Журавль в клетке
- -
- 100%
- +
– Я тебя тогда еще любила, а ты надо мной надругался.
– Дура. – Он покачал головой. – Вот дура-то. Да ты из меня веревки могла тогда вить. Сказала бы: «Приходи навсегда. Пропаду без тебя» – пришел бы. Скорее всего.
– Ага, а в тот день встал и молча поехал вот на эту самую дачу.
– Конечно, – удивился Соломатько. – А куда же мне еще ехать было? Хотя этой дачи, кажется, еще не было… Но была другая. Неважно. Странная ты все-таки, Машка. Что, не видела разве, что я в тебя тогда снова влюбился?
– Влюбился? – переспросила я; – Каким местом?
Соломатько махнул рукой:
– Не собираюсь отвечать на провокационные вопросы. Чем смог, тем и влюбился. Потому и приехал. Все бросил, и… Не знал, с кем ты, пустишь ли меня, просто приехал, смело и однозначно. А когда приехал, и… там… всякое разное… то еще больше влюбился. Так что, спрятала-таки дочку Машу, а, Егоровна? Лучше бы ты сама спряталась, а ее мне показала. А то ведь я, действительно, так и не видел ее ни в восемь, ни в десять лет…– Он говорил так расслабленно, так по-дружески, а мне почему-то стало совсем нехорошо от его тона.
– Иди ты к черту, понял? – Я сама не заметила, когда ярость, копившаяся, видимо, долгие годы, вдруг подошла так близко к горлу, что мне захотелось по меньшей мере наорать на Соломатька, а еще лучше стукнуть, чтобы он перестал иронично и высокомерно рассуждать о том, что разрывало мою душу пятнадцать лет.
– Понял. – Соломатько зевнул. – И все равно повторю: ребенку нужен отец. Машу ты у меня много лет назад, стало быть, отняла, но убеждения этого не отнимешь. Вот так-то, Егоровна!
Я прямо задохнулась. Попыталась посчитать до десяти или хотя бы до трех, но не получилось.
– Оставь подобные убеждения для своей половины! Это ей нужен муж, а тебе тихая гавань и родственные тусовки, на которых ты чувствуешь себя единицей клана! Лучшей, исключительной, непонятой и загадочной единицей мощного, непотопляемого, надежного клана! И вам наплевать, что дети ваши выросли во лжи. А я так не захотела. Да! Да! Я сто, двести раз за эти годы думала – права ли я, не позвонить ли тебе, не показать ли Маше, что есть живой человек, которому она может сказать «папа». Только едва я представляла себе, как ты трусливо оглядываешься – не видит ли кто тебя в этот момент, так тут же отказывалась от своих сомнений… Да, я не хотела приучать ее к двуличности, к тому, что человек может и там поднаврать, и тут недоговорить, и там чуть-чуть полюбить, и здесь милостиво принять любовь в виде маленького сексуального подарка… И еще – я не хотела, чтобы она со временем стала понимать, что ее мать играет какую-то жалкую роль в твоей жизни. – Я перевела дух и договорила: – Кстати, с женой твоей я ролями поменяться бы не хотела!
– Потрясенные зрители аплодируют стоя! – Соломатьку наверняка хотелось поглумиться повыразительнее, но он только энергично помахал руками над головой, изображая потрясенных зрителей, и успокоился. – Завидуешь, Егоровна. Мелко и гнусно завидуешь. Потому что живешь вдвоем со своей корыстной дочкой Машей, и никому-то ты вместе с ней по большому счету не нужна. Вот и весь сказ. А теперь иди. Ты мне страшно надоела. Еще пятнадцать лет назад, кстати.
– Пошел ты к черту, – от полной беспомощности повторила я.
– Да я пошел бы, Егоровна. Развяжи веревку, и я пойду. – Он помахал рукой, на которой свободно болталась веревка.
– Ну в конце концов, Соломатько, развяжи ты сам себе и руки, и ноги, и все остальное… И иди себе подобру-поздорову.
– А вы? – быстро спросил Соломатько.
– Мы-то? Ну не оставаться же нам здесь. И мы тоже пойдем.
– Нет уж, Егоровна. Не выйдет. Вы меня связали… вернее, ты меня мечтала повязать пятнадцать лет назад, а вот Машка взяла и связала. Так пусть она и развязывает. С поклонами и извинениями. За себя и за мамашу.
– Плохо ты Машу знаешь, – сказала я, и зря.
