Навстречу закату

Из-под дивана опять раздались наглые смешки. Его величество Mac Pro так сверкнул светодиодами, что тут же воцарилась благоговейная тишина.

Тому, кто вещал сверху, только и оставалось, что слегка откашляться.

– Клянетесь ли вы…

– Прошу вас, оставьте эти формальности! – снисходительно проворчал компьютер. – Я отношусь к древнему роду тех, кто всегда говорит правду и только правду. Как бы трудно она ни давалась. Это единственное, что мне дано производителем и заложено идеологическим создателем. Прямо в самый корневой раздел моего неформатированного диска. Вся информация, что хранится во мне, верна до последнего байта. И все расчеты, произведенные мною, не подлежат сомнению. Что, как говорится, запрограммируете, то и получите. Какие данные внесете, так они вам и откликнутся. У меня все честно. И не зависит от тяжести поставленной задачи. Вы получите ответ… Рано или поздно.

– Ух… – вздохнула подушка, едва не теряя сознание от восторга.

– Так что эти ваши “клянетесь… правду… неправду” оставьте инфантильным эмоциональным особам.

И компьютер блеснул голубым светодиодом в сторону воздыхательницы.

– Как скажете… как скажете… Сударь, – прозвучало с потолка в ответ. – А по существу?

– По существу! Я помню каждое мгновение, проведенное Алексом со мной. Каждую деталь от наброска до готового проекта. Каждый полет творческой мысли и каждую цифру математических расчетов. А сколько чертежей! 3D моделей! Воплощенных и запланированных. И просто для души! Сколько эскизов! Набросков! Амбициозных. Смелых. Порой на грани фантастики. И тайные мечты, о которых знали только мы вдвоем. Это все во мне. Да! – компьютер одарил слушающих ослепительной улыбкой превосходства. – Мы не сидели сложа руки и не били баклуши.

Тут Mac Pro метнул молнию в сторону телевизора, который только попытался было усмехнуться. Компьютер просчитывал все и за всех.

– Да! Мы были… и остаемся по сей день… единым целым с Алексом. Что бы вы там про нас ни говорили. Я служил ему верой и правдой целых пять лет… Да! От этого союза сладко было не всем. Мне доставалась львиная доля внимания Алекса. Но такова была плата за возможность жить рядом с этим человеком… Великим человеком. Не побоюсь этого слова… Так что, если высокий суд…

– Во загнался, чувак! – проскрипело из дальнего угла.

– Что, простите! Вы кто? – огрызнулся компьютер.

– Фотоальбом я! – тихо ответил запылившийся фотоальбом.

– Я не расслышал! Вы что-то прокашляли? – не унимался комп.

– Я сказал…

– Тихо! – прогремело с потолка. – Вам тоже представится возможность высказаться! Все выступят! Не волнуйтесь. Вернемся к вам, высокочтимый Mac!

– Завмаг… – донеслось из пыльного угла.

Автор оскорбительной в своей примитивности рифмы остался неизвестен.

– Ваше счастье, что вы далеко! Иначе… – была бы у компьютера шпага, он бы ее обязательно вытащил.

– Оставим колхозные разборки, господа! – вновь призвал к спокойствию судья. – Вернемся к свидетелю.

– Я, кажется, уже все сказал! – блеснул стальной бок металлического корпуса.

– То, что вы нам поведали, имеет отношение исключительно к прошлому. А нас интересует настоящее.

– То есть… – пробурчал недовольно комп.

– Странно для такой мощной вычислительной машины не понять простую вещь. Я говорю о сегодняшнем дне.

– В смысле? – компьютер явно подклинивало. Или он притворялся.

– О том, что происходит сейчас! Вот в каком смысле.

– Ах, вы об этом, господин судья.

– Именно, свидетель! Именно об этом, – нажимая на каждое слово отчеканил голос.

