- -
- 100%
- +
Подъем давался с трудом, тело ломило после вчерашней тренировки.
Словно чувствуя мою внутреннюю боль, мышцы ныли, напоминая, как я издевался над собой в спортзале, пытаясь выбить ее из головы.
Эля… Это имя, въелось в память, словно заноза под ноготь.
Несколько месяцев пролетело в каком-то тумане.
Вроде и на работе все только радовало, мы вышли на отличные показатели, и новые проекты интересные, но все меркло перед ней.
Она… Сапрыкина Эля.
Стройная, милая, с копной каштановых волос, спадающих на плечи. Умная, смешливая, всегда со звоном смеялась с подружкой-коллегой, и каждый раз ее смех почему-то заставлял меня улыбаться. Улыбаться, как идиот.
Знал, что должен смириться, что она занята, понимал – что недостоин ее. Но как назло, постоянно натыкался на нее в коридоре, у кофе-машины, в столовой.
И каждый раз сердце совершало предательский скачок.
Второй месяц стал месяцем игнора.
Я разработал стратегию.
Проходил мимо, не поднимая глаз. Если замечал ее издалека, менял маршрут. На обед ходил ровно в тот момент, когда у всех заканчивался перерыв.
Избегал корпоративов и любых других мероприятий, где мог с ней пересечься. Стал тенью, призраком в собственном издательстве.
Каждый раз, проходя мимо нее, чувствовал себя предателем. Предателем самого себя. Хотелось остановиться, заговорить, услышать ее голос. Но я сжимал зубы и шел дальше.
Я постоянно занимал себя работой, командировками и встречами вне офиса.
Становилось легче. Дни летели быстрее. Я меньше думал о ней.
Казалось, победа близка. Но по вечерам, в тишине квартиры, меня начинало грызть чувство какой-то пустоты. Самообман. Все это было жалким самообманом.
Третий месяц был самым тяжелым. Игнор уже не работал. Я просто чувствовал ее присутствие всем телом.
Знал, когда она рядом, даже не видя ее. Знал, какое у нее настроение, по легкому движению губ. Словно подключился к какому-то невидимому каналу связи.
Тренировки стали еще более изнурительными. Бег до изнеможения, поднятие тяжестей до дрожи в руках.
Пытался выплеснуть злость на себя, на свою слабость. Но ничего не помогало. Образ Сапрыкиной преследовал меня, словно тень.
Сидел за своим столом, уставившись в монитор, и не видел ничего. Цифры расплывались перед глазами, отчеты казались бессмысленным набором символов.
В последнее время Эля стала для меня подобием личного реалити-шоу, разворачивающегося прямо за стеклянной перегородкой моего кабинета.
Каждый гребаный день я ловил ее, склонившуюся над клавиатурой, сосредоточенно выводящую что-то на экран.
Сначала это было просто наблюдением. Но постепенно, как наваждение, это стало превращаться в нездоровую одержимость.
Она всегда начинала писать, когда, как ей казалось, никто не смотрит.
После обеда, когда в офисе повисала сонная тишина, или ближе к вечеру, когда коллеги уже начинали собираться домой.
Я замечал, как она порой закусывала губу, как ее щеки покрывались легким, стыдливым румянцем.
Долгие недели я боролся с собой, но всякий раз сдавался. Каждый день, краем глаза, бросал взгляд на ее монитор, пытаясь уловить хоть слово, хоть намек. Тщетно.
Эля умело прятала свои творения, скрывая их за рабочими таблицами и графиками.
И вот, настал день, когда я достиг точки невозврата.
Решение пришло спонтанно, будто удар молнии. Взяв себя в руки, дождался конца рабочего дня, когда офис опустел.
Запустил поисковик по базе данных нашей платформы самиздата. Ввёл её имя, надеясь на чудо, и…
“Эльвира Сапрыкина” – соответствий не найдено. Но что-то меня не отпускало.
Интуиция подсказывала, что она пишет под псевдонимом. Нервно барабаня пальцами по столу, я снова открыл поисковик и ввел лишь начало имени “Эль”. Задумался.
И случайно нажал на поиск.
И вот оно! На экране появилась запись: “Экс Эль”. И подпись: “Чувственные эротические романы”.
Экс Эль… Эля? Не может быть! Поднял базу данных, договора и увидел настоящее имя – Сапрыкина. Черт!