– Я ее, благодаря тебе, вообще не знаю. Пойдем по второму кругу? Нет? Тогда развязывай! Давай-давай, а то дел поднакопилось – не разгрести, да и Танюшка волнуется, не знает, как быть, – и денег жалко, и мужа тоже. Надо успокоить бедную… И с вами, мародерами, надо что-то решать…
Я не стала дослушивать бормотание Соломатько, который от скуки готов был говорить на любую, даже самую болезненную, тему. Не уверена, что в другой ситуации он стал бы так долго и с повторами, цепляя меня и будоража себя, заставлять меня копаться вместе с ним в давно и благополучно забытом прошлом. Забытом с большим трудом.
Я пошла на веранду, к Маше, с твердым намерением убедить ее окончательно отказаться от идиотской, бредовой затеи и собираться домой. Хотя бы сходить посмотреть, заведется ли машина, – вчера стало совсем холодно, а машина как стояла у ворот, так и стоит, мог промерзнуть аккумулятор. Займемся машиной – глядишь, и прервется наш непонятный, остановивший время и перевернувший реальность предновогодний отпуск у Игоря на даче… Иногда достаточно щелчка, чтобы прекратить сон или морок… А то, что происходит, – это точно, словно морок…
Я застала Машу за неожиданным занятием. Она смотрела на себя в два зеркала – маленькое и настенное, пытаясь разглядеть свой профиль.
– Похожа, похожа, как две капли воды! – с разгону сказала я и сама испугалась.
– Мам!.. – Машка сразу не нашлась что ответить.
– Ты ведь это хотела понять? Да, ты похожа на Игоря внешне. Но совсем не похожа внутренне.
«Поздравляю, гражданочка, соврамши!» – тут же подумала я. Ничего себе: вру с ходу, с налету, не задумываясь. Ведь и внутренне Маша на него похожа. Я всегда это видела, с самого первого года. И старалась как-то постичь не во всем близкую мне природу моей собственной дочери, обуздать ее, направить или просто с ней смириться.
– Правда? – Маша очень хотела, чтобы ее слова звучали небрежно. – А мне кажется иногда – вот он что-то говорит, и я бы точно так же сказала. Ну, может, другими словами, но похоже.
– Хорошо, Маша, – решилась я. – Ты похожа на Игоря. Смотри, как ты быстро научилась говорить с ним на его идиотском, все на свете выворачивающем и осмеивающем языке. Ты совсем непохожа на меня. И я всегда это знала. Только что это меняет? Ты хочешь жить с Игорем и его женой? Попросись, хотя вряд ли они тебя возьмут, шантажистку и мародерку!
Машка начала плакать вслед за мной, что с ней случается крайне редко, но я остановиться уже не могла, даже ради нее.
– Или что? Ты хочешь мне сказать: «Мама, ты дура, ты вечно чем-то недовольна, собой в первую очередь! Что-то там делаешь, скребешься, стараешься, мучаешься, сама не зная зачем… А вот папа – замечательный человек, веселый, легкий, остроумный, богатый… Он все про жизнь знает, у него на все есть ответ! И очень смешной ответ, а не глубокомысленный, от которого тошно становится. Мне с папой хорошо, а с тобой – плохо! Ты мне трусы от Труссарди не можешь купить – простые белые трусы, с двумя буквами TR, которые стоят дороже, чем все твои подарки за год, а папа – может!» Да? Ты это хотела мне сказать?
Выслушав пассаж о трусах, бедная Машка разревелась окончательно, потому что вообще непонятно, откуда они взялись в моем ревнивом материнском воображении, эти белые трусы от Труссарди.
Я же перестала плакать, и теперь во мне боролись два желания – стукнуть изо всей силы ногой, рукой, головой – не знаю, чем – по набитому посудой шкафу, и чтобы все разбилось к чертовой матери! Или пойти и стукнуть изо всей силы рукой, ногой или палкой по голове Соломатька! Но чтобы Маша перестала плакать и чтобы я ей больше никогда не говорила такие ужасные и несправедливые вещи. Чтобы все вернулось на две недели назад, когда не было в помине никакого Соломатька в нашей с ней жизни, и был он только в моей душе, и то уже в каком-то дальнем пыльном закутке, куда заходить не хочется.