Возникла пауза. Через минуту внутри компьютера начал нарастать шум. Кулеры набирали обороты. Задача оказалась труднее, чем могло показаться на первый взгляд. Явно было, что Мас пытается что-то вспомнить. Что-то просчитывает. Роется в закромах своей постоянной и оперативной памяти. Гул нарастал. Процессор работал на повышенных частотах и на пределе возможностей, задействовав все свои ядра, которыми наделил его создатель. Но, кроме шума вентиляторов и пощелкивания жесткого диска, комп не издавал ни единого слова.

– Так что скажете, свидетель? Если хотите, я вам помогу.

– Такие нагрузки не для меня! – прошептала подушка. – У меня сейчас весь пух дыбом встанет.

– Когда последний раз Алекс садился за компьютер?

Пауза.

– Вы же хвастались своей феноменальной памятью! Когда он последний раз работал?

– Год назад… – еле слышно произнес комп.

И его слова, и без того с трудом пробивающиеся через шум системы охлаждения, потонули в общем стоне. Правда была болезненной.

– Повторите отчетливей, свидетель!

– Год назад, господин судья!

– Я понимаю ваше желание скрыть правду! Но мы тут не в бирюльки играем! У нас тут, разрешите напомнить, День гнева! Или Судный день, проще говоря! Так что оставьте свои выкрутасы и рассказывайте! Вы же видите, что правду вам не удается скрывать. Не под то вы заточены, как вы сами это отметили.

– Да…

– Вот и хорошо! Итак…

– Это случилось внезапно. Постепенно… но внезапно. Вдруг я осознал, что мы ничего не планируем, не считаем, не выполняем заказов. Случилось это полтора года назад. Такой паузы в работе еще никогда не было. Алекс только проверял почту в ожидании новых заказов. И периодически садился за свой проект. Проект “Мечта”, как он его называл. А еще он говорил, что многие бы отдали за него свое состояние, чтобы обладать таким домом. Алекс говорил, что судьба специально дала ему эту паузу, чтобы он довел до конца свое детище. И вот проект уже готов. Проверен и вылизан до мелочей. А работы все нет и нет. В моем браузере стали появляться страницы социальных сетей, чего никогда не бывало. Потом на моем рабочем столе появились иконки примитивных игрушек. А почта по-прежнему молчала…

Компьютер замолчал. Даже кулеры перестали вращаться. Казалось, что он завис, если бы не слабое помигивание голубого огонька.

– Продолжайте, свидетель…

– Всю наволочку наизнанку… – всхлипнула подушка.

Тихо зашуршал жесткий диск.

– Алекс недолго забавлялся играми. Исчезли иконки с рабочего стола. Были удалены закладки социальных сетей. И вот уже последние полгода он садится за стол, проверяет ящик. Чистит его от спама, а потом просто сидит час, может два, и бессмысленно водит стрелкой по экрану, глядя в одну точку…

От былой заносчивости супер-пупер вычислительной дорогущей машины не осталось и следа. И блеск пропал. И лоск. И гигагерцы поубавились. Жизнь в компьютере теплилась на грани между режимами стендбай и шатдаун.

– Вот и все.

И, не дожидаясь позволения, Мас Pro двинулся в свой темный угол под столом, царапая пол, как последний никчемный таз со свалки. Батареи отопления скалились ему вслед своими бесчисленными белыми клыками.

От былого высокомерия и брутальности не осталось и следа. Шнур питания волочился унылым облезлым хвостом. И вскоре пожелтевшая от времени американская вилка с европейским переходником скрылась за дверью.

Пока народ провожал взглядами тоскливое зрелище тыльной стороны обреченного на одиночество Mac Pro и приходил в себя, к трибуне без приглашения прорвалась Подушка.

– Простите, сударыня, но вас никто не приглашал! – возмутился судья.

– Я сама себя пригласила! Тут такие страсти… таки… Ожидание выше моих сил. У меня аж все перышки дыбом встали.

– У вас же нет перьев, милочка! Сплошной синтепон…

– Я бы попросила! Не надо хамства! Бамбуковое волокно типа “Лебяжий пух”

– Ну, хорошо! Назовем это – микрофибра! – сжалился голос сверху.

