Война – святее нету слова

© Теренин А. В., 2011

Объединяющее начало

«И не в мире одном, во что бы то ни стало, спасение.»

Книга, которую держит в руках читатель, – это книга воспоминаний ветеранов войны, близко знакомых автору, записавшему откровения – исповеди обожженных военным лихолетьем людей, прошедших и испепеляющее горнило грозных битв, и медные трубы славы.

Александр Теренин назвал эту книгу, на первый взгляд, вроде бы немного даже странно: «Война – святее нету слова». Война – жестокая, проклятая, ненавистная, – и вдруг… Одно упоминание о кровопролитном времени будоражит память, вздымает со дна души невероятную горечь и боль. «О война, что ты сделала, подлая» (Булат Окуджава). «Будь проклят, сорок первый год и вмерзшая в снега пехота» (Семен Гудзенко). «Война – жесточе нету слова» (Александр Твардовский) и т. д. и т. п.

Но заметим, описанные А. Терениным встречи с участниками войны, их рассказы о ней, состоялись спустя немалое время после происшедших событий. Безусловно, ценность личного воспоминания, знаменательность его в этом случае только возрастает. Но и, как мы убеждаемся сейчас, в наше непростое время – нет в обществе, раздираемом всевозможными противоречиями, большего объединяющего начала, чем память о Великой Отечественной войне, память о невероятных утратах и величайшем духовном взлете народа, когда он, народ, по определению Верховного Главнокомандующего, продемонстрировал свои лучшие качества: ясный ум, стойкий характер и терпение.

«Война – святее нету слова» – это выражение принадлежит, как известно, легендарному поэту, создателю легендарной книги про бойца – Александру Твардовскому. А полностью определение, данное им всечеловеческой трагедии, (напомню) звучит так:

Встреча в пути

Плавно набирая скорость, фирменный поезд «Белоруссия» отошел от перрона. За окнами замелькали ярко освещенные праздничной иллюминацией улицы и проспекты ноябрьской Москвы. Юбилей уходил в историю.

В купе нас было трое. Справа от меня сидел офицер-десантник. Переодевшись в спортивный костюм, он показался совсем молодым, по крайней мере, моложе тех лет, в которые офицер получает звание капитана. И только глаза, спокойствие и какая-то внутренняя сдержанность говорили о том, что у этого молодого офицера уже достаточно опыта. Напротив меня сидел пожилой, полноватый, с пышной шевелюрой красивых седоватых волос мужчина. На вид ему было около семидесяти.

Я не люблю молчание и, чтобы прервать его, задал седовласому попутчику первый, пришедший на ум вопрос:

– Как вам праздничная Москва?

– Красивая Москва, очень красивая. Я лет пятнадцать здесь уже не бывал и многое не узнал. А вы москвич?

– Почти, – ответил я, помешивая чай.

– А я вот с Витебщины. Пригласили в Москву на торжества. Вот съездил, посмотрел парад, демонстрацию. Будет что колхозникам рассказать. Я у себя колхозом руковожу.

– И, видимо, неплохо руководите – вон сколько наград получили, – кивнул я в сторону серого двубортного пиджака с орденскими планками, висевшего на крючке.

– Там и военные есть.

– Я заметил это, – ответил я, прихлебывая чай. – Там, по-моему, кроме орденов Отечественной войны и Красной Звезды, есть и медаль «Партизану Отечественной войны», если не ошибаюсь.

– Есть такая, – смутился мой попутчик.

Отхлебнув чая, он помолчал немного, потом продолжал:

– В молодости довелось мне в отряде Машерова воевать.

– Неужели? – мы с молодым офицером переглянулись.

– А вы, случайно, не военный? – вдруг задал он вопрос мне. – Только военные хорошо в колодочках разбираются. Если не секрет, к какому роду войск относитесь?

– К авиации, – ответил я, улыбнувшись.

– К авиации – это хорошо. Я с войны перед летчиками преклоняюсь. Дважды они меня от смерти спасали. А такое не забывается.

– Это интересно. Простите, а как вас величать?

– Петр Казимирович, – представился мой попутчик. – А вас?

Я назвался. Представился коротко и сосед справа: «Володя».

– Петр Казимирович! Расскажите, пожалуйста, о том, как вас авиация выручала? – попросил я. – Мне интересно.

Мой попутчик задумался, видимо, вспоминая далекие военные годы, затем, откашлявшись и сделав несколько глотков чая, начал свой рассказ.

