Журавль в клетке

22

Великий Янь

Вечером, идя к Соломатьку с ужином (Маша наотрез отказалась нести ему еду, он же отказался выходить из комнаты), я дала себе слово больше ни о чем таком с ним не говорить – какой смысл?

Пока он ел, я сосредоточенно отрезала от яблока кусочки и складывала их красивой ровной горочкой, и мы молчали. Потом Соломатько отодвинул тарелку, взял несколько кусочков из моей яблочной горки, разрушив ее, и сказал:

– Давай, говори. Вижу ведь – перекипаешь. Начни с самого плохого, тогда в конце мы помиримся и поцелуемся. Шучу-шучу! Не бесись! Ю ар вэлком, как говорится. Руби сплеча, бей сгоряча…

Я остановила его:

– Знаешь, все эти годы, с кем бы из мужчин я ни разговаривала, мне всегда было жалко своих мыслей, слов, эмоций. Они предназначались только тебе, и мне казалось, что только ты смог бы понять, лучше всех понять меня. Я иногда на полуслове прекращала какой-нибудь разговор от острого ощущения невосполнимости потери. Только ты мог бы быть моим достойным собеседником, существующим со мной на одной волне. А сейчас я смотрю и вижу – да ничего подобного! Ничего подобного… Ничего ты не понимаешь, не хочешь или не можешь.

– Хочу и могу! – гордо сказал Соломатько и сделал выразительный поворот бедром. – Ты проверь, Машка, проверь… что украшение мужчины – не только ум и седина. Помнишь такую песенку из пионерского детства?

– Дурак Глупый дурак. Сюрфас.

– Попрошу ругаться по-русски! – Соломатько охотно ухватился за возможность побалагурить.

Он думал, что я с ним играю в его любимую игру. Щенок за время пути успел подрасти, а игра осталась все та же. Игра в слова на грани фола. Ничего, ровным счетом ничего не значащие слова, ловкий запуск тяжелых пятачков шестьдесят третьего года по ровной поверхности воды. У чемпионов – пятачок летит ровным бреющим полетом почти параллельно воде, а потом бряк-бряк-бряк – прыгает по воде, подчиняясь какому-то загадочному закону механики. Механика же Соломатька предельно проста. Что там под водой? Да кому это надо! Бряк-бряк по сверкающей поверхности, одно слово цепляет другое, собеседник смеется, все довольны, все давно забыли, о чем шла речь. При этом направленность шуток всегда одна и та же.

В возрасте одиннадцати лет у меня была тетрадочка, куда я насобирала в первом и единственном за свою жизнь пионерском лагере целую коллекцию выражений из детского хулиганского жаргона. И по приезде домой зачитала их вслух маме с бабушкой. Доминировала там под разными названиями попа. Про взаимоотношения дядей и теть я еще не очень понимала, поэтому те выражения не записывала. А Соломатько понимает. Поэтому просто попами в своих шутках не ограничивается. И в этом он настоящий виртуоз.

– «Сюрфас», Игорь, это поверхность по-французски, если дословно – на лице, на поверхности. А по-русски – поверхностный дурак. Бряк-бряк-бряк. Дарю – можешь блистать в бане.

– «Уноси готовенького, кто на новенького?» – машинально пропел обескураженный Соломатько.– Сюрбряк, кстати, звучит смешнее.

– Ну вот видишь… – Я только развела руками. – А я таких людей гоняла за недостаток ума – по сравнению с тобой, Соломатько! И песни ты от обиды перепутал. Там другой мотив и другие слова. Там вжик-вжик, а здесь – бряк-бряк. Или бяк-бяк… я сама точно не помню.