– Синтепон это! Обыкновенный синтепон! Как ни называй! – смеялись под диваном и по шкафам забытые и брошенные вещи.

Подушка шмыгнула носом.

– Всякий может обидеть беззащитное создание! Синтепон там или нет, это не меняет моего состояния, которое сейчас на грани нервного срыва. Доведете меня, и я лопну тут по швам. Не думаю, что это зрелище доставит вам удовольствие!

– Так! Давайте оставим ваши будуарные страсти и перейдем к делу!

– Я клянусь!

– Подождите вы! – не выдержал судья. – Я еще ничего не сказал, а вы уже поперек всех регламентов!

– Я хотела как лучше! Дабы ваша честь не утруждалась лишний раз!

– Очень благородно с вашей стороны! Но меня это нисколько не утруждает! Это часть моей работы! Итак! Клянетесь ли вы говорит правду, только правду и ничего кроме правды? – торжественно закончил голос с потолка. Но ответа не последовало. – И чего же вы молчите, сударыня?

– Так я же уже сказала!

– Господи! – взмолился голос. – Ты видишь это создание? Прости ему, то есть ей, ее…

Судья задумался, что же Господь должен простить подушке, и после короткого раздумья продолжил.

– Прости ей ее чрезмерную покладистость, – и тут же обратился к подушке. – Вам следовало сказать: “Клянусь” не тогда, когда вам это заблагорассудилось, а после того, как я вас спросил об этом: “Клянетесь вы или нет!”, иначе ваша клятва выглядит нелепо и неуместно в сочетании с вашим преждевременным выступлением. Вам это понятно?

– Простите меня…

– Вот и хорошо…

– Но не совсем… – подушка немного сжалась от ожидания небесной кары.

– Что значит «не совсем»? – голос звенел, как натянутая тетива.

– Вы сказали так много слов, что я не все их успела умять в своей голове. Вы же сами сказали, что у меня внутри синтепон… я медленно соображаю.

Смех покатился по квартире из всех углов. Ничего не понимающий кот пронесся несколько раз по коридору туда-обратно и, никого, не обнаружив в квартире, забился от страха под кровать. Там он тихонько замяукал, зовя хоть кого-нибудь на помощь. Призраков ему еще не приходилось слышать за всю его зашуганную жизнь. Смех потихоньку утих.

– Все? Можно продолжать?

Подушка тут же начала оправдываться:

– Но в этом нет моей вины! Я тут ни при…

– Молчите! Прошу вас! Молчите! Хватит вашего словоблудия! Говорите только по делу.

– Так я и говорю только по делу! – ответила подушка и гордо взбила себя по краям.

– Пусть так! Продолжайте.

– Меня подарили Алексу на 23 февраля. Четыре года назад. Как сейчас помню. Он так трепетно отнесся ко мне. У него вообще особенное отношение к нашему роду- племени. К подушечному. Я бы даже сказала, особенные требования. Не каждая может ему угодить. Моя предшественница не продержалась и двух месяцев. Дело в том, что Алекс засыпает только лежа на животе. То есть лицом к лицу с подушкой. Поэтому мы должны быть гипоаллергенны, не токсичны, должны дышать и облачаться исключительно в хлопок. А еще надо быть не слишком большой и упитанной, иначе прогибается позвоночник, и не очень твердой… Но при этом упругой и миниатюрной. Алекс любил во сне запустить руку под меня и страстно прижаться. А еще он меня складывал, прогибал, проминал… Ну, и все в таком роде. В общем, вы понимаете, какие испытания мне пришлось вынести. И то, что я находилась рядом с ним четыре года, это о чем-то говорит!

Казалось, что подушка увеличилась в размерах. Ее складки разгладились. Уголки заострились. Он стала выглядеть как новая. Почти новая.

– Это делает вам честь, сударыня! При всей вашей мягкотелости, податливости и эмоциональности вы достойны всяческих похвал! Простите, что перебил вас! Продолжайте!

– Сейчас! Минутку! Мне нужно собраться с мыслями.