А что делать теперь? С ним, идиотом, с этим дурацким выкупом, что делать с нашей спокойной жизнью, как втиснуть туда Соломатька, ничего не нарушая, или как его теперь оттуда вышвыривать? Честно говоря, на чувства Соломатька мне было наплевать, потому что я была абсолютно уверена – нет у него никаких чувств. Ни к кому. И не было никогда. Точный, жесткий расчет, жизнь по плану, беспощадное уничтожение того, что мешает, – вот что такое Машин папа. И права я была, сто раз права, что не давала ей общаться с ним. С их-то генетической похожестью! Получила бы второго Соломатька. А так все-таки есть надежда, что из Маши уже не вылезет эта лживая, ускользающая гадина, что…
Стоп. А ее выходка с выкупом? Да ведь мне бы в голову такая ахинея никогда не пришла! И если подумать, то Машка действует вполне в духе Соломатька – с шуточками-прибауточками, не поймешь – серьезно или нет, а ведь не отпускает она его. И меня как-то, непонятно как, прижала, перетянула на свою сторону. Может, она правда ждет денег, как в сердцах сказал Соломатько, моя корыстная дочка Маша? Ну что ж. Достойный итог нашей жизни. Моей и его.
Я вырастила дочь, которая украла отца, чтобы получить за него выкуп. А Соломатько много лет назад бросил дочь, чтобы вот так, через столько лет, утереться.
– Маш, скажи мне, зачем тебе все это нужно? Ведь не для денег? Скажи мне, Маша, Машенька, моя Машенька, ну что, я зря тебя столько лет растила, раз ты способна на такое?
Машка посмотрела на меня зареванными, вполне честными и, похоже, ничего не понимающими глазами.
– Ты что, мам?
– Ничего. Отвечай мне – зачем тебе это нужно?
Маша вздохнула и отвернулась. Вот и все. Правая бровь Игоря Соломатька изогнулась на милом лице моей дочери и застыла упрямым домиком над темными загнутыми ресницами, происхождения которых я так и не знаю, поскольку не видела фотографий всех Соломатькиных родственников, да и живых представителей пресловутого клана видела много лет назад и очень выборочно. Например, с мамой своей Соломатько за пять лет так и не собрался меня познакомить. То одно мешало, то другое, то мы ссорились, то они – и все как-то не выходило…
Интересно, а он видел теперь, глядя на Машу, на кого она похожа? Видел, что она не только его дочь, но и внучка его родителей, племянница Венеры и Вовы, сестра его сыновей? Как он должен был все это ощущать? А никак, наверное, Как угрозу своему благополучию. Мне важнее было то, как неожиданно остро Маша переживала обретение нового родственника, чужого и близкого, понятного ей изнутри. Это я видела точно.
21
Пластилиновая ворона
Завтрак начался с того, что Соломатько молча и быстро встал, когда я подошла к нему с подносом, взял его у меня из рук, поставил на столик. После чего взял меня за руку, усадил рядом с собой и затем очень ловко уложил на еле слышно скрипнувший от нашей тяжести диван. Я не успела опомниться, как он поцеловал меня и раз, и два, и три, с невероятной скоростью освобождая меня от лишней одежды, и себя, частично. Я уже практически сдалась и старалась только не упустить важную мысль, что дверь не заперта и может войти Маша, как вдруг почувствовала, что он сначала замер, а потом отстранился и несколько секунд внимательно смотрел мне в глаза.
– Что? – спросил он.
– Да ничего, – ответила я.
– Ну ничего, так ничего, – проговорил он, встал и аккуратно застегнулся сам, затем застегнул и на мне все, что было уже к тому времени расстегнуто, и поправил то, что было растрепано и задрано.
Я растерялась. Я смотрела на веревочку, ведущую от ошейника на его ноге, стараясь вспомнить, куда же я привязала другой ее конец рано утром, когда мы очень романтично ходили на крыльцо дышать свежим воздухом и обсуждать страшноватую перспективу породниться вторично, и уж очень неожиданно, через приблудного Таниного сына. Про веревочку я не вспомнила и немного покашляла, надеясь, что он спросит, не простудилась ли я. Но он молчал, разглядывая небольшую картину на стене напротив.
Сначала мне показалось, что это букет из каких-то странных тонких, длинных, переплетенных стеблей и листьев, но, присмотревшись, я поняла, что это букет из женских рук и ног в разноцветных чулках, колготках и длинных перчатках. Я мимолетом подумала, что ни этого изящного сюра, ни какой другой картины здесь раньше точно не висело. Я еще немного посмотрела на картину, а потом стала говорить, просто чтобы не молчать в такой глупой ситуации.