Судя по тому, как быстро Соломатько натянул веселую маску дурачка, он был задет сильно. Он и другую песенку запел:

– «А бабочка крылышками бяк-бяк-бяк-бяк, а он ее, голубушку, чпок-чпок-чпок-чпок..» Подхватывай, Егоровна, нечего тут в идеалах разочаровываться и меня разочаровывать! «Дождями обойденная листва – вот ум, когда в нем нету шутовства», – не очень уверенно продекламировал он, следя за моей реакцией. – Слышь, Егоровна, давай, три-четыре… – Он стал дирижировать, нарочно задевая меня по ноге. – Давай, шепотом: «А бабочка крылышками…»

Вот вопрос! Никогда не будет Соломатько поддерживать разговор, например, о социальной структуре и философии раннехристианских общин. И о прозрачной хрупкости мудрых японских трехстиший. И о коммунизме с фашизмом – не будет. А тем более – о любви, смерти, жизни, Боге и других высших категориях. Соломатько устыдится и за себя, и за других. Нарочно переврет одно из первых трех услышанных слов, заставит засмеяться – и разговор о вечности потеряет смысл. И при этом еще останется четкое ощущение, что он-то все и о вечности, и о жизни, и о японской/китайской/арабской поэзии знает настолько хорошо, что с тобой, дурой стоеросовой, говорить ему просто не с руки.

Но почему, почему при этом с ним так легко и хорошо, и не скучно? Почему он цепляет-таки меня своими глупостями, и смешит, и злит, но равнодушной никогда не оставляет? И жизнь кажется легкой и прекрасной, поскольку проблемы ее не обсуждаются, а лишь высмеиваются. Либо я сама дура – поверхностная, начитанная напоказ, глупая дура. Неужели и здесь всему виною тот самый ловкий поворот теперь слегка округлившегося Соломатькиного бедра? В котором у Соломатька нет равных. Иными словами – Великий Янь…

Великолепный самец, вероломный и наглый. От него не уходят, ему прощают самые фантастические измены, ждут годами и проклинают до седьмого колена. Ему рожают самых красивых девочек и самых смышленых мальчиков. С ним ты чувствуешь себя прекраснейшей женщиной на свете, почти небожительницей. Без него трудно ощутить себя женщиной как таковой. Независимо от количества женихов и мужей.

– Е-го-ро-вна! – Соломатько дудел в сложенные трубочкой руки, пытаясь привлечь мое внимание. – Как ты, интересно, пролезла на телевидение с такими склонностями погружаться в летаргию, а? Через что?

– Через одно место, – огрызнулась я и стала собирать посуду. – Слушай-ка… а что это такое у тебя в тарелке было? – В глубокой тарелке плавали фантики в какой-то темно-красной жидкости.

– Вино, австралийское, «Two Oceans» называется, представляешь, Егоровна? Это прямо мы с тобой – романтика в твоем духе, Егоровна, не пропусти. Два океана. Ты – Северный Ледовитый, а я… Пасифик, то бишь Тихий, – вздохнул Соломатько. – Осуждаешь? А чего ж мне сидеть тут всухаря и тосковать?

– А… где ты его взял? – глупо спросила я и тут же осеклась. На вопросы, начинающиеся со слова «где?», ни Соломатько, ни, увы, дочка моя Маша отвечать ой как не любят. К вопросу о прадедах, веками партизанивших в лесах.

В серванте, – неожиданно ответил Соломатько. – На кухне. Видела, такой большой сервант, канадский, из пятисотлетней секвойи, со вставочками из разноцветного стекла? У тебя точно такого нет. И вина тоже такого нет. А в серванте еще осталось. Можешь принести, разопьем бутылочку, только чтобы Мария Игоревна не просекла. Давай, Егоровна, иди. А то я уже настроился по маленькой выпить и потом по душам поговорить. Ты ж всегда из меня пьяного тайны мои любила выкачивать. Так что воспользуйся. Пара-тройка тайн тебе может очень пригодиться. Да и тебе, по всему видно, страсть как охота досказать (или показать, а Егоровна?), через какое же ты место… Молчу. Все. «Навеки смолкла его песня».

Я молча смотрела на него. Он улыбнулся.

– Ты дверь так многозначительно даже не прикрыла после обеда… Оставила нараспашку. Я думал – нарочно, чтобы я тебя подстерег где-нибудь в коридорчике…

Я пожала плечами и вышла. И до сих пор не смогу дать точного ответа даже самой себе, что мной руководило, когда через десять минут я, прислушиваясь и оглядываясь, чтобы не увидела Маша, несла ему ту разнесчастную бутылку.

