Миф о Прозерпине

Евгения Терская

Издательство:

SelfPub

Метки:

путешествия во времени,античная мифология,прошлое и настоящее,любовь и ненависть,встреча через время,Литрес Авторы

Жанры:

современные любовные романы,исторические любовные романы,исторические приключения

Книжный блогЧитать новые статьи

Последние статьи блога

Как выучить суру

Как быстро выучить зимнее утро

Как выучить испанский с нуля самостоятельно

Как выучить аминокислоты

Аннотация

Читать онлайн

Cкачать на Литрес

-
100%
+

ПРОЛОГ

Из всех дорог, соединяющих землю с царством мёртвых, древнее всех была та, по которой однажды ушла Прозерпина.

В те времена Сицилия ещё хранила память богов, а на зелёных склонах Энны цветы распускались под самым дыханием Цереры. Богиня плодородия любила дочь с той силой, которой обладают матери, привыкшие считать собственное дитя частью себя, и потому окружила Прозерпину миром вечной весны, где каждый день был похож на предыдущий, а сама жизнь текла ровно и безопасно.

Но у судьбы был иной сценарий.

Однажды на лугу расцвёл нарцисс, прекраснее всех цветов, какие прежде видела Прозерпина. Его золотистые лепестки светились среди трав, аромат тянулся далеко по склону, и девушка подошла к цветку, чтобы сорвать его. В тот же миг земля под её ногами разверзлась, из глубины вырвалась колесница Плутона, и Владыка Подземного Мира увлёк её за собой, туда, где солнце никогда не поднимается над горизонтом.

Церера искала дочь по всей земле. От её скорби высохли поля, сады перестали приносить плоды, а люди узнали голод, потому что вместе с дочерью богиня потеряла способность дарить земле весну.

Когда Прозерпину нашли в царстве мёртвых, Церера потребовала вернуть её, и богам пришлось вмешаться. Девушке разрешили подняться к матери, однако Подземный Мир уже успел оставить на ней свою печать.

Плутон протянул ей гранат.

Несколько зёрен легли на ладонь Прозерпины, и она съела их одно за другим. Сладкий сок коснулся её губ, а вместе с ним в её судьбу вошёл древний закон: вкусивший пищу Подземного Мира навсегда сохраняет связь с царством теней.

Прозерпина вернулась к Церере, и земля вновь расцвела. Однако наступил день, когда ей пришлось спуститься обратно, потому что часть её уже принадлежала миру под землёй. Так появилась зима, так пришла весна, так человечество получило древнее объяснение круговорота жизни, смерти и возвращения.

Но жрецы Энны знали, что гранат изменил Прозерпину гораздо глубже.

Подземный Мир забрал у неё прежнюю жизнь и вместе с ней все привычные роли, которыми человек определяет себя на поверхности. Там царили другие законы, и человеку приходилось впервые смотреть на собственное сердце без защиты семьи, имени, богатства, положения и чужих ожиданий.

Прозерпина вернулась наверх уже другой.

Она знала вкус граната, знала дорогу в царство мёртвых и знала, что существует место, где судьба человека раскрывается яснее, чем под солнцем.

С тех пор гранатовое зерно стало символом границы между двумя мирами. Оно обещало возвращение, однако всякое возвращение имело свою цену.

Человек, однажды побывавший в Подземном Мире, приносит оттуда больше, чем просто память о тьме. Он приносит с собой то, ради чего вообще стоило возвращаться.

Иногда это оказывается право на собственный выбор. Иногда — способность почувствовать то, что прежде существовало лишь в чужих рассказах. А иногда Подземный Мир сводит двух людей, которым в обычной жизни дороги никогда бы не пересеклись, и даёт каждому из них именно того человека, рядом с которым прежняя жизнь начинает трещать по швам.

Древний закон стоит выше человеческих границ. Ему всё равно, в каком городе человек открыл глаза, какое имя носит его семья и сколько тысячелетий прошло с тех пор, как Прозерпина впервые вкусила гранат. Ему достаточно одного — чтобы человек оказался у самой границы и пожелал жить иначе.

В одну из таких ночей двое людей закрыли глаза в двух разных городах.

А открыли их уже там, где когда-то начиналась дорога Прозерпины.

ГЛАВА 1. СЛЕДЫ НА ЗОЛОТОМ ПЕСКЕ

За панорамным стеклом тридцать четвёртого этажа вечерний город мерцал внизу миллиардами огней. По каминной полке и полированному красному дереву стола ложилась длинная, ровная тень уходящего солнца. В кабинете витал аромат дорогого колумбийского кофе, смешанный с едким нотками свежей бумаги финансовых отчётов.

Филипп Грант сидел в глубоком кожаном кресле, подперев подбородок ладонью. В банке Grant &Sons молодым вице-президентом искренне гордились: Фил уверенно вёл семейное дело, развивая активы с завидной, почти жесткой хваткой.

На столе лежала пухлая папка с деталями крупной инвестиционной сделки. Фил быстро пробежал глазами ровные колонки цифр, поставил размашистую подпись и откинулся на высокую спинку кресла. Маршрут его жизни отличался безупречной точностью — ровно, без расхождений, выбивающихся графиков и накладок. Престижный университет, семейный капитал, статус успешного человека, привыкшего выигрывать всегда и во всем. Он двигался по этой дороге легко и с большим удовольствием, выстраивая каждый новый день как хорошую, выверенную сделку.

В дверях кабинета появилась Сьюзан. Она прислонилась к косяку и иронично приподняла бровь. Бывшая ассистентка Уорена, а ныне жена Фила.

Она не родилась в этом мире полированного дерева и семейных капиталов — выросла в рабочем районе Куинса, дочь механика и кассирши, которая училась на стипендию и пробивалась в финансовый мир зубами и ногтями, пока не осела ассистенткой в Grant &Sons. Она знала на собственной шкуре, сколько стоит каждая ступень этой лестницы, и умела вцепляться в то, что действительно хотела получить, — будь то повышение, место за столом переговоров или мужчина, которого выбрала себе сама, ещё когда он был просто младшим Грантом, вечно уткнувшимся носом в книгу под столом отца.

— Если ты продолжишь гипнотизировать эти бумаги, Грант, ресторан отменит наше бронирование, — произнесла она, подбираясь к столу и с лёгким вызовом усаживаясь на полированный край. — А я надела это платье исключительно ради публичного эффекта.

Фил окинул её тёплым взглядом, оценил глубокий вырез и с улыбкой потянул за руку, приближая к себе.

— Платье действительно требует немедленного выхода в свет, — он поцеловал её в открытую шею, чувствуя знакомый, сложный аромат дорогих духов. — Дай мне три минуты. Закрою документы, и мы едем.

— Две минуты, Грант. Я засекаю, — Сьюзан с ловкой грацией поднялась, подмигнула ему и выскользнула в коридор.

Фил остался один. Улыбка ещё держалась на его лице, но стоило двери закрыться, как что-то внутри чуть сжалось — быстрая, привычная раздражённость, которую он тут же сам себе запретил. Она даже не спросила, хочет ли он вообще в этот ресторан сегодня, — просто объявила, забронировала, надела платье. Так было всегда: Сьюзан решала, а он соглашался, потому что спорить означало объяснять, чего он хочет на самом деле, а объяснять этого он и сам толком не умел. Фил тряхнул головой, отгоняя эту мысль, — глупости, у него прекрасная жена, идеальный брак, не на что жаловаться, — и вернулся к бумагам.

Он подошёл к массивному сейфу, набрал привычный шифр и убрал папки с бумагами. На нижнем ярусе, за тяжелой стопкой ценных бумаг, лежал плотный том в тканевом переплёте — монография по археологическим раскопкам Месопотамии и клинописным табличкам древнего Шумера.

Фил провёл пальцами по шершавому корешку. На подушечке указательного пальца остался тонкий, сухой след въевшейся в переплёт вековой пыли. Давняя, привычная страсть. История Древнего Востока манила его с самой юности, храня своеобразное, манящее очарование далеких и давно погибших царств.

Ему было десять, когда отец впервые застал его за такой же книгой — детской, из школьной библиотеки, с яркими картинками пирамид и зиккуратов. Уорен тогда молча забрал книгу из рук сына, пролистал её без единого слова, а потом так же молча положил на стол свой собственный годовой отчёт банка — вдвое толще и без единой картинки.

— Гранты не копаются в земле, Филипп, — сказал он тогда, впервые называя сына полным именем, как будто короткое, домашнее «Фил» было привилегией, которую ещё предстояло заслужить. — Гранты строят то, что остаётся после них. Если хочешь изучать прошлое — изучи, как твой прадед поднял этот банк из ничего после войны. Вот это — настоящая история.

Тем вечером книгу о зиккуратах из дома забрали, а на её месте на прикроватной тумбочке появился годовой отчёт, который десятилетнему Филу велено было прочитать от корки до корки. Это повторялось потом — с университетом, куда его не спросили, поступать ли на исторический; с первой летней стажировкой, которую отец лично отменил, заменив её местом в банке; с каждым разом, когда Фил осторожно, будто пробуя лёд, заговаривал о своём увлечении вслух, — отец не кричал, никогда не повышал голоса, просто раз за разом, ровно и терпеливо, возвращал сына на предписанный путь, будто прокладывая рельсы, с которых нельзя было сойти без крушения.

К восемнадцати годам Фил перестал заговаривать об этом вслух вообще. Осталась только эта книга в сейфе — одна из немногих, что он всё же позволил себе сохранить, — и тихая, никогда не проходящая тяжесть в груди при мысли о том, что могло бы быть, если бы рельсы вели куда-то ещё.

Когда-то он мечтательно думал об экспедициях, сухом зное раскопок и полевых сезонах, но жизненный выбор давно сделался в пользу семейного банка. Фил сохранил это увлечение лишь как тихое, потаенное хобби для редких свободных вечеров.

Он закрыл дверцу сейфа. В этот момент в затылке отозвалась странная, непривычно плотная тяжесть. По виску прошлась короткая волна сухой усталости, и зрение на секунду поплыло, размывая четкие контуры мебели. Фил моргнул, списав эту вспышку на продолжительный рабочий день и напряжённые многочасовые переговоры.

Взяв плащ со спинки дивана, он выключил свет в кабинете.

ГЛАВА 2. И МОРЯ ШУМ ВДАЛИ

Панорамное окно сиднейского дома выходило прямо на гавань. За стеклом вечерний дождь размывал огни залива в мягкие золотистые пятна.

Валентина стояла у окна с тёплой чашкой в руках. Всё в этом пространстве — от лаконичной мебели до тихого треска каминного пламени — задавало безупречный порядок и эстетику.

За её спиной Хью бережно расставлял на столе фарфор.

— Чай с чабрецом, как ты любишь, — произнёс он с мягкой, привычной заботой. — Маргарет завершает рисунок и идёт умываться.

Вэл обернулась и коротко улыбнулась — ровно настолько, насколько требовал момент.

— Спасибо, — отозвалась она и снова повернулась к окну.

Хью оставался внимательным мужем: он обеспечивал безопасность семьи, следя за каждой деталью. В их доме поддерживали чистоту и избегали срезанных цветов из-за его давней аллергии.

На журнальном столе лежало свежее издание её книги. Валентина владела словом с редким изяществом, издавая популярные романы о пылких чувствах, роковой страсти и крепких, глубоких связях. Читатели искренне проживали каждую строчку, а критики хвалили её за точность психологических деталей.

Только сама Вэл знала свой секрет: она воссоздавала эти истории исключительно умом. Вэл перечитала сотни историй, собирала чужие признания и чутко подмечала, как люди говорят о любви. Она точно знала, какие фразы вызывают мурашки, какие сюжетные повороты заставляют биться сердце и какие жесты считываются как проявление высокой страсти.

Она безупречно воспроизводила любую эмоцию на бумаге и в жизни. Однако внутри всегда сохранялась ровная, сухая тишина. Вэл прожила тридцать лет, так и не узнав этого чувства. Она искренне удивлялась, зачем люди отдают разум ради подобной лихорадки и почему вокруг романтических порывов создано столько суеты.

— Из издательства прислали отчёты по продажам, — Хью подошёл ближе, касаясь её руки. — Ты снова на первой строчке. Я горжусь тобой.

— Это лишь хорошая работа, Хью, — спокойно отозвалась Вэл.

Она опустила взгляд на свои пальцы. В тот миг показалось, будто кожа на ладонях стала холодной, а сквозь привычный аромат камина и чабреца долетел далёкий, едва уловимый запах соленого ветра с залива. Вэл сжала пальцы в кулак, и странное ощущение растаяло.

Вэл чувствовала себя хозяйкой собственного дома, своей судьбы и своего спокойного будущего.

ГЛАВА 3. УПАЛ НА ЛИК МНЕ ЛУЧ ДНЕВНОЙ

Шум Пятой авеню сплетался с вечерним гулем Манхэттена. Фил шагал вдоль освещённых витрин, на ходу расстёгивая верхнюю пуговицу сорочки. Рабочий день остался позади, оставив горьковатый привкус крепкого эспрессо и выверенных банковских формулировок.

У высокого фасада городского музея он замедлил шаг. На огромном баннере бросались в глаза слова об открытии выставки древней Месопотамии. С глянцевого полотна смотрели изображения клинописных табличек, артефактов из Урука и окаменевших рельефов.

Фил остановился, разглядывая ровные ряды древних знаков. В груди поднялась привычная, острая волна искреннего интереса. На секунду представились зной раскопок, шершавый камень под пальцами и запах вековой истории.

Он задержался на мгновение, качнул головой и перевёл взгляд на своё отражение в стекле — строгий костюм, дорогой хронограф на запястье, вице-президент Grant &Sons.

— Ну да, Ашшурбанапал подождёт, — тихо пробормотал Фил с привычной ухмылкой. — А мне в выходные только портфель активов и светит.

Он повернулся и продолжить путь.

Дома Сьюзан встречала его в просторном холле. Увидев мужа, она тепло улыбнулась, подошла ближе и подала ему бокал с водой.

— Фил, Миллеры позвали нас на турнир в гольф-клуб в субботу, — мягко произнесла она, ласково касаясь его плеча и заглядывая в глаза. — Я подумала, нам обоим нужен отдых на свежем воздухе. Там соберется отличный, приятный круг, все свои. Ты ведь так устал за эту неделю от бесконечных заседаний, правда?

Фил замер. Гольф вызывал у него искреннюю скуку — зеленые поля, размеренные разговоры о процентах и подчеркнуто неторопливая ходьба за мячом. Но Сьюзан смотрела на него с этой тёплой, почти удушающей заботой и уверенностью в его благе, что слова возражения не шли с языка. Внутри отозвался знакомый, неприятный укол: он снова без боя сдает собственные желания в угоду чужому уюту.

— Гольф, Сью? — он приподнял бровь, сохраняя лёгкий, шутливый тон. — Ты же помнишь моё пылкое «восхищение» этим видом спорта.

— Тебе это пойдёт только на пользу, милый, — Сьюзан с нежной улыбкой поправила воротник его пиджака, искренне убеждённая в своей правоте. — Подышишь воздухом, сменишь обстановку. Я же забочусь о тебе.

Фил посмотрел на её тёплый, заботливый взгляд, привычно спрятав эту занозу за иронией.

— Хорошо, — улыбнулся он. — Раз уж ты так поэтично всё обустроила, готовь мне самую красивую клюшку.

Сьюзан довольная поцеловала его в щеку. Фил остался у окна, ощущая тяжесть от очередной тихой капитуляции перед чужой лаской.

В книжном бутике Сиднея витал аромат кофе и свежей бумаги. Валентина стояла у стенда, просматривая новое издание своего романа.

— Боже мой… Вы — Валентина Флоренс? — раздался рядом тихий возглас.

Перед ней стояла молодая девушка с книгой в руках. Её щеки горели от восторга.

— Простите! Я прочитала все ваши книги! — заговорила читательница. — Вы так глубоко пишете о чувствах! Каждое слово проникает прямо в сердце! Можно с вами сфотографироваться?

— Разумеется, — Вэл мягко улыбнулась, выпрямляя спину. Она понимала, какую реакцию от неё ждут, и привычно создавала нужное впечатление.

Девушка достала телефон, когда к стенду подошли Хью и Маргарет. Хью держал за руку дочь, несущую небольшой пакет с покупками. Увидев сцену, он с тёплой гордостью подошёл ближе, с мягкой нежностью обнял Вэл за плечи и привлёк к себе.

Читательница перевела взгляд с Хью на Вэл, и её лицо расплылось в умилении.

— Ой, какие вы классные! — прошептала она, делая снимок. — В жизни всё точно как в ваших романах! Такая любовь, такая забота… Аж завидно! Спасибо за ваши книги!

Девушка побежала к кассам. Хью поцеловал Вэл в висок.

— Отличный кадр получился, — с улыбкой сказал он. — Пойдём к машине.

Вэл вежливо улыбнулась и кивнула. Вокруг всё шло своим привычным, ровным чередом: заботливый муж, дочка, успешные книги. Внутри сохранялся всё тот же прохладный покой.

Вэл опустила руку, сжимая ладонь дочери. Маргарет посмотрела на мать, затем на отца, держащего Вэл за плечи, и снова на лицо матери. В глазах девочки мелькнула тихая, взрослая растерянность. Маргарет медленно, аккуратно разжала пальцы и отпустила руку Вэл.

— Мама, ты устала? — тихо спросила девочка.

— Всё хорошо, солнышко, — автоматически отозвалась Вэл с безупречной теплотой в голосе.

Вэл задержала взгляд на фигуре девушки у касс. На мгновение в уме возникло смутное, едва уловимое движение мысли — короткий вспыхнувший вопрос, который тут же растаял. Вэл слегка качнула головой, обняла Маргарет за плечи и вместе с семьёй вышла к солнцу.

ГЛАВА 4. КОГДА ЗЕМЛЯ РАЗВЕРЗЛАСЬ ПОД НОГАМИ

Высокие панорамные окна зала заседаний Grant &Sons выходили прямо на город. За окнами в лёгкой дымке лежал Манхэттен. Филипп Грант стоял во главе длинного стола из тёмного полированного ореха, удерживая взгляды десяти коллег. Его голос звучал ровно, с привычной уверенностью и той лёгкой, отточенной иронией, которая располагала к нему инвесторов.

— График доходности за третий квартал говорит сам за себя, — Фил окинул присутствующих прямым взглядом, чуть приподняв бровь. — Цифры убедительнее любых обещаний.

Он опустил взгляд на бумаги, лежащие перед ним на кожаном планшете, и протянул руку к тяжелой перьевой ручке. Пальцы правой руки коснулись прохладного металла, и в ту же секунду подушечки фаланг полностью утратили чувствительность.

Фил замер. Привычный осязаемый мир мгновенно стал чужим. Ручка выскользнула из онемевших пальцев и с сухим стуком покатилась и замерла у края стола.

Фил медленно сжал ладонь в кулак, пытаясь вернуть пальцам чувство тепла, но в кисти разлилась глухая тяжесть.

— Мистер Грант? — подал голос старший аналитик с противоположного конца стола. — Всё в порядке?

Почти сразу после этого пол под ногами качнулся. Очертания комнаты на миг расплылись: ровные линии окна, лица коллег и ряды диаграмм подернулись матовой дымкой. В голове прокатился низкий гул, похожий на шум уходящего поезда.

Фил зафиксировал корпус, опираясь левой рукой о край орехового стола. Он сжал челюсти, вернул четкость взгляду и выдержал паузу, сохраняя безупречную осанку.

— Уорен Грант всегда говорил, что хорошая пауза в презентации стоит миллиона долларов, — с привычной спокойной улыбкой произнёс Фил, подбирая ручку с ковра. — Продолжим.

Коллеги оценили шутку коротким смехом. Фил перевернул страницу отчета, спрятав слегка дрожащую кисть — в пальцах покалывало, будто от иголок — в карман брюк. Внутри поднялась холодная волна тревоги, но разум привычно задвинул её на задний план, списывая всё на обычное переутомление, чашку крепкого эспрессо и хронический недосып.

В сиднейском доме стоял свежий морской воздух. Вэл стояла у кухонного острова, наблюдая за тем, как Хью аккуратно нарезает фрукты для Маргарет. На столе стоял пузатый фарфоровый чайник, от которого поднимался тонкий пар с ароматом чабреца.

Вэл протянула руку к чашке, бережно поднося её к губам.

В ту же секунду пальцы правой руки свело короткой, резкой судорогой. Кисть мгновенно утратила чувствительность, превратившись в неживой, тяжелый предмет. Пальцы разжались сами собой. Фарфоровая чашка упала на деревянную столешницу, разбиваясь на мелкие осколки, а горячий чай залил светлую поверхность.

— Вэл! — Хью бросил нож и в два шага оказался рядом.

Вэл попыталась сделать шаг назад, но земля под ногами качнулась. Комната поплыла кругом, стены утратили устойчивость, а головокружение накатило, затягивая в тёмную воронку.

Хью подхватил её под локти, удерживая от падения, и усадил на стул. В его лице читалась испуганная растерянность.

— Дорогая, ты бледная! — голос задрожал от тревоги. — Пальцы онемели? Давай покажемся врачу! Ты перегрузила себя этими текстами!

Маргарет испуганно замерла в дверях, роняя цветной карандаш на пол и глядя на мать широкими глазами.

Вэл увидела испуг мужа, замешательство дочери и мгновенно собралась. Она чуть наклонила голову, выровняла дыхание и крепко накрыла его руку своей ладонью. С её лица исчезли любые следы слабости. На нем появилась привычная, ровная, умиротворяющая улыбка.

— Всё в порядке, Хью, — произнесла она мягко. — Я просто оступилась. Суета последних дней. Сделай мне стакан воды.

Хью выдохнул, кивнул и повернулся к кувшину, готовый выполнять понятную, привычную заботу.

Маргарет медленно наклонилась, подбирая карандаш. Девочка перевела взгляд с отца на мать, остановившись на её безупречной, спокойной улыбке. В глазах ребёнка промелькнуло тихое непонимание. Маргарет не сдвинулась с места, продолжая молча смотреть на мать, будто пытаясь распознать за этой идеальной маской что-то настоящее.

Вэл сделала глоток воды, встречая взгляд дочери спокойно и прямо. Внешне мир вернулся на прежние рельсы. Но Вэл чувствовала: что-то бесповоротно изменилось.

ГЛАВА 5. И ЖДАТЬ РАССВЕТА МОЧИ НЕТ

Ночной Манхэттен за панорамным окном спальни тонул в глубокой тени. В квартире царила полная тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием Сьюзан. Она спала спокойно, сжав пальцами край одеяла — с той же спокойной уверенностью, что и вечером, когда говорила про обследование у лучших специалистов.

Фил осторожно поднялся с кровати, сжимая в кулаке ключи от машины.

Спустя двадцать минут его седан катился по пустым улицам. Фил затормозил у набережной Гудзона, выключил двигатель и вышел на прохладный воздух. Он спустился по каменным ступеням к воде и сел на нижнюю. Вода тихо плескалась о гранит.

В ушах всё ещё звучали взвешенные слова врача. Полгода. Всего шесть месяцев.

В сознании прокручивались короткие кадры прошлого: суровый кабинет отца, банковские отчеты, выглаженные сорочки... Фил вспомнил, как Сьюзан сказала: «В субботу едем на гольф», — и как он, даже не подумав возразить, ответил: «Хорошо».

Это автоматическое «хорошо» впилось в грудь, как острая заноза. Фил упёрся локтями в колени, сжимая пальцами виски. Перед глазами стояли прошлые мечты — зной раскопок, шершавый камень древних плиток, пыль веков. И рядом — текущий, безупречно уложенный распорядок. Пропасть между тем, чего он хотел когда-то, и тем, чем стала его жизнь, оказалась огромной.

В горле встал тяжелый комок. На глаза на мгновение набежала влага, превращая огни дальнего берега в расплывчатые пятна. Фил резко вытер лицо ладонью, злясь на эту секундную слабость, и на губах скользнула привычная, сухая, горькая ухмылка.

12>