– В сорок втором году в Белоруссии фрицы решили полностью разгромить партизанское движение и начали против нас массированное наступление. Нашему отряду, а командиром у нас был Петр Миронович Машеров, вместе с другими партизанскими отрядами пришлось уходить в Калининские места. И все же нас окружили. Ну ладно, если бы мы были одни, а то ведь вместе с отрядами от фашистов уходили тысячи наших семей, с детьми. Страх смотреть было на их мытарства. Кончались патроны, продовольствие, и нам становилось все труднее сдерживать фашистов. Каждый день гибли люди, дети. Сердце кровью исходило. Наконец, наступил день, когда в нашем отряде на каждого партизана осталось по одной гранате и по четыре патрона, в том числе и на охотничьи ружья. Машеров вместе с комиссаром обошли всех партизан (а нас из 300 человек осталось в живых тогда человек 100-150), каждого подбодрили, но и не скрывали того, что этот бой может стать последним: или мы прорвемся и уведем за собой фашистов или придется погибнуть. А вечером, когда стемнело, произошло чудо.

На маленький, простреливаемый со всех сторон, пятачок прилетел наш самолет. Это не то, что праздник был для нас, это больше чем праздник. Я даже сейчас фамилию этого летчика помню – Жуков. Он привез патроны, гранаты, продовольствие и забрал часть раненных и детей. А ночью мы пробились.

Петр Казимирович немного помолчал, отхлебывая уже остывший чай, затем продолжал свой рассказ.

– А второй раз летчики спасли меня в сорок четвертом. Вы как военные люди знаете о Белорусской операции. И мы, партизаны, участвовали в ней. Слыхали о так называемой «рельсовой войне»?

– Конечно, слыхали, – ответил я за себя и Володю.

– Так вот, в один день на все железные дороги Белоруссии и Латвии вышли сотни подрывных групп. В составе одной из них был и я. Задание мы выполнили, взорвали мост на полоцкой дороге, а при отходе меня ранило. Ребята дотащили до базы и сразу к врачу, а тот – к командиру. В общем, если б не летчики, не жить мне, так потом в госпитале сказали.

– Петр Казимирович, – прервал я своего попутчика, – я часто бываю в Белоруссии, интересуюсь различной литературой, но рассказов о Машерове как руководителе партизанского отряда, не встречал…

– Да, мало о нем написано. Не из тех он был, кто любил хвалебную писанину о себе. А ведь он Героя Советского Союза в сорок четвертом получил за личный героизм и умелое руководство партизанским движением. А тогда Сталин себе не брал и другим такие звания просто так не давал. Не любил Петр Миронович рассказов о себе, может быть, потому и мало написано о нем. А жаль, хороший человек был, прямой, доступный. Но, я думаю, что сейчас, в период перестройки, и ему и другим, о ком забыли, что они сделали в годы войны, воздадут должное. Кстати, вот вы – авиатор, – обратился ко мне Петр Казимирович, – должны, наверное, знать фамилию нашего земляка-белоруса маршала Красовского.

– Конечно, знаю. Мне даже довелось учиться в учебном заведении, которое он возглавлял, – ответил я.

– А я вот, представьте себе, как-то заинтересовался, где он похоронен, и не мог найти.

Я рассказал моему попутчику все, что знал о С. А. Красовском, о том, что в Монино на его могиле установлен памятник и его именем названа улица и что летчики всех поколений чтут имя прославленного маршала. И мне было приятно видеть, с каким вниманием и волнением пожилой партизан слушал мой рассказ.

Уже давно минула полночь, а мы все разговаривали. И только Володя сидел молча, внимательно вслушиваясь в нашу беседу. И вдруг, когда наша беседа уже почти завершилась, молчаливый сосед, смущаясь, неожиданно произнес:

– И меня летчики спасли однажды.

– Ну-ка, ну-ка! – оживился Петр Казимирович. – Расскажите-ка нам вашу историю.

Володя смутился еще больше, покашлял в кулак и начал свой рассказ.

– В Афганистане это было, в позапрошлом году. В горах, в одном из ущелий, попал я со своим взводом в засаду к душманам. Залегли, отбиваемся вкруговую, а душманов не уменьшается, а прибавляется. Минут через пятнадцать я понял, что без помощи нам не пробиться. К тому же душманы подтянули минометы. Посыпались мины, грохот в ущелье стоит адский. Кое-как доложил я по рации о засаде и получил приказ отходить, а с воздуха пообещали прикрыть авиацией. Я оценил обстановку, определил направление отхода и приказал своему заместителю пробиваться, а сам с пятью солдатами остался прикрывать. Вот тут нам совсем жарко стало. Успевай только поворачиваться. Хорошо, помощь с воздуха быстро подоспела. Пришла пара вертолетов. Одного из них я сразу узнал. Мы его «братушка» называли.