Я одновременно радовался и корил себя за этот поступок, не понимая, что чувствую сильнее.
Кликнул по ссылке и попал на ее страничку.
Обложки книг… Они были… Откровенными. Никаких полутонов, никакой романтической дымки.
Судя по названиям и картинкам, Экс Эль специализировалась не просто на эротике, а на откровенном порно. “Рабыня похоти”, “Игры с господином”, “Запретные утехи”.
Как завороженный, я пролистывал список её работ. Каждая новая обложка вызывала во мне волну шока и… возбуждения.
Я не понимал, как в этой тихой девушке может кипеть такой вулкан страстей.
Недолго думая, я скупил все ее книги. Все до единой.
Мне нужно было знать, что у нее в голове, что она чувствует, о чем мечтает. Но больше всего меня интересовала последняя книга, которая была еще в процессе написания.
“Сладкая пытка греха”. Название говорило само за себя.
Открыв роман, я пролистал до самой последней опубликованной главы. Сердце колотилось в груди, как бешеное.
На экране появился текст. Глаза жадно впились в буквы, впитывая каждое слово, каждую фразу:
“Его взгляд прожигал ее насквозь, словно раскаленное клеймо. Она знала, что он хочет. Жаждет. И она хотела того же. Ее тело горело от одного его прикосновения.
“Скажи, чего ты хочешь, шлюшка,” – прошептал он ей на ухо, и от этих слов ее пронзила волна неистового возбуждения.
Ее пальцы дрожали, когда она расстегнула пуговицы на его рубашке, высвобождая массивную грудь, покрытую легкой порослью волос.
Колени предательски подгибались, но она не могла отвести от него глаз. От одного его присутствия в ней поднималась буря противоречивых чувств – страх, обожание, похоть.
Она обвила руками его шею, притягивая к себе, чтобы утонуть в сладостном омуте поцелуя. Его губы были грубыми и требовательными, словно он пытался выпить ее до дна.
Алиссия чувствовала, как жар разливается по всему телу, когда его руки скользнули под юбку, обжигая кожу бедер. Он опустился на колени, приподнимая подол ее платья.
Сердце заколотилось в бешеном ритме, когда она поняла его намерение. В животе все сжалось от предвкушения. Она знала, что должна остановить его, сказать “нет”, но слова застряли в горле.
Его горячее дыхание опалило ее бедро, и она вздрогнула. Его губы коснулись ее плоти, вызывая дрожь во всем теле.
“О, да, я хочу этого, Адам!”
Алиссия закрыла глаза, позволяя себе полностью отдаться во власть ощущений.
Его движения становились все более уверенными и требовательными, и она почувствовала, как внутри разгорается пламя. Не в силах сдержать стон, она запрокинула голову назад, вплетая пальцы в его волосы.
“Хочу кончить у тебя на языке, пожалуйста, Адам!”
Она ощущала, как тело неистово требует его, желает большего. Его язык доводил ее до грани безумия.
Алиссия перестала притворяться, и отпустила себя. Дала волю страсти и желаю, схватила Адама за волосы и зафиксировала его голову. Она задвигала бедрами, скользя по его языку, позволяя себе вести в этом танце.
Адам понял чего она хочет. Власти над ним. Хочет воспользоваться им и обскакать его рот, вытрахать его сверху и потом оседлать его пульсирующий и ноющий от желания член и выжать его всего до последней капли…”
– Твою мать!
Я откинулся на спинку кресла, словно пытаясь физически отстраниться от увиденного. Моргнул, надеясь, что это всего лишь игра воображения, вызванная усталостью. Но нет, строки оставались на месте, как неоспоримое доказательство.
Экран монитора мерцал в темноте моего кабинета, отбрасывая блики на мое лицо.
Я тридцатилетний мужчина, повидавший в жизни немало, застыл, словно громом пораженный.
Мой разум отказывался верить. Эля, с ее нежным взглядом, тихим голосом, скромной улыбкой, – и такое?
От текста веяло жаром. Не просто эротикой, а первобытной, животной страстью.
Я проглатывал слова, как шоты обжигающей текилы.
Каждая фраза била наотмашь, будоража кровь. Описание сцены было настолько откровенным, что я почувствовал, как жар заливает шею, лицо. Внутри все сжалось в тугой комок возбуждения.
Не припомню, когда последний раз я испытывал подобное. Возможно, дело было в том, что эти слова написала она. Эля.