– Я вам помогу, если вы не против?

Подушка кивнула.

– Заметили ли вы изменения в поведении Алекса по отношению к вам за эти четыре года?

Подушка немного подсобралась. Потом у нее внутри что-то произошло и уголки ее повисли.

– Да… заметила… В первые ночи нашего знакомства мы притирались друг к другу. Точнее, я пыталась понять, что от меня требуется. Старалась выполнять все прихоти. И надо признаться, это было не так сложно. Благодаря моим формам…

– Да, уж формы что надо… – пробасил матрас.

– Не надо ваших сальных намеков! Хам! Тоже мне! Всего-то пару месяцев, а возомнил о себе невесть что! И позволяет себе скабрезничать. Тебе даже и не снилось то, что я пережила. Так что лежи себе и помалкивай в обивку.

– Да! Советую вам контролировать свои пружины! – поддержал подушку судья. – Простите, сударыня!

– Спасибо! Я хочу сказать, что это были волшебные времена. Сплошная романтика. Нам было хорошо вдвоем. Его голова только касалась меня, и он тут же отключался. Простите – сладко засыпал. Сны его были стремительными и светлыми. Только изредка Алекс менял позу. И я с радостью помогала ему. Он приобнимал меня и снова погружался в глубокий сон. Это были не просто сны, это был полет фантазии, наполненный надежд и грандиозных планов… Теперь же…

Подушка как-то совсем сникла. Сбилась в комок. Замолчала.

– Погодите про сейчас. А во время болезни?

– А что во время болезни? Ничего особого. Меня временно заменили подушкой побольше. Алекс почти всегда сидел или полулежал. Так что от меня не было бы никакого толка. После того, как сняли гипс, и Алекс начал ходить, я снова вернулась на свое место.

– И как было тогда?

– Сны Алекса начали возвращаться. Ну, может, их было не так много, как до болезни. И, наверно, они были не настолько волшебные. Но они были. Это означало, что он вновь погружается в свою стихию. В какой-то момент мне казалось, что все возвращается на круги своя. Я предвкушала наши сказочные ночи. Но…

Подушка окончательно потеряла форму. Форму, которой она так гордилась. Она превратилась в свалявшуюся кучу синтетического волокна.

– Продолжайте! – голос Судьи был настойчив.

– Все обернулось совсем иначе. Мне трудно сказать, с чем это связано. Я не эксперт и мне неизвестна дневная часть жизни человека. Но то, как Алекс ведет себя во сне, говорит о многом… Точнее, об одном.

Подушка вздохнула.

– Не заставляйте тащить из вас показания клещами. О чем же это говорит?

– Все плохо! Вот что я вам скажу. Я не знаю, почему, но чувствую, что все очень плохо! Он полночи ворочается, не находя себе места. По несколько раз встает. Я вижу, как он стоит у окна, упершись лбом в стекло, и плечи его беспомощно опущены. А если ему и удается уснуть, то это сплошное мучение. Он ворочается с боку на бок. Переворачивает меня несколько раз за ночь, а когда все-таки успокаивается, то темные сгустки тяжелых мыслей давят на меня. Безрадостный беспросветный поток темной энергии. А иногда он утыкается в меня лицом, и я чувствую его горячее дыхание. И мне кажется… Я, конечно, не уверена… Но… Это только предположение…

– Хватит юлить!

– Я думаю, что он плачет.

– Плачет? – по квартире пронесся тихий шелест недоверия и даже удивления, так эта мысль была неожиданна. – Как плачет? Слезами?

– Да! Он плачет! Тихо! Беззвучно. Без слез. Но он плачет, господин судья!.. Простите меня, но я больше не могу говорить. Позвольте мне уйти.

– Да! Идите! Вы достаточно нам рассказали!

Подушка, тяжело переваливаясь с боку на бок, ушла в спальню.

– Вот так посмотришь на человека и скажешь – метр бязи и полкило химии, а послушаешь его – целый мир с трагедией. Тут тебе и преданность, и любовь, страдания с разочарованиями… То есть, наоборот… Сначала разочарования, а потом страдания… Или… что-то я запутался.