Не уверена, готовил ли Соломатько вопрос все это время или с ходу придумал его, глядя на мое перепуганное лицо.

– Скажи, Егоровна, вот что тебя мучает?

– Честно? – Я поставила тяжелую плетеную бутылку на стол и немного подумала, стоит ли ему говорить. – М-м-м… А почему бутылка такая грязная под соломкой… если вино правда какое-то особенно дорогое?

Соломатько с удовольствием потянулся и даже причмокнул:

– Э-эх, деревня! Потому и дорогое, что лежало в известковых штольнях, доходило до кондиции и до вот такой цены. Сказать, кстати, сколько стоит?

– Не надо, а то я пить не смогу. То есть… пробовать. – Я, к ужасу своему, чувствовала, что сегодня попадаю во все расставленные капканы.

– Ладно! – Соломатько налил немного вина в чашку. – Что ж ты рюмки не захватила!.. Изуверство – пить и не видеть цвета на просвет. Ты, кстати, от вопроса ушла, а я люблю пить по-русски, с беседами. Так что тебя мучает, дорогая моя Егоровна, кроме грязи на дорогих бутылках из моей коллекции?

– А смеяться не будешь?

– А что, надо смеяться?

– Нет, как раз не надо. – Я решила, что ему сейчас сразу станет неинтересно, вряд ли он имел в виду такие беседы, и поэтому сказала: – Представь, меня мучает космос.

Соломатько аж присвистнул:

– Дела…

– Да. Пустота вокруг нас. Я ее ощущаю, прямо физически ощущаю, особенно по ночам. И еще то, что жизнь так страшно, необъяснимо, жестоко коротка.

– Ну, правильно. Я так и знал. С этого, собственно, и начал сегодня.

– Что ты знал?

– Что у тебя никого нет. Вообще никого! – безапелляционно заявил Соломатько, с хрустом вытягивая свою коротковатую шею из плеч.

– Да при чем тут это! – Я пожалела, что ответила.

– А при том. Когда женщине не на кого опереться и не к кому подкатиться ночью… не ухмыляйся, Егоровна… даже просто так подкатиться, без глупостей, то она начинает растворяться в…

– Макрокосме, – подсказала я.

– Ага, спасибо. И слова дурацкие употреблять. Это тоже признак дремучего женского одиночества.

– Пф-ф-ф… – фыркнула я, потому что, собственно, а что мне еще оставалось делать? – Да я и не скрываю своего одиночества. И даже горжусь им.

– Всегда дурой была… – завел было Соломатько.

– Прекрати, – одернула его я. – Я вполне серьезно горжусь. Потому что это выбор. Понимаешь? Потому что я так для себя решила. Если не получилось по максимуму…

– Со мной, что ли? – нежно улыбнулся Соломатько.

– В том числе, – слукавила я, потому что, конечно, по максимуму было только с ним. – А жить просто так… чтобы было к кому ночью подкатиться…

– А днем опереться. В супружестве еще много и других приятных вещей, о которых ты, Егоровна, даже не подозреваешь… – продолжал улыбаться Соломатько.

– Хорошо, – покладисто согласилась я. – И тем не менее. Денег мне вполне хватает. Друзья были и есть.

– Любо-о-внички должны быть, а не друзья… – Соломатько отстучал что-то вроде Хабанеры костяшками пальцев, а мне вдруг стало скучно.

– Не разочаровывай меня, Соломатько, уж до самого-то конца, пожалуйста, – попросила я.

– Хорошо. – Он кивнул. – Постараюсь. Я как раз хотел сказать тебе, для пущего очарования… Недавно понял я одну очень грустную вещь…

– Что жизнь печальна? – Я не была настроена обсуждать сегодня с ним еще и смысл или бессмысленность жизни.

– Не кусай меня сегодня. Пожалуйста. Можешь не гладить, но и не кусай. Я устал собачиться с тобой. Послушаешь?

– Да.