Представлять себя на месте героя, а ее – на месте Алиссии… Очевидно, именно так и работают эти романы.
Но осознание, что все это порождено ее фантазией, умножало эффект в тысячу раз.
И, черт возьми, это было непристойно. Непристойно, как может быть непристойно только тогда, когда тебя возбуждает именно эта девушка, увиденная тобою с совершенно неожиданной стороны.
Возбуждение от прочитанного вызвало болезненное томление во всем теле, а ширинку просто распирало. Я больше не мог с этим бороться.
Оглядевшись по сторонам, убедился, что в полумраке офиса я один. Все давно разошлись по домам.
Тогда я сдался. Отбросил все сомнения и угрызения совести. Неужели я позволю такой возможности ускользнуть?
Я принялся за дело. Рука скользила быстро. Воображение рисовало картины, одна горячее другой. Эля… Алиссия… Границы между реальностью и фантазией стерлись. Я стонал, сжимая челюсти, пока не достиг высшей точки.
А потом откинулся на кресло, тяжело дыша. Сглотнул, пытаясь унять дрожь. Вытерся салфетками, чувствуя смесь облегчения и… легкого стыда.
А потом рассмеялся. Громко, искренне, от души. Вот же психопат!
Вот вам и владелец издательства мастурбирующий на порнороман, написанный собственной подчиненной.
Скажу об этом брату – он будет стеба́ть меня до конца моих дней.
– Черт, – пробормотал я. – Пора бы мне уже найти себе девушку…
9
13 лет назадМеня разбудил шум.
Снизу доносились приглушенные голоса. Сначала различил только отцовский баритон, звенящий от ярости, потом пробился голос Романа – его неотличимый от моего, но с каким-то пренебрежительным оттенком, от которого мурашки по коже.
Я сорвался с места и, перепрыгивая через две ступеньки, помчался вниз.
Картина, открывшаяся в холле, была типичная в этом доме.
Отец, красный от злости, стоял напротив Романа, тыча в него пальцем.
Лицо брата, обычно такое самодовольное, сейчас исказила какая-то кривая усмешка.
Воздух был наэлектризован гневом, казалось, вот-вот ударит молния.
– Ты! Ты, идиот! Ты хоть понимаешь, что натворил?! – орал отец, аж слюна летела. – Соблазнить дочь судьи! Судьи, который ведет дело о нашем объекте! От его решения зависит все! Ты одним своим тупым поступком можешь погубить тысячи рабочих мест! Влез под юбку к девчонке, сопляк!
Роман лишь пожал плечами, не удосужившись даже убрать ухмылку с лица.
– Да ладно тебе, отец. Сама хотела. Она уже давно не девочка, знаешь ли. Да и вообще, у нее такие штучки в арсенале… мне еще учиться и учиться.
Отец, казалось, перестал его слышать. Он продолжал бушевать, как вулкан.
– Ты хоть предохранялся, скотина? Молись, чтобы все обошлось! Если она забеременеет, я тебя… Я тебя в военную академию отправлю! Забудешь о своей этой… богемной жизни!
Потом пошли оскорбления. Одно грязнее другого. Я стоял, как парализованный, не в силах пошевелиться.
Слова отца били по Роману, словно плети, но тот держался на удивление стойко, лишь иногда дергалось веко.
– Ты… ты просто позор семьи! – плевался он словами, словно кислотой. – Ни на что не годный! Бездарь! Ты хоть раз в жизни сделал что-то правильно? Хоть что-то, чем я мог бы гордиться?
Я молчал, сжав зубы, и старался оставаться незамеченным.
Слова отца уже давно перестали быть новостью. Они стали фоном нашей с ним жизни, привычным шумом, который, тем не менее, продолжал разъедать изнутри.
– Почему вы не такие, как все? Почему с вами обязательно нужно мучится? – продолжал он, распаляясь все больше. – Нормальные люди умеют себя держать в руках. Умеют думать головой, прежде чем что-то сделать. А ты? Ты же как дикий зверь! Только и умеешь все ломать и крушить! На тебя нельзя положиться ни в чем!
Я чувствовал, как внутри меня поднимается волна ненависти – к себе, к отцу, ко всему миру. Хотелось кричать, биться головой о стену, лишь бы не слышать его слова. Каждый раз, когда он расстроен, он напоминал мне и брату о том, кто мы на самом деле.