– Понес трезвонить! – коротко хихикнул из-под кровати потерянный носок в адрес электронного будильника.

– А ты там валяешься уже месяц, вот и молчи. С тобой вообще никто разговаривать не собирался. Про тебя забыли, а пару твою вообще выкинули.

– Как так? – вдруг встревожился потерянный носок.

– А вот так! Могу конкретный день и час назвать! Хочешь?

Носок трагично промолчал в ответ.

– То-то же! Вот и помалкивай себе, пока тебя Рыжик в клочья не изорвал.

– Чего это он меня “изорвет”? – пробурчал носок.

– Из мести! Отыграется на тебе за все мучения, что ему от хозяина прилетают!

– Ладно тебе! Раззвонился…

И носок умолк.

– То-то же… – будильник победно моргнул зелеными огоньками.

– Ну, все? Закончили? А то я уже утомился ждать, когда вам надоест ваша великосветская словесная дуэль, – устало проговорил голос сверху.

– А что, ваша честь? Я ничего! Это все он! – заверещал будильник.

– Ладно! Ладно! Только не надо трезвонить впустую. Итак…

– Вы кое-что забыли, ваша честь… – потупил взор будильник.

– Что я забыл?

– Ну, это… – будильник боязливо помигивал зелеными точками.

– Что “это”?

– Ну, то это…

– Что? Говорите яснее!

– Ну, то, что вы у всех спрашиваете… – будильник был очень щепетилен до всяких тонкостей, но при этом боялся нарушить субординацию.

– Господи, что я у всех спрашиваю? – голос начал раздражаться.

– Ну, про клятву… – совсем тихо сказал будильник.

– Да? – удивился судья. – Не спросил?

Возникла неловкая пауза.

– Да. И действительно не спросил. Заморочили мне голову носками. Итак! Клянетесь ли вы говорить правду и ничего кроме правды?

– Клянусь! – радостно звякнул будильник и тут же заговорил про себя. – Время клятвы двенадцать часов двадцать три минуты сорок шесть… сорок семь секунд. Сорок восемь…

– Вы это что там считаете?

– Время клятвы фиксирую! Для истории! Не каждый день выступаешь свидетелем! Такое ведь дело… – будильник чуть не прослезился от накатившей историчности момента.

– Ну, хорошо! Продолжим. Как давно вы служите Алексу?

– Сколько себя помню! – гордо ответил будильник.

– А это сколько?

– Как Алекс впервые меня включил!

– Слушайте, я вижу, у вас так много свободного времени, что вы можете вдаваться в никому не нужные подробности… Отвечайте сразу на поставленные вопросы.

– О, да! – высокопарно вздохнул будильник. – Времени у меня хоть отбавляй. Девать некуда!

И тут будильник сорвался в крик.

– Могу даже поделиться! Не желаете?

– Что? – голос сверху был ошарашен неслыханной дерзостью.

– Простите, ваша честь! Простите… – тут же залепетали электронные часы и часто заморгали зелененькими циферками. – Простите! Это нервное! Я отвечу на ваш вопрос! В часах, если не возражаете! Это самая большая мера времени, которой я могу оперировать! Календаря, простите, нет! Иначе бы я мог…

– Давайте в часах! – перебил неконтролируемый поток голос сверху. – Только не в минутах и секундах!

– Хорошо! В общем, если округлить, как вы просите, выходит… – будильник коротко задумался, а потом гордо выдал, – шестьдесят три тысячи пятьсот четырнадцать часов.

– Ого! Вот это да! Какие цифры! Поразительно! – заудивлялись потрясенные вещи.

– Ахренеть! – вырвался крик души бумажной салфетки. – Тут не знаешь, доживешь до следующего часа, а тут на тебе…

– Да… – победоносно обвел всех зеленым взглядом электронный циферблат, – это срок, я вам скажу. Годами исчислять, выйдет всего-то ничего. А в часах, выходит, столько времени прошло. А ведь это все неиспользованные возможности… А если в минутах? Даже страшно подумать, сколько растрачено… А в секундах…

– Стоп! Не будем усугублять! И без того тошно!