– Соломатько… ты бы, раз руки по-прежнему не просишь, хотя бы ноги, что ли, попросил… А то молча наваливаешься всей тушей, а сам ждешь, чтобы я какие-нибудь чувства, которых давно нет, начала проявлять… – Я не закончила фразу, потому что увидела, что Соломатько скривился, как будто съел какую-то гадость. – Что, не нравится?
Он спокойно выправил воротничок рубашки из-под свитера и сел поудобнее, положив между нами пухлую круглую подушку.
– А кому же этот бабий цинизм понравится? Разве что твоим зрительницам – одиноким стареющим красоткам, сказавшим климаксу «нет!», и сидящим на диете домохозяйкам, чьи мужья изменяют им со стареющими красотками. Или с их дочерьми.
– Заткнись, пожалуйста, Соломатько, а то я врежу тебе по морде.
Да что за тяга такая к рукоприкладству? И потом – за что? За правду? Я тут как-то смотрел кусочек вашей передачи. Кошмар какой-то! Особенно вопросы к ученым гостям. «А вот вы не подскажете, раз уж вы все равно в телевизоре, – как из петрушки приготовить восемь блюд и при этом сохранить мужа, безнадежного импотента, подъедающего по ночам остатки петрушки в собственном соку? А также как вырастить волосы на его лысине и самой навеки избавиться от волос на всех других местах?»
Я встала и отошла чуть подальше от него.
– Ты что это, взбесился сегодня, что ли?
– Да нет. Просто сижу и о жизни думаю.
– Только не говори, что она печальна, это ты говорил уже в прошлый раз. И в позапрошлый тоже.
– Нет, – абсолютно серьезно ответил Соломатько. – Она коротка и бесценна. Поняла, Егоровна? Вот о чем говорить надо. А ты – о верных любовниках, неверных мужьях… Что вообще такое брак с точки зрения вечности?
– Способ существования белковых тел, – быстро ответила я, вовсе не имея в виду каламбурить.
– С ума сошла, Егоровна? Способ существования белковых тел – это просто жизнь. При чем тут брак?
– Ну, значит, способ существования зрелых белковых особей, наделенных высшим разумом, в период нереста. Ты же просил с точки зрения вечности. А с точки зрения моей… передачки – это…
Соломатько замахал на меня обеими руками:
– Окстись, Егоровна! Про петрушку не надо!
Хорошо, давай про вечное. Я недавно шла домой и увидела на остановке троллейбуса, где обычно все выходят к больнице, явно смертельно больного человека. У него был такой цвет лица, что я не смогла сразу отвести глаза. А когда отвела, то есть опустила, то увидела, что у него – на ногах тапочки, и поняла: он вышел прогуляться из больницы или встретить кого-то. И знаешь, о чем я подумала?
Соломатько прищурился и внимательно посмотрел на меня.
– Хочешь, отгадаю?
– Давай. – Я была уверена, что он не сможет отгадать, поскольку сама очень удивилась пришедшей мне тогда в голову мысли.
– Да что-нибудь вроде того, что не надо бы ему ходить вот так, по улице, среди здоровых людей и путать детей, и наводить на ужасные мысли домохозяек.
– А красоток? – спросила я первое попавшееся, просто чтобы не выдать своего удивления. Он действительно почти угадал.
– Почему бы просто не сказать: «Точно. Молодец!» – лениво отмахнулся Соломатько. – Ни слова в простоте… Все-таки портит людей мелькание в телевизоре, даже самых… – Он посмотрел на меня и продолжать не стал, видимо, не было настроения говорить мне ни слова приятного. – А я ведь больше скажу – ровно через пять минут ты раскаялась и пожалела того человека, которому известно, что осталось совсем немного. Да, все правильно?
.– Ну, хорошо. Почти угадал. Хотя дальше я думала о том, что бывают такие смертельные болезни души, с которыми нельзя прогуливаться среди людей.
– Ты думала про душевнобольных?
– Не только. Еще я имела в виду… м-м-м… ну скажем, растлителей малолетних, двоеженцев и…
– И присутствующих. Я понял.
Он действительно каким-то непостижимым образом сохранил удивительную способность догадываться не только о ходе моих мыслей, но даже о причине, заставившей меня о том или ином размышлять.
– Ты меня нарочно бесишь и провоцируешь, Егоровна. Зачем? Я ведь вообще-то очень управляемый. Моя жена, в отличие от тебя, почти с самого первого дня наших отношений знала, как, куда и сколько раз надо нажать, чтобы я, например, перестал злиться, или же встал с дивана и сбегал за пивом или…
– Она любит пиво? – перебила я его.