– Ты деструктивный элемент общества! – выкрикнул отец, и в его глазах я увидел настоящее отвращение. – Вы оба! Вы любой хорошей девушке жизнь испортите! Не дай Бог кому-нибудь связаться с вами!
– Повторяю еще раз, – спокойно сказал Роман с ухмылкой, которая всегда бесила отца. – Она далеко не “хорошая” девочка, чтобы о ней не думал ее папаша.
– Господи! Лучше бы такие, как ты, не плодились! – закончил он, и эти слова стали последней каплей. – Ты ошибка! Ты… ты просто ничтожество!
И вот тут я не выдержал.
Не знаю, что на меня нашло. Наверное, накопилось. Накопилось все это годами. Эта вечная несправедливость, постоянное унижение.
Я смотрел на самодовольную ухмылку брата, слушал отцовские оскорбления, и во мне закипела ярость, не меньшая, чем у отца.
Рванул в гостинную, они оба увидели меня и поняли, что я все слышал.
В состоянии аффекта оттолкнул брата в сторону, накинулся на отца и со всей силы ударил его кулаком в лицо.
Удар получился слабоват и я в тот же миг это понял, но сработал эффект неожиданности, отец пошатнулся и схватился за разбитую губу.
На белоснежной рубашке расплывалось алое пятно. Потом, кажется, наступила полная тишина. Только я тяжело дышал, глядя на отца, и чувствовал, как бешено колотится сердце.
Я знал, что перешел черту. Но в тот момент мне было все равно. Я просто больше не мог этого выносить.
– Пошли вон из дома. Оба, – прошипел отец. – Вы мне больше не сыновья.
Слова прогремели над головой, и в первую секунду я почувствовал… облегчение.
Да, именно его. Облегчение от того, что больше не придется слышать этот гневный тон, видеть это презрительное выражение лица, жить в атмосфере постоянного напряжения и упреков.
Но уже в следующее мгновение накатила ледяная волна страха.
Ведь мне еще нет восемнадцати.
Впереди – выпускные экзамены, поступление в МГУ, факультет журналистики и медиакоммуникаций, к которому я так готовился.
Все мечты, все планы, казалось, могут рассыпаться в прах. Деньги деда, которые он завещал каждому из нас могут покрыть часть расходов на обучение, но все остальное?
Меня не пугали сложности, но вдруг по моей вине я совершил непоправимое для брата?
Несмотря на тревогу, я ощущал нарастающую решимость. Решимость уйти. Уйти, чтобы начать свою собственную жизнь, без оглядки на родителей, без необходимости соответствовать их ожиданиям.
Свобода – вот что я почувствовал. Горькую, но все же свободу.
Отец ушел, бросив на нас с Романом презрительный взгляд, словно мы были уличными псами, посмевшими забрести на его территорию.
Тут, словно безумная, выскочила мама. Причитала, рыдала, как старушка-плакальщица на похоронах, обнимала нас.
– Не слушайте его, мальчики! Не слушайте! Я сейчас с ним поговорю! Он одумается! – заголосила она и побежала вслед за отцом, словно пытаясь остановить неумолимый ход событий.
Я сомневался, что у нее получится, ведь в большинстве случаев она всегда принимала сторону отца.
В этот момент Роман подошел ко мне и положил руку на плечо.
Этот простой жест значил больше, чем тысячи слов.
Я почувствовал, что в моей жизни есть кто-то родной и близкий. Кто-то, с кем мы связаны не только кровью, но и общим несчастьем. И что вдвоем мы справимся.
– Спасибо, Димас, – тихо сказал Роман, глядя мне прямо в глаза. В его взгляде я увидел искреннюю братскую благодарность. – Не стоило тебе этого делать. Может, он еще одумается на счет тебя? Ты же его надежда, МГУ, все дела…
Я пожал плечами, пытаясь скрыть волнение.
– Что-нибудь придумаем, – ответил я.
Если мы уходим, то уходим вместе.
Роман снова похлопал меня по плечу, искренне благодаря и радуясь тому же, чему и я – что мы есть друг у друга.
– Ладно, чего стоим? Пошли барахло собирать.
Мы поднялись наверх. В моей комнате царил хаос. Книги, одежда, диски – все было разбросано, словно отражение нашей разлетевшейся вдребезги жизни.
Роман задумчиво оглядел свою комнату по соседству.