– Я понял, что в жизни встречаешь вовсе не " так много людей, как кажется в молодости.

В двадцать я мог спокойно расстаться с другом, зная, что у меня будет еще по меньшей мере десять настоящих друзей. А появился всего один, да и того, по иронии судьбы, увезла одна роскошная креолка в Гваделупу. И там он и пропал, даже не знаю, жив ли. То же касается женщин, даже еще хуже. Когда мне было девятнадцать лет и красивая девушка Даша с круглой родинкой на попке мне отказала, я утешал себя тем, что впереди еще столько Даш, а впереди было только… – Он быстро глянул на меня. – Сейчас посчитаю…

– Пятьдесят восемь.

– Чуть меньше. – В данном случае Соломатько явно был рад, что я не поддержала серьезность разговора. Уж что-что, а своих тайн он не раскроет ни со связанными ногами, ни от тоски, ни от скуки, ни от любви. Я это точно знала. – В общем…

Он замолчал, по-видимому устав от собственной глубокомысленности. И в тишине я с радостью услышала быстрые решительные шаги за дверью.

– Ма-ам? Ты здесь? – почему-то из-за двери спросила Маша и осталась там, пока я не ответила.

– Да, заинька, заходи! – ответила я ей и совершенно неожиданно для самой себя быстро шепнула Соломатьку: – Если бы ты только знал, Соломатько, сколько лет я, дура набитая, ждала тебя! Да спрячь ты эту бутылку!

Маша молча вошла и молча села. Так мы посидели некоторое время, потом она встала и вышла. Уже из коридора Маша негромко произнесла:

– Мам, я видела, как ты неслась с бутылкой из кухни. По-моему, это все зря. Но в общем – твое дело. Я никогда не лезу в твои отношения с мужчинами, ты же знаешь. И не ревную. Тем более в этом случае.

– Она очень хорошая девочка, – сказал Соломатько минуты через три после того, как Маша ушла.

Да, – ответила я. – И уже очень большая. И еще очень маленькая. – От нелепости, несуразности, невозможности всей ситуации у меня стали закипать слезы. – Слышишь, ты, идиот?! – негромко крикнула я и хлопнула его по голове сложенным журналом.

К чести Соломатька, он не стал ни заводить какую-нибудь дурацкую игру, неуместную сейчас, ни давать мне сдачи. Он молча откинулся на спинку кресла и внимательно посмотрел на меня.

– Тебе трудно было одной, да, Машка? Я имею в виду растить ее?

– Легко! – отрезала я, зачем-то взяла недопитую бутылку и ушла из комнаты, думая о том, как все это объяснять Маше и как к ней теперь подступаться.

Я увидела издали, что она надевает пальто, чтобы выйти в сад, и решила пока не лезть к ней с оправданиями, тем более что я еще не придумала, что же может оправдать мою дурость. Я походила по первому этажу дачи, снова поднялась на второй, вернее на полуторный, где сидел Соломатько. Дом был построен по очень оригинальному проекту: комнаты находились на разных уровнях, поэтому, чтобы обойти, например, второй этаж, надо было раз пять подняться и спуститься по нескольким ступенькам. На третий этаж, где у нас не было никакого дела, мы, по молчаливому согласию с Машей, не поднимались.

В комнате у Соломатька было совсем тихо. Я постояла немного и осторожно открыла дверь. Он сидел на диване, подтянув коленки к подбородку, что, при его пивном животике, было, наверно, почти йоговским упражнением.

– Объяснилась? – довольно сурово поинтересовался он.

Я даже не сразу поняла, что он имеет в виду Машу.

– Н-нет. Она гуляет в саду.

– Я видел. Садись.

– Да нет, я на минутку. – Я действительно не понимала, зачем вернулась. – Я просто хотела… Извини, но мне не дает покоя одна мысль.

– Да-да?– Он охотно улыбнулся. – Бутылку-то поставь… Там что-нибудь осталось?

Я укоризненно посмотрела на него и поставила бутылку, с которой так и проходила по этажам, на стол. Соломатько тут же налил себе вина и отпил.