– Егоровна, какие же глупости тебя интересуют! Пиво люблю я. Спросила бы лучше – куда нажать.
– Ага, и сколько раз.
– Да, – важно кивнул Соломатько.
– Ты что, действительно такой дурачок? Тебе нравится, что тобой управляют?
Его-о-ровна… – протянул Соломатько с кислой физиономией. – Какая же ты косная тетка! Ну ладно, ладно – девушка. Косная, консервативная и негибкая. Вот ты мне скажи, ты к врачам ходишь? Если у тебя зуб заболит или где-нибудь пониже? Причем наверняка стараешься попасть к хорошим врачам, правда?
– Я поняла, можешь не продолжать.
– Нет, ты послушай. А если у тебя плохое настроение, ты кому звонишь? Самой умной приятельнице или же той, которая тебе поднимет твое настроение, любым способом? И ты ведь заранее знаешь, что именно она для этого сделает, а все равно звонишь. Так ведь?
Соломатько в роли доморощенного психоаналитика был забавен.
– Я звоню… ну, допустим, своей маме, она меня ругает – мама не выносит, когда я впадаю в уныние, кто-то из нас двоих плачет и бросает трубку…
– И ты успокаиваешься? – не дал мне договорить Соломатько.
– Нет, не угадал. И не переключаюсь с проблемы на ссору с мамой. Просто появляется дополнительный повод переживать.
Я, конечно, несколько лукавила. Если я кому и звоню в плохом расположении духа, то, скорее, Ляльке. И она действительно каким-то простым и загадочным образом не то что поднимает мое настроение, но меняет его. Я начинаю по-другому смотреть на свои неприятности. Хотя никогда не следую ее советам. Просто рядом с веселой и взбалмошной Лялькой я ощущаю свою необыкновенную мудрость и силу духа. Однако подтверждать сейчас Соломатьку, какой он умный психоаналитик, я не стала.
– Я поняла, что ты имеешь в виду. Твоя жена умеет… ну, скажем, модулировать твое настроение. Правильно? Знает, как повести тебя в нужную сторону, а как остановить, в случае чего. Знает, как натолкнуть тебя на какую-нибудь мысль или одним щелчком сбить с другой.
– Э-э-э, подожди, ты палку-то не перегибай. Модулировать! Я тебе кто? В мысли мои никто влезть не может, – забеспокоился Соломатько. – Вообще, знаешь – хорош! Тема закрыта. Жалею, что заговорил с тобой.
– На тему своей управляемости?
– Нет, двадцать лет назад, в метро. Идиот. Ехал бы себе и ехал. Сейчас бы премьер-министром был, а не безымянным советником у разных ублюдков, не досидевших свои сроки.
– При чем тут это-то? – удивилась я такой широте обобщения вреда, который я принесла, оказывается, бедному Соломатьку.
– При чем, при чем… При том! Ты у меня столько крови выпила, что… – Соломатько махнул рукой. Потом, посмотрев на пухлую золотистую подушку, разделявшую нас, он спихнул ее на пол. И остался сидеть, как сидел – на расстоянии вытянутой руки от меня.
А говорил-то он совершенно серьезно. Я смотрела на него и думала: то ли правда человек за жизнь меняется как минимум два раза, почти до неузнаваемости, – и вот передо мной совсем другой Соломатько, какого я не только не любила, но и не знала, то ли действительно в молодости мы отождествляем эфемерный идеал с кем-то, мало-мальски на него похожим. И вполне возможно, такого Соломатька, более жесткого, без шуточек-прибауточек, я точно так же бы полюбила – на веки вечные. Я вздрогнула от собственных мыслей, и, наверно, они как-то отразились у меня на лице.
– Что кривишься? Не нравлюсь? – без тени улыбки спросил он и очень ловко притянул меня к себе.
Не знаю, как у него строились на самом деле отношения с женой, кто кому подчинился с годами, но мною он действительно умел управлять, сознательно или бессознательно. И ведь мне это когда-то даже нравилось – то, что он улавливал малейшие нюансы моего настроения, а я подчинялась его воле, желаниям, растворялась в его личности, теряя ощущение себя. Так что еще неизвестно – кто из нас дурачок. И что же я удивлялась, что он стал жить с моей соперницей, а не со мной, с такой вот пластилиновой вороной?
Он не дал мне додумать эту не самую приятную мысль, потому что довольно бесцеремонно потеребил меня за мочку, продолжая крепко прижимать к своему теплому и объемному боку.
