Миф о Прозерпине

ГЛАВА 6. МЫ ВРОЗЬ, НО СВЯЗАНЫ СУДЬБОЙ

Массивный комплекс фармацевтической компании в Бостоне нависал над городом холодной строгостью стекла, бетона и полированной стали. Высокие пролёты, бесшумные лифты и зеркальные панели создавали обезличенное пространство, где время будто замирало.

Сьюзан всё организовала — нашла контакты, договорилась с клиникой. Делала она это так быстро и с такой солнечной уверенностью, что Фил даже не успел возразить. Рядом с этой уверенностью невозможно было просто отстраниться — сразу накатывало чувство вины. Сьюзан искренне верила, что спасает мужа, и этот протокол — самый правильный шаг. Фил шёл рядом, привычно держа прямую осанку.

В это же самое время в южном крыле того же этажа Хью осторожно поддерживал Вэл за локоть, проводя её вдоль прозрачных офисных перегородок. Хью на ходу уточнял нюансы у своего менеджера, искренне убеждённый в правильности сделанного шага и готовности победить болезнь любой ценой.

Здание работало как единый механизм: потоки людей бесшумно распределялись по уровням и секторам.

Фил и Сьюзан повернули налево, пройдя в кабинет старшего координатора протокола. Спустя минуту Хью и Вэл прошли по параллельному коридору за матовым стеклом, направляясь в противоположный сектор к своему специалисту.

Их кабинеты находились по разные стороны одной стены.

Фил слушал сухую, бесстрастную лексику о рисках и экспериментальном статусе — каждое слово падало как тяжёлый камешек. Пожилой врач раскладывал перед ним страницы договора. Фил взял тяжёлую ручку, снял колпачок и поставил ровную, чёткую подпись.

За стеной Вэл слушала абсолютно те же слова от своего консультанта. Девушка-менеджер аккуратно подвела заправленную ручку к линии подписи. Вэл посмотрела на строчки договора, ровно выдохнула и уверенно расписалась.

Оба подписали согласие одновременно, разделённые лишь бетонной перегородкой.

Спустя час Фил и Сьюзан вышли на парковку. В воздухе чувствовался запах океана, смешанный с бензиновой гарью.

Фил сел на пассажирское сиденье, сжимая в кармане пальцами прохладный, тяжёлый флакон с первой дозой лекарства. Сьюзан плавно вывела машину на шоссе и сразу принялась с облегчением обсуждать расписание следующих визитов, планируя каждый их последующий шаг.

Фил смотрел на проплывающие за окном серые фасады зданий. Внутри копилась тихая, упрямая злость. Он сказал себе, что злится только на собственное автоматическое согласие, — но, если быть до конца честным, злость цепляла и Сьюзан тоже: то, как легко она входила в его пространство, решала за него, планировала его жизнь вплоть до минут, даже не замечая, что где-то там, за этим удобным, вежливым согласием, он давно перестал спрашивать себя, чего хочет сам. Он ведь и правда любил её. Но временами — вот как сейчас, слушая, с каким удовольствием она раскладывает по полочкам его же расписание, — ему хотелось только одного: чтобы она замолчала и хоть раз спросила, а не решила. Он тут же устыдился этой мысли и загнал её поглубже, потому что признаться в ней означало бы взять на себя то самое право голоса, которого он боялся едва ли не больше, чем самой болезни. Он годами без возражений принимал чужие решения.

Фил сжал пальцы в кулак. Если этот экспериментальный препарат сработает и вернёт ему здоровье, он наконец заберёт право выбора себе. Фил уйдёт из банка, бросит советы директоров, заберёт документы и уедет в настоящую экспедицию — туда, к раскопкам Древней Месопотамии и Египта, о которых глухо мечтал все эти годы. Если удастся выжить, он впервые сам станет решать, чем занять свою жизнь.

Салон лайнера, выполнявшего рейс из Бостона в Сидней, тонул в полутьме. Мерный, низкий гул турбин убаюкивал пассажиров.