– Откуда ты знаешь, что у этой… Даши… на попе была родинка, если она тебе отказала?

Соломатько крякнул, но ответил с ходу:

– Не дала, если точнее. Очень многое в жизни зависит от того, как назвать. Отказала – это же беда, согласись, особенно в восемнадцать лет. А вот не дала – другое дело.

– А я сегодня утром отказала тебе, как ты считаешь? Когда не растаяла от твоих притязаний?

Соломатько тонко улыбнулся:

– Честно? Я и не помню. А насчет Даши… Я за ней подсматривал. Ты поэтому вернулась?

Я хотела сказать что-то остроумное и не злое, но сразу не сообразила. Пока я колебалась, Соломатько взял меня за руку, притянул к себе и свободной рукой провел мне по шее:

– Давай поцелуемся все-таки, Маш, а то как-то все не по-человечески…

Я на секунду замерла, ощутив его губы на своих, прислушалась к своим ощущениям, на несколько мгновений позволила себе расслабиться, потом испугалась – испугалась того, что почувствовала, и побыстрее освободилась. Соломатько тут же откинулся назад и сказал:

– Не обращай внимания, Машка. Это так… – он небрежно махнул рукой, – ветра над опавшими листьями. Давай я лучше к тебе на передачу приду.

– В качестве кого? – спросила я, чувствуя непонятную обиду и пытаясь быстро понять ее причину.

– В качестве переходящего приза. Твоего лично, по жизни. Пойдет?

– Не пойдет. – Я поняла, почему обиделась, и теперь уже обиделась на себя, за свою уязвимость и глупость. Но не удержалась, чтобы не заметить: – А что же мне приз-то такой достался… опавший?

Как грубо… – скривился Соломатько. – Как пошло и цинично! А я ведь, уважаемая, вовсе не то хотел вам сказать. Ну да ладно. – Он вытянул над головой сцепленные в замок руки и с силой хрустнул ими. – Э-эх! Побоксировать бы сейчас. Пойдешь со мной в тренажерный зал? На цокольном этаже у меня помещение для физкультуры, ты не знала?

Я покачала головой.

– Ясно. И не знала, и не пойдешь. Почему у тебя, кстати, дочь так бедно одета? Неужели тебе мало платят?

– Мне всегда не хватает денег, Игорь, – неожиданно для самой себя сказала я. – Извини, я пойду.

Уходя, я видела, как Соломатько с удовольствием потянулся и проговорил:

– Ты приятная, Машка… Нежная такая… М-да. В общем, заходи еще.

23

Падение Бастилии

– Мам, а зачем вообще люди выходят замуж и женятся? – с ходу спросила меня Маша, вернувшись через двадцать минут из сада. Дитя неполной семьи, она, вероятно, уже знала ответ, поэтому заранее покраснела.

– Совсем нет, – покачала я головой и погладила ее по щеке. – Не поэтому. По той причине они встречаются.

Маша внимательно посмотрела на меня.

– А почему тогда?

Отвечать фразой из учебника социальной психологии или приводить примеры других исторических форм семейных отношений? Либо просто сказать, как говорил или думал (или врал) в период своих брачных игр Соломатько: «Чтобы вместе растить детей!» Именно так, с восклицательным знаком. Ну уж нет.

– Ты почему пальто не снимаешь? Околела, пока меня в саду порицала?

Маша сердито повела плечом.

– Хорошо, пожалуйста, можешь еще шапку мою надеть и опустить уши. Почему люди женятся… Шутить можно, Маш?

Маша помотала головой.

– Ладно. Тогда, наверно, все-таки затем, чтобы любить и поддерживать друг друга, когда уже никто больше любить тебя не будет. Вот так люди обещают в красивой и прекрасной юности: «Буду любить тебя, когда ты станешь старой, некрасивой, беспомощной и ворчливой, все равно буду рядом».

– «Will you still need me, will you still feed me when I am sixty four?» 3– задумчиво пропела Маша, постукивая рукой по краю высокого стакана из толстого стекла. – Помнишь такую песенку из «Отеля одиноких сердец», а, мам? А мне еще всегда казалось – глупость какая. Чьи у меня руки? На твои похожи, правда?

