопоставил имя и упоминание о фонде. В сумме получилось – Моник Гризар.

– О каком фонде речь? – спросила Катрин.

– Фонд помощи жертвам насилия, – ответил Нантвич. – А Моник Гризар – его бессменный председатель уже лет, наверно, сорок…

– Пятьдесят, – поправила Жики, – она его основательница.

– А в чем заключается эта помощь? – спросила Катрин, заинтересовавшись.

– Прежде всего, в деньгах, конечно. Находим бедняжке адвоката, если необходимо. В особо тяжелых случаях помогаем женщинам скрыться, снабжая документами и легендой.

– Ну прямо программа защиты свидетелей, – чуть улыбнулся фэбээровец.

– Напрасно иронизируете, молодой человек, – рассердилась Жики. – Вы не представляете, какое запутанное законодательство в отношении семейного насилия практически во всех странах. Иногда бывает невозможно оградить женщину от мужа-садиста. В этом случае мы ее прячем.

– Вы говорите «мы», Жики, – повернулась к ней Катрин. – Вы тоже в этом участвуете?

Жики смутилась:

– Не часто. Стара я уже стала.

И она, изящно подобрав платье, весьма бодро поскакала вверх по лестнице, ведущей к ложам второго яруса. Катрин собралась последовать за ней, но Анна ее остановила.

– Подожди! – она огляделась. – Прекрасный вид. Дай мне телефон, я тебя сфотографирую, и мы пошлем твое фото Сержу. Прямо сейчас.

Катрин порылась в маленьком парчовом минодьере[44], купленном вместе с платьем, достала оттуда смартфон и протянула Анне. Потом поднялась на несколько ступеней и остановилась, коснувшись тонкой рукой прохладных мраморных перил.

– Вот так и стой, – кивнула Анна.

Джош Нантвич тоже остановился немного поодаль, с любопытством наблюдая за ними. Полыхнула вспышка, и Анна вернула Катрин ее мобильник.

– Отсылай, – Катрин открыла снимок, который сделала Анна и уставилась на него. Да-а, Булгаков обалдеет, это точно… В тиаре он еще ее не видел.

– Ну, – торопила Анна. – Отсылай поскорее и выключай телефон. А то еще не хватало, чтоб он названивать тебе начал во время спектакля. Нантвич прислушивался к их разговору, но не понимал ни слова, так как Анна говорила по-русски. Катрин послушно нажала на «отослать» и выключила телефон. Они втроем поднялись в ложу, где их уже ждала Жики.

…В первом отделении была заявлена «Дидона и Эней» Генри Пёрселла – камерная барочная опера, с наивным сюжетом Вергилия, костюмами эпохи Ренессанса и самой Стефани д’Острак в партии Дидоны. Дмитрий Крестовский исполнял партию Энея, не вызывая ни малейшего сомнения в том, что в этого мужчину можно влюбиться до потери рассудка, а разлука с ним сведет в могилу. Катрин погрузилась в музыку и вокал, забыв о сюжете. Застыв в первом ряду ложи, она положила руку на бархатный бортик и, казалось, ничего вокруг не воспринимала, кроме музыки. Сидевший рядом Джош обратился к ней пару раз, но она словно не слышала его, не отрываясь, глядя на сцену. А в самом конце…

Услышав первые такты «When I’m laid in Earth»[45] Катрин вздрогнула и застыла в кресле. Если б кто-то в этот момент заглянул ей в глаза, то увидел бы, что ее зрачки расширились, и она невидящим взглядом уперлась в одну только ей известную точку на сумбурном плафоне Шагала. Потом ее губы затряслись в беззвучном плаче, но это заметил только Джош Нантвич. Он накрыл ее руку ладонью, а она даже не заметила его прикосновения. «Это Плач Дидоны, Катрин… Самая красивая и самая печальная песня о самой бессмысленной смерти, которую только можно себе представить». Хрустальный голос наполнял огромный зал, проникая повсюду – в тяжелые складки кроваво-красного бархата, в изящные деки скрипок, плачущих в оркестре, в замысловатые завитки мерцающей в полумраке люстры. Он трепетал на острие дирижерской палочки, глубоким легато обволакивал сердца людей в зале, взмывая столбом пламени отчаянного крещендо и затухая, подобно жертвенному костру. Сознание Катрин неумолимо затягивалось в полыхающую бездну, окружающие очертания стирались, и лишь светло-карие глаза не отпускали ее, и их взгляд она не переставала ощущать на себе, когда явственно услышала голос человека, разрушившего ее жизнь: «Катрин, Катрин. Ты ведь понимаешь, о чем она поет? Когда ты ляжешь в землю… Смотри на меня! Я приказываю тебе – смотри на меня!» Она почувствовала запах сандала и сигарного дыма: «Катрин, смотри на меня. Ты ведь не закрывала глаза, когда была с Орловым?»