Хью спал в соседнем кресле — бесконечно любящий муж, который отдал все силы на организацию поездки. Голова его тяжело откинулась на подголовник, а лицо выражало глубокую, накопившуюся усталость.

Вэл смотрела в тёмный иллюминатор, за стеклом тянулась сплошная темнота.

Внутри поднималось тихое, твёрдое желание. Если лекарство подарит ей шанс и она выживет, она хочет наконец почувствовать любовь по-настоящему — не написать её в очередном романе, не сыграть роль любящей жены, а ощутить всё самой.

ГЛАВА 7. КАК ТЕНЬ ПРЕКРАСНОЙ ПРОЗЕРПИНЫ

В нью-йоркской спальне горел лишь слабый ночник, заливая паркет мягким янтарным светом. Фил стоял у окна, сжимая в ладони небольшой прозрачный флакон. Пора было сделать этот шаг. Он снял крышку флакона, принял дозу экспериментального средства и лёг на широкую кровать.

Спустя несколько минут по телу растеклось вязкое, густое тепло, будто налившееся свинцом. Огни Манхэттена за окном поплыли, вытягиваясь в туманные золотые полосы. Разум плавно и глубоко погружался в густую, обволакивающую полутьму.

В сиднейском доме Вэл сидела на краю постели. В руках покоился точно такой же флакон. Вэл выпила лекарство и опустила голову на подушку. Вечерние звуки гасли, растворяясь в тишине. Сознание отпускало контроль, увлекая её в тихую, глубокую темноту.

Глаза открылись от слепящего, палящего солнца.

Фил очнулся в просторном мощёном дворе — и вдруг понял, что находится внутри чужого тела, ощущая каждую его мышцу, каждый удар сердца. Вокруг возвышались белые колонны, пахло раскалённым камнем, диким чабрецом и сухой хвоей. Натянутые мышцы и тяжесть плотной льняной туники ощущались предельно физично.

Первую секунду его накрыло замешательство от этой неразрывной связи с чужой физиологией. Но молодой парень по имени Валент жил абсолютно самостоятельно. Фил не управлял его шагами и не влиял на его мысли, а лишь наблюдал за миром изнутри чужого опыта.

— Валент! — раздался резкий, властный голос.

Из глубокой тени портика вышел Аурелий. Его суровый взгляд, глубокие шрамы на плечах и выправка сразу выдавали бывшего полководца.

— Подойди ближе, сын, — Аурелий остановился перед Валентом, заложив руки за спину. — Моё решение принято. Через месяц ты возьмёшь в жёны Филиппу, дочь Демосфена. Вся городская знать уже знает о нашей сделке. Это укрепит род и принесёт нам земли в Антиохии.

В груди Валента мгновенно вспыхнул сухой, горячий бунт.

— Отец! Ты даже не спросил меня! — вырвалось у Валента. — Я желаю сам сделать выбор! Это моя жизнь!

Он шагнул ближе, и черты его лица застыли в холодной твёрдости.

— Твоя обязанность — подчиняться! Никто в этом доме не смеет перечить моей воле! Разговор окончен. Свадьба состоится.

Валент круто повернулся и бросился прочь из дома. Он бежал, не выбирая дороги, и ноги сами несли его к дому Юлии по узким, раскалённым улочкам Сицилии. Валент ворвался во двор, упал перед ней на колени и спрятал лицо в её ладонях, ища спасения от отцовского приговора.

Юлия опустилась рядом с ним прямо на пыльные плиты двора, не заботясь о том, что подумают соседи, и обхватила его лицо ладонями, вынуждая посмотреть на себя.

— Он назначил день? — спросила она тихо. Голос звучал ровно, но пальцы, которыми она гладила его по вискам, чуть подрагивали.

— Через месяц, — выдохнул Валент. — Дочь Демосфена. Земли в Антиохии. Он даже не спросил, чего хочу я.

— Он никогда не спрашивал, — Юлия горько улыбнулась и прижалась лбом к его лбу. — Ты знал, чем это кончится, ещё когда впервые пришёл ко мне под этой оливой. Мы оба знали.

Они сидели так до заката, среди старых, узловатых оливковых деревьев её двора, — она перебирала его волосы, он держал её за руку так крепко, будто это могло что-то изменить. Ни он, ни она не произнесли больше ни слова о свадьбе. Говорили о простом — о море, о том, какой урожай маслин ждут в этом году, — как будто у них всё ещё было время, которого на самом деле уже не оставалось.

Когда стемнело, Юлия первой отстранилась.

— Иди домой, Валент, — сказала она мягко, но твёрдо. — Пока отец не отправил за тобой людей.

Он поцеловал её ладонь и ушёл, не оборачиваясь, — потому что знал: если обернётся, не сможет заставить себя уйти вовсе.

Вэл открыла глаза — и её накрыло ощущение сухой, палящей жары. Она мгновенно оказалась внутри чужого присутствия.

Она лежала на мягком ложе в просторной комнате с высокой мозаикой на стенах. В голове стояла лёгкая, плывущая дурнота, похожая на хмельное опьянение.

Юная Филиппа списывала это состояние на душный полдень Антиохии и утомление последних дней. Филиппа поднялась с ложа, поправила складки тонкой шёлковой туники и вышла в залу. Вэл не направляла её движения, а лишь проживала её телесное состояние и слышала её мысли.

На подоконнике, в глиняном горшке, желтели несколько головок нарциссов — единственное, что Филиппа сама, без чьего-либо позволения, посадила и вырастила в этом чужом доме. Проходя мимо, она машинально коснулась лепестков кончиками пальцев, и Вэл вместе с ней ощутила короткую, необъяснимую нежность — к этим цветам здесь любили только они одни.

Дом бурлил суетой. Служанки проносили кувшины с благовониями, на столах покоились сундуки с украшениями. В центре стояла мать Филиппы, бережно разворачивая свиток драгоценного пурпурного шёлка.

— Посмотри, дочка! — на лице матери вспыхнула радостная улыбка, когда она прикладывала ткань к плечам Филиппы. — Сам Аурелий отдал за тебя лучшие земли! Твой свадебный наряд станет самым роскошным во всей Антиохии. Ты будешь счастливейшей из женщин!

Филиппа улыбнулась матери и послушно кивнула, разглядывая яркие ткани. Но Вэл, находясь внутри этого опыта, ощущала, как под пальцами ткань казалась воплощением чужой воли, и внутри шевельнулось упрямое сопротивление навязанной судьбе.

Пробуждение наступило у каждого в его собственном времени.

В Нью-Йорке Фил резко сел на кровати, когда за окном ещё только начинали разгораться первые предрассветные огни. Сердце учащённо билось. Имена и фразы ускользали, растворяясь в сознании, но на губах остался сухой привкус знойного воздуха, а в груди — жгучий, чужой эмоциональный след, оставшийся от вспышки юношеской злости на чужой приказ.

В Сиднее Вэл открыла глаза в тишине своей спальни, заставая за окном утренний свет. На лбу выступила лёгкая испарина. Вэл провела ладонью по шёлку одеяла. Внутри сохранялось странное, не её собственное чувство — острое неприятие навязанного пути и чужое раздражение, с которым она прежде никогда не просыпалась.

Она села, вдохнула — и замерла. В комнате явственно пахло цветами. Сладко, чуть терпко, почти забыто. Вэл нахмурилась и обвела взглядом спальню: ни вазы, ни лепестка — в доме Хью живые цветы не держали никогда, из-за его аллергии, ещё с тех пор, как они познакомились. Она списала это на остатки сна и слишком яркого воображения и всё же ещё долго сидела, вдыхая пустой воздух, пытаясь понять, откуда взялся этот запах.

ГЛАВ

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.