– Знаешь, – сказал он, – всегда мечтал жить отдельно. Ну, теперь у нас будет шанс.
– Надеюсь, эта девчонка того стоила? – Я попытался улыбнуться, но вышло криво.
– О, еще как! – широко улыбнулся брат. – И поверь, будь она действительно хорошая, я бы и за километр к ней не подошел…
– Верю, – я вздохнул, осознавая, что мы оба вляпались.
Переезд и самостоятельная жизнь может и сделает нас внешне свободными, но внутри в душе мы все равно остаемся узниками.
Отцовский крик будет преследовать нас еще долго, куда бы мы ни пошли…
10
– Вы проделали огромный путь, Дима, – голос психолога, Ирины Сергеевны, звучал мягко, но уверенно.
Мы сидели в ее кабинете, как обычно, в удобных креслах, с приглушенным светом и запахом лаванды.
Я смотрел в окно, на серый ноябрьский пейзаж, стараясь не встречаться с ней взглядом.
– Прощение родителей – это важная часть вашей терапии. И я хочу сказать, что немногие на самом деле способны на это. По-настоящему простить.
Я хмыкнул, отводя взгляд.
– Легко говорить, когда это не твои родители.
– Я понимаю. Но Дмитрий, вы не должны судить себя так, как судили они. Вы – личность, сформированная сама по себе. А то, как судят о вас другие, говорит об их внутреннем мире, но никак не о вас.
Я молчал, обдумывая ее слова. Они звучали логично, но как применить это к своей жизни? Как перестать чувствовать себя виноватым за вещи, которые, как мне внушали, я сделал неправильно?
Ирина Сергеевна продолжила, словно читая мои мысли:
– И еще, Дмитрий… Эта девушка, Эльвира, как вы о ней рассказываете… Она не обязательно думает о вас так, как ваши родители, или даже как вы сами. У нее может быть совершенно другое видение людей, потому что у нее – другой мир. Вы говорите, что она хорошая…
– Она удивительная, – перебил я, невольно выдавив глупую улыбку.
– Да, удивительная, – согласилась Ирина Сергеевна с легкой улыбкой. – Возможно, она смотрит на вас совсем другими глазами. И вы никогда этого не узнаете, пока не попытаетесь. Если закроетесь в своей скорлупе, спасая всех вокруг от себя.
Внутри что-то неприятно кольнуло.
– Попытаться… Что если я все испорчу?
– Что если нет? Дима, вы не можете контролировать чужие мысли и чувства. Но вы можете контролировать свои действия. Просто будьте собой. Будьте честны с ней и с собой.
Выходя из кабинета, я все еще обдумывал ее слова.
Я доверял Ирине Сергеевне. Мы работали уже больше трех лет, и ее профессиональные советы не раз вытаскивали меня из дерьма.
Стоит ли говорить, что появление Сапрыкиной на работе внесло новый хаос в мою отлаженную внутреннюю организацию?
Я даже участил приемы у Ирины Сергеевны, надеясь наладить порядок обратно. Но у нее был другой подход.
Вместо того, чтобы помочь выстроить барьеры и защититься, она начала учить меня принять эти новые чувства и научиться с ними жить… как с чем-то пожизненным. Как с астмой, например.
Черт возьми, астма и Сапрыкина. Что у них общего?
Ничего, кроме того, что оба факта полностью меняют правила игры.
***
Раннее утро. Зал. Груша, глухо принимающая удары.
Каждое касание отозвалось ноющей болью в плечах, руках, в каждой мышце, требующей отдыха.
Вымотанный, вышел на улицу, жадно глотая прохладный воздух. И тут же взгляд зацепился за яркую листовку на стене: "Акция для корпоративных клиентов".
Зал в двух шагах от офиса. Мелькнула мысль: неплохо бы предложить своим сотрудникам посещение по корпоративной цене. Коллектив у нас дружный, здоровый образ жизни сейчас в моде.
Уже в офисе, бросил листовку на стол Зое, моей правой руке и просто незаменимому человеку. Она всегда знает, что нужно, когда нужно.
Офис постепенно наполнялся гулом работающего механизма.
Зоя заглянула ко мне с привычной чашкой кофе и лучезарной улыбкой:
– Доброе утро, Дмитрий Сергеевич. А листовка-то что за зверь?
– А, это… Там акция для корпоративных клиентов. Узнай, что предлагают, посчитайте, во сколько это может обойтись фирме, отдайте финансистам, пусть заложат в бюджет. Если цена будет адекватной, почему бы и нет?
Зоя кивнула, забрала листовку и ушла, оставляя чашку свежесваренного кофе на моем столе.
Я же, откинувшись на спинку кресла, на мгновение закрыл глаза. Но долго расслабляться некогда. Снова погрузился в работу, в цифры, в отчеты.
И вдруг – увидел ее. Через стекло офисной перегородки. Сапрыкина.
Сердце предательски ёкнуло, словно проснувшись от долгого сна.
Но это не просто мимолетное волнение. Что-то изменилось. Лицо… Изученное мною до каждой мелочи, сейчас казалось другим. Заплаканное. Разбитое. Что случилось? Душа была не на месте.
Я машинально придумал повод обратиться к Вове, нашему зав производству, который сидел рядом с ней. Просто чтобы подойти ближе, узнать, что случилось.
Знал, что ее подруга и коллега, Лена, всегда сумеет вывести ее на разговор.
Подошел, начал неспешную беседу с Вовой о вчерашней поставке, но краем уха уловил обрывки разговора двух коллег.
– …и он просто… бросил меня. Из-за своей мамы! – голос Сапрыкиной дрожал, срываясь.
– Ну, наконец ты подняла эту тему, – ответила Лена. – Горжусь тобой, девочка моя!
Сапрыкина вздохнула.
– Да я просто не выдержала! Ему скоро тридцать, а он все еще под маминой юбкой! Я сказала, что пора бы уже оторваться и стать самостоятельнее. А он… Он наехал на меня, что я настраиваю его против его мамы. И бросил…
Волна ярости захлестнула меня с головой.
Кровь застучала в висках, кулаки непроизвольно сжались. Хотелось найти инфантильного подонка, схватить этого ничтожества за грудки и объяснить ему, какую ошибку он совершил.
Как можно было променять такую девушку на мамины пирожки и нравоучения?
Но я сдержался. Глубоко вдохнул, выдохнул. Нельзя. Не сейчас. Нельзя выдавать себя.
Я должен оставаться спокойным, невозмутимым. Я – ее начальник, в конце концов.
Но внутри бушевал ураган. Желание защитить ее, оградить от боли, вытереть слезы… Оно настолько сильное, что почти физическое.
Я понимал, что должен что-то сделать. Нельзя просто стоять и слушать. Нужно действовать. Но как? Как помочь ей, не выдав своих чувств? Как показать, что я рядом, не нарушив личные границы? Чертовы границы…
Зачем они вообще нужны, когда хочется просто взять ее в свои объятия и сказать, что все будет хорошо?
Я закончил разговор с Вовой на полуслове, под предлогом срочного дела. Вернулся в свой кабинет, сел за стол, но работать не мог.
Перед глазами стояло ее заплаканное лицо. Гнев, смешанный с жалостью и, признаюсь, с каким-то глупым, наивным чувством надежды, разъедал изнутри.
Я должен что-то придумать. Я должен ей помочь. Даже если это будет просто чашка кофе и доброе слово.
Чашка кофе. Я ведь как-то предлагал ей кофе. Может, сейчас самое время?
Решимость крепла во мне с каждым шагом. Хватит оставаться в стороне. Пора действовать. Ведь как там говорила Ирина Сергеевна? "Просто будьте собой. Будьте честны с ней и с собой."
Что ж, я и буду. Просто спрошу, в чем дело. Просто предложу кофе. Ничего более. Просто… развеюсь вместе с ней, сменю обстановку. Выйдем в кофейню неподалеку, поговорим ни о чем. Или обо всем. Как пойдет. Главное – быть рядом.
Я шел к ней уверенным шагом, стараясь не выдать волнения. Слышал, как девушки все еще разговаривали. Лена, кажется, уговорила подругу пойти вечером в бар. Хотела отвлечь ее, развеять тоску.
– …ну пойдем, Эля, что ты как старушка? Забудешь ты этого придурка! – уговаривала Лена.
– Ладно, Лен. Но учти, у меня нет настроения. И если ко мне подойдет кто-нибудь… Хоть кто-нибудь, клянусь, я выплесну ему что-нибудь в лицо!.. – огрызнулась Сапрыкина. В ее голосе слышалась неприкрытая злость и обида. – Все. Никаких отношений. Я даже на кофе ни с кем не