– Простите, ваша честь! Я могу идти?

– С чего это? Думаете, ошарашили всех своими числами и все?

– Разве этого недостаточно? – удивился будильник.

– Я вас не ради этого фокуса приглашал! Эти дешевые эффекты оставьте для туалетной бумаги! Вы прожили с этим человеком бок о бок столько лет и все, что можете сказать, только сухие цифры? Давайте, выкладывайте, чего у вас там в вашей электронной памяти записано!

Часы обреченно мигали зелеными точками, не попадая в такт с уходящими секундами. Прошла минута.

– Итак… – терпению судьи можно было только позавидовать.

– Алекс проснулся в восемь часов сорок одну минуту. Раньше, чем обычно. Раньше, чем я его бужу в последнее время. На девятнадцать минут раньше. Хотя я готов был в девять ноль-ноль…

– Хватит скорбно причитать! По существу, пожалуйста.

– Да… по существу… Хреново все… по существу. Он проснулся и понял, что все! Конец! Его словно нет, а он продолжает жить! По инерции. Как вот я мигаю без толку… бессмысленно… так и он живет. С ощущением, что это предел! А дальше? Что дальше?

– Это он так сказал?

– Нет! Он ничего не говорил! Это я так понял!

– Давайте без домыслов! За себя говорите!

– Да какие уж тут домыслы? Это же и просроченной батарейке понятно! Хорошо! За себя скажу! – огоньки замигали чаще. – Раньше у меня было дело. Важное! Разбудить Алекса в семь, а то и в шесть часов утра. И я трезвонил как оглашенный. Пока он ласково не хлопал по моей кнопке и тут же вставал. Никогда не позволял себе задержаться в постели лишних пару минут. Даже не переставлял будильник на попозже, как некоторые делают. По первому сигналу. Это было так здорово. Бодро и по часам. Изо дня в день. Он ведь всегда брал меня с собой. Куда бы ни ездил. Я у него как талисман был. Верный и неизменный спутник. С меня начинался его рабочий день и мною заканчивался. Так продолжалось… Это было… Я думал, так будет всегда…

Внезапно оборвалась речь электронного будильника, и циферблат его погас.

– Что с ним? – тихонько спросил одинокий носок.

Тревожный шепот прошелестел по притихшим предметам.

– Он, что? Того? Тю-тю?

– Будильник… – осторожно прозвучал голос судьи.

– Шестьдесят три тысячи пятьсот четырнадцать часов… – тихо отозвался будильник, и его циферблат тускло загорелся, – шестьдесят три тысячи… пятьсот четырнадцать… часов…

– Вы с нами? – осторожно спросил судья.

– Да… наверно… шестьдесят три тысячи пятьсот четырнадцать часов… счастливое время… А теперь я пылюсь на полке… и он даже батарейку во мне не меняет… потому что не надо…

И циферблат опять погас.

– Кажись, всё! – подытожил старый мудрый фотоальбом из своего темного угла.

– Да… – согласился судья, – пожалуй, что так. Что ж, скажем спасибо славному труженику, другу и соратнику. Надеюсь, он услышит нас там, на краю своего электронного сознания.

По комнате прокатились печальные вздохи и обрывки прощальных фраз.

– Какой был аппарат… Он так жизнеутверждающе мигал зеленым… такой оптимистичный… весь позитивом заряженный…

– А теперь разряженный… – мрачно захрустел переплетом фотоальбом, оборвав нестройных хор скорбящих голосов.

– Ну, вот что! – не выдержал судья. – Идите-ка сюда, дорогой вы наш пессимист, хранитель старых фотографий! Вами, я думаю, мы и закончим наше слушание!