– Знаешь, что в тебе очень мило, Егоровна? То, что ты ничья! Не дергайся, не дергайся! В хорошем смысле. Пока ты не очень постарела, это как затянувшееся девичество… Понимаешь меня?
Во мне в этот момент боролись женщина и журналист. Журналисту было жутко любопытно, а женщине – не менее обидно. Я постаралась не обидеться. Как если бы он был гостем моей передачи, который вдруг взял и заговорил обо мне. Обнял и понял, какая я на самом деле одинокая.
– Два вопроса: откуда ты это знаешь? Может, у меня просто образ такой? И второе – а как же борьба самцов?
Соломатько весело посмотрел на меня:
– Гм… Пожалуйста: два ответа. Бороться за самку не пришлось в жизни, уж извини, Егоровна. Ни с себе подобными, ни с судьбой или еще с чем. А насчет тебя откуда знаю? А я и не знаю. Я это чувствую – всеми органами, которые можно назвать и о которых лучше умолчать, дабы не вводить тебя в краску и искушение… Так вот, я точно знаю, что ты ни с кем не срослась за те годы, нет у тебя этой… сиамской половинки. Когда один еще не успеет подумать, а второй уже бежит, куда надо. Не нравятся мне сросшиеся с кем-то женщины. Жена она чья-то, не жена – не так важно. Бывают и любовницы, с таким прилипшим, вросшим за многие годы… э-э-э… – Он замялся, видимо подбирая слово поприличнее.
– А ты сам – как? Сросся со своей женой? – быстро встряла в паузу я и освободилась от подозрительно крепких объятий. Подозревала я в равной степени и его, и себя. Больше себя – сопротивляться мне совсем уже не хотелось.
– Его-оровна… – поморщился Соломатько. – Ну мне ли тебе рассказывать! Кто из нас специалист по женским историям? Ведь ясно же, что с годами только женщина привыкает к своей так называемой половине, в том смысле, что срастается. Потому что мужчина тоже привыкает, но совершенно в другом смысле – ему становится нестерпимо скучно. Скучно! Понимаешь?
Я в очередной раз только подивилась гладкости его циничных формулировок, а он рассудительно пояснил:
– Потому что по природе своей мужчина любит новое, а женщина привычное. А ты, кстати, что любишь, Егоровна?
– Я люблю работать, успокойся, пожалуйста. И не люблю доморощенных философов, – ответила я твердо, изо всех сил сопротивляясь желанию снова сесть к нему поближе.
А кого любишь? Вояк в штатском? – спросил Соломатько. Я очень надеялась, что он не видит, в каком я замешательстве. – А по праздникам у них во-от такая большая звезда во лбу горит. И на погончиках – тоже…
Я не покраснела, конечно, но внутренне напряглась. Похоже, что без Маши тут не обошлось. Создает мне имидж… Впрочем, возможно, это все тот же «компромат», который так лихо за пару дней добыл о нас его пронырливый начальник охраны.
Я не стала позориться, спорить и объяснять, что вояка в штатском – это одна из самых лучших моих несостоявшихся «партий», чуткий, тонкий, молчаливый человек, бывший внешний разведчик, который, скорее всего, действительно любил меня. Он подарил Маше необыкновенного звучания немецкое пианино, а меня пытался свозить отдыхать в Ниццу за свой счет. И просто трепетно относился к нам обеим.
Он ходил ко мне в больницу, куда я попала с острым холециститом на нервной почве, видел меня растерзанную, ненакрашенную, замученную бесконечными жуткими анализами и процедурами с заглатыванием шлангов и лазерных трубок, в страшном синем байковом халате и войлочных тапках. Он держал меня за руку, гладил по нечесаной, немытой голове и говорил, что я самая красивая больная в мире.
Он был нежный, чуткий, сдержанный и честный. Не подошел он мне своим настойчивым стремлением жениться и завести ребенка. Я почти согласилась с первым – ну подумаешь, можно и штамп в паспорте поставить, если так уж необходимо… А жить по-прежнему отдельно и встречаться по выходным. Сначала я так себе представляла возможное супружество с бывшим разведчиком. И пыталась растолковать ошеломленному моей расчетливостью жениху, что в нашем зрелом возрасте гостевой брак – отличная форма взаимоотношений, разумеется, честных и более романтичных, чем ведение общего хозяйства. Жить отдельно, чтобы не наблюдать издержки неизбежного старения нашего несовершенного организма и, пока еще находятся силы ходить и есть без посторонней помощи, превращать встречи в праздники.