Мне как десантнику приходилось часто и на самолетах и на вертолетах летать, но такого виртуоза я не видел. Да и экипаж у него был какой-то особенный. Ничего не боялись ребята. Вертолету хорошо действовать на равнине, а тут ущелье. Но «братушка» не оставил нас в беде. Полез в ущелье и давай раскачивать вертолет, как маятник, между скалами. Ну, а когда он огонь открыл со всех точек, душманы побежали. Правда, я этого уже не видел. Ребята потом рассказывали, как «братушка» меня и моих солдат почти из лап душманов выхватил. Так что я тоже летчикам жизнью обязан. Вот такая моя история.

…Ранним утром поезд подходил к Минску. Мы не спеша оделись и вышли в тамбур покурить. Курили молча и только в конце, погасив папиросу, Петр Казимирович, взяв Володю за плечи, с какой-то нежностью сказал: «Спасибо, сыну, что познакомился с тобой. Я вижу, что и третье поколение растет у нас достойное».

И тут я обратил внимание на орденские колодки молодого офицера: два ордена Красной Звезды и орден «За службу Родине…».

У обелиска

Письмо было из Курской области. Школьники-следопыты, с которыми генерал Сивалев познакомился два года назад, объезжая в составе группы летчиков-ветеранов места боев прославленного штурмового авиационного корпуса, писали, что неподалеку от их деревни при прокладке трассы газопровода найдены отдельные части военного самолета и рядом с ними останки двух летчиков, павших в годы Великой Отечественной войны. По номеру, который сохранился на оплавившемся от огня ордене Красного Знамени, удалось установить фамилию и инициалы одного из членов экипажа: в наградном листе значилось – старший лейтенант Орлов. Кто был вторым – неизвестно. «Может быть, товарищ генерал, который рассказывал, что он тоже воевал в этих местах, поможет школьникам вписать имя героя на обелиске братской могилы».

Анатолий Петрович Сивалев дочитал письмо, написанное размашистым детским почерком, и вдруг почувствовал, как сердце остро защемило от жалости к тому, кто, пожертвовав собой, спас его в тот жаркий июльский день, и от сознания какой-то своей вины перед ним, своим командиром и другом, что он, Сивалев, не все сделал, чтобы изменить эту несправедливую и обидную для памяти друга запись – «пропал без вести».

Все эти годы он не верил в эти слова, хотя как человек военный понимал, что на фронте всякое бывает. И не раз он был свидетелем того, как вот эти, ничего не характеризующие слова писали в донесениях о тех, кто так просто пропасть не мог. Рано или поздно «весть» о них приходила. Надо было только уметь ждать. И нередко тем, кто пытался его убедить, что «прошло столько лет и уже ничего не изменится», он резко отвечал: «Как там, у Симонова?».

На него обижались. Но он никак не мог поверить в то, что его друг Николай Орлов, командир их штурмовика, не раз выходящий с честью из ситуаций, о которых и можно сказать – «дело труба», – «пропал без вести». Он, Сивалев, его стрелок – жив! А командир пропал?! Нет, здесь было что-то не то!

…В тот день они всем полком вылетели на штурмовку немецких аэродромов, уже зная о том, что на огромной дуге, названной «Курской», началось решающее сражение. К нему готовились долго, серьезно, потому что здесь решалось многое.

Их самолет подбили на обратном пути, километрах в тридцати от линии фронта. Упала скорость, «Ил» стало трясти, сносить в сторону. Из кабины стрелка Сивалев видел, что они отстают от общего строя, и понял, что им придется туго. А вскоре их догнали «мессеры». Заметив одинокий «Ил», они перестроились и парами справа и слева стали заходить в атаку. Короткими очередями Сивалев отгонял врагов от хвоста, не давая им возможности вести прицельный огонь. Одного, увлекшегося атакой, он сбил, другому успел «пощипать» плоскость, и тот отвалил в сторону, не ввязываясь больше в бой. Но еще оставалась пара с какими-то причудливыми драконами, намалеванными на фюзеляжах. Видимо, это были асы, давшие возможность порезвиться молодым. Они-то и ранили его.

И тогда, и сейчас, вспоминая этот полет, он смутно помнит, что было дальше.

Обвиснув на турели, он то проваливался в беспамятство, то приходил в сознание от сильной боли в груди и в голове. Каждый вдох давался с трудом. Внутри что-то булькало и сипело. С трудом, открыв глаза, он медленно повел взглядом по полу кабины, пока не наткнулся на незнакомое и непонятное в проблесках сознания темное, постепенно увеличивающееся пятно. Он попытался разглядеть его, но какая-то пелена, застилавшая глаза, мешала ему сделать это. С усилием, подняв руку, он поднес ее к лицу, пытаясь протереть глаза, но острая боль вновь бросила его в беспамятство. Но мозг его жил, и каким-то подсознательным усилием, прорвав боль, он вновь вернул себе ощущение реальности. Не открывая глаз, он понял, что они еще летят, а заставивший закашляться едкий дым подсказал, что их самолет горит.

Пытаясь откашляться, он отчаянным усилием поднял налитую свинцом голову к разбитому фонарю кабины и, вздохнув, тут же от болевого шока вновь потерял сознание. Его вырвал из забытья громкий голос в наушниках: «Прыгай! Толя! Скорей, не успеем!»

Приказ командира вынудил его на новый отчаянный рывок сознания, но этого усилия хватило только на то, чтобы ответить: «Я ранен. Не. мо. гу. Прыгай сам. Прощай, Коля!»

…Очнулся он через сутки. Еще не открыв глаза, по резким запахам йода, каких-то мазей и тихим стонам Сивалев понял, что он в госпитале. Попробовал повернуть голову, но тут же почувствовал, что сделать этого не может.

– Сестра, – тихо позвал он. – Сестра!

Дремавшая возле притушенной на ночь керосиновой лампы пожилая женщина быстро подошла к нему.

– Очнулся, соколик! Ну вот и хорошо. Сейчас я тебе лекарство дам, – ласково сказала она, поднося ему маленькую ложку.

– Мамаша, что со мной? – с трудом шевеля губами, спросил Сивалев.

– Ничего, ничего, соколик! Ранен ты сильно и уж больно много крови потерял. Лежи тихо. Врач сказал – тебе нельзя разговаривать.

– Я не буду. Скажите только, нет ли рядом Орлова. Он меня спас! Это мой командир.

– Да где же сейчас узнаешь! Ночь на дворе. Лежи тихо, утром спрошу.

Но ни на следующий день, ни через месяц Орлов не объявился.

…Шли годы, а все оставалось так же загадочно и неясно, куда пропал командир. Где он погиб?

И вот неожиданное письмо от школьников.

Прочитав его, Сивалев решил немедленно поехать туда. Это был его долг. Долг фронтового друга, обязанность человека поклониться праху того, с кем ты шел по трудным дорогам войны, с кем делил радости и печали. Приняв решение, Сивалев действовал быстро. Позвонив начальнику, так же, как и он, воевавшему на Курской дуге, и получив «добро», позвал жену.

– Маша! Собери чемоданчик и что-нибудь там на дорогу. Завтра утром едем в Курск.

Мария Ефимовна, хорошо знавшая характер мужа, не удивилась, только спросила:

– Нашли Колю?

– Нашли, Маша! Наконец-то нашли. Столько лет прошло! Ты поедешь со мной?

– Конечно, поеду! Ведь я его тоже хорошо знала. Сколько раз он тебя выручал, когда ты тайком убегал ко мне на свидание.

На следующий день к вечеру добрались до небольшой деревеньки, затерявшейся среди вольных просторов Черноземья. На ночь остановились у тех же хозяев, у которых ночевали однажды, возвращаясь из отпуска. Поставив свою «Волгу» во дворик, Анатолий Петрович прошел к реке.

Темнело. Стояла середина бабьего лета с ее удивительной тишиной, напоенной ароматом поздних цветов, запахом скошенных хлебов и свежей пахоты. Поредевшая и уже тронутая желтизной дубрава у реки медленно затягивалась вечерним туманом. Из-за ближних кустов вырвалась и быстро пронеслась стайка уток: фьить-фьить-фьить. «Чирки» – сразу определил Сивалев. Провожая их взглядом, невольно, по привычке определил, на сколько надо бы вынести ствол своего «зауэра». Подумал: «Охота, наверное, здесь будет хорошая». Он был заядлым охотником, но мысли об утках сразу отошли – не до них было сейчас. Вспомнил: «Эх, Коля, Коля… Что же с тобой произошло?»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.