– Наконец! – проговорил альбом и вышел к трибуне. – А то от этой тягомотины фотографии желтеют. Закончим и отправимся на свалку…

– Клянетесь ли вы…

– А мне врать резона нет! Да даже если бы и хотел, не получится! Вот же все как на духу, – альбом перелистнул страницы, – запечатлено и задокументировано! Так что, если о правде, так это ко мне! Только репортажная съемка! Постановочные фото не рассматриваем! Готовы?

– Вы нас пугаете?

– Ни в коем случае! Вы же правду хотели? Так чего же бояться? Опустим безотчетное и безрассудное детство. Начнем со школы.

И фотоальбом пролистнул несколько страниц.

– Школа! – провозгласил альбом. – Он никогда не был отличником. Всегда не хватало чуть-чуть. Нужно было немного поднапрячься. Подзубрить. Но этого как раз он не любил. Зубрить и напрягаться. Хотя всегда прежде был черновик, а потом беловик… Но постоянно возникали ситуации, когда это не спасало. Погрешность на индивидуальность. На ноль целых двадцать пять сотых, нехватающих до ровной пятерки. Потому, что все немного небрежно, слегка спустя рукава. Вот такой парадокс. Зато всегда в гуще общественной жизни школы. Ему нравилось быть в центре внимания. Выступать на публике, чтобы потом ученики школы провожали его взглядами. Такая местная знаменитость. Он воспринимал это как данность, никогда не кичился этим. Организация мероприятий была для него обычным делом. Этому он отдавал больше времени, чем учебе. Учеба была не главным. Главным были общение и творческая реализация. И всегда радостно, легко и свободно. Такой он на этих немногочисленных черно-белых фотографиях… Репортажная съемка различных праздников и конкурсов… Да… фотоаппараты были еще редкостью. Фотки сделаны учителем физкультуры, а по совместительству школьным фотографом. Хотя у Алекса был свой “Смена 8М”. Есть несколько фоток, сделанных на этот аппарат. Им и его друзьями. Уже в классе, но все так же не про учебу…

Альбом перелистнул несколько страницы, бурча что-то невнятно себе под нос.

– Вот! Институт. Тут фотографий уже побольше. Есть цветные. И тут мало что изменилось. Твердый хорошист. Общий бал по окончании 4,75. В школе был 4,78. Оценка никогда не была самоцелью. Признание способностей, потенциала – этого хватало Алексу вполне. Совсем не перфекционист. “Ну, понятно же, что я хотел этим сказать! Разве нет?” – любимое выражение. Да! Учителям было понятно. И некоторые недочеты, неясности, невнятности прощались благодаря отношению педагогов к его человеческим качествам. За красивые глазки, как говорится… Хотя в его случае за душевность… Но, к сожалению, дома не держатся на душевности… Точнее, в меньшей степени на душевности. Людям нужен результат. Четкий и внятный. Никого не волнует, в каком настроении ты создавал проект, и какая атмосфера царила на площадке. Это, конечно, немаловажно! Иногда сантиметр в размере окна важнее настроения, которое создает асимметричная крыша. Тем более, если это реализовывалось без согласования с заказчиком. Все делалось и сдавалось точно в срок и без напрягов с чьей бы то ни было стороны. Легко и непринужденно… Но эти легкость и веселость могли иногда сыграть и злую шутку. “Мы не этого от вас ожидали. Оно не так, как на картинке!” – говорил заказчик. “Но ведь понятно же… двери, окна… просто я подумал, так будет нестандартно… легко…” – “Надо было спросить!” На этом разговор заканчивался… Те шалости, которые прощались в школе и в институте, оказались дурной привычкой, с которой Алексу пришлось бороться. Несмотря на вечные черновики, переписанные набело… Парадокс… Может, потому что изначально было все рассчитано верно, но преподнесено нетрафаретно?.. Тут уж сколько черновик ни переписывай… Если в самой задумке уже имеется некая неконтролируемая Алексом, неосознаваемая, как бы это сказать, шалость, что ли… На уровне подкорки… Это уже мои собственные догадки… Но я забежал вперед… Простите… А пока что, вот диплом за проект. Вот еще один. Награда за победу в Международном конкурсе. Выпускной.