– Правда, – неуверенно кивнула я.

– И на… его руки, тоже… Да?

– Да, – постаралась улыбнуться я и обняла Машу. – Просто у нас с ним руки одной формы. Знаешь, на Земле не так много типов рук. Возьми любую книжку по хиромантии и увидишь. У нас с Игорем… – Я вдруг увидела, как Маша замерла, даже перестала моргать, слушая меня. Я вздохнула. – У нас с твоим отцом один и тот же тип… рук. У него ладонь чуть покороче, если ты обратишь внимание. А так – как будто близкие родственники.

– Странно, правда, мам? – Маша прижалась ко мне, и от ее физического присутствия рядом я вдруг ясно почувствовала, что мне надо делать в ближайшее время.

Я знаю это ощущение. Весь мой организм мобилизуется с единственной целью – понять, что надо сделать, чтобы уберечь Машу – от беды, боли, неприятностей, а также от простуды, расстройства желудка и неосознанной зависти бездетных соседок. Ощущение сначала оформляется в неясную мысль, потом в четкую мысль, а затем уже в план действий и определяет все мои поступки на ближайшее время, пока существует то, что может грозить моей дочке. И кто сможет меня упрекнуть в максимализме одинокой мамаши? Полупринудительно-полудобровольно я и есть, в последние пятнадцать лет моей жизни, – одинокая мамаша прекрасной и вовсе не одинокой Маши. И об этом не жалею.

– О чем ты не жалеешь, мам? – Маша потерлась щекой о мою руку.

– Кто-то из присутствующих ненароком уснул, – засмеялась я. – Как бы только узнать – кто?

– Ты представляешь, я сейчас попала в такую неприятную ситуацию… Не знала прямо, что и сказать Маше… – Я остановилась в дверях в замешательстве, глядя на босого Соломатька, сидевшего на кресле в некоем подобии позы лотоса и пытавшегося то ли писать, то ли рисовать карандашом, зажатым в пальцах правой ступни.

– Попала или попа ла-ла?.– Взглянув на меня, он снова принялся за свое дело.

– Попа ла-ла, – кивнула я и подошла ближе.

На листочке бумаге коряво, но вполне различимо были написаны в столбик несколько слов: «смеюсь я, Люся, брусья, сучья». Я присмотрелась.

– «Брусья» убери, не поэтическое слово. И вообще, «р» мешает.

Догадалась? Может, тебе творческий псевдоним взять: «Маша Головастик»? Звучит, как нанайская фамилия… Видишь, это я развиваю ассоциативное мышление, я имею в виду слова. – Он заметил мой вопросительный взгляд и поспешил добавить: – Ну и вообще… тренируюсь в рифмах… чтобы уж совсем не закостенеть… А чем тебе «брусья» не поэтичны? Например… Имей в виду, не готовился, это экспромт: «На вас повисну, как на брусьях, и раскачаюсь пару раз…» – Он запнулся. – Ну и… так далее.

– Ага. Вы мне малы, о том смеюсь я, при том, что плачу не о вас. Извини, не удержалась.

Соломатько тщательно прочистил нос и аккуратно сложил платок уголок к уголку. Я молчала.

– Гм… – Он не очень уверенно глянул на меня. – Я читал где-то… Если писать ногами, то может заработать остальная часть мозга, которая совершенно непонятно для чего нам дана.

– А слово «сучья» на какой вопрос отвечает – «что» или «какая»?

– Хитрый ты человек, Маша-головастик, и приземленный, – вздохнул и снисходительно улыбнулся Соломатько.

– Наверно, – сразу согласилась я и села напротив, рассматривая пальцы на его ногах, Вот я сейчас и получу ответ на один очень важный вопрос, мучивший меня не один год. Действительно ли Машка повторила его в точности, даже форму ногтей на ногах, или это мой собственный кошмарный миф, от которого я никак не могу избавиться? – Слушай, подожди, не поворачивай ногу.

– Ты чего? – похоже, чуть смутился Соломатько и подвернул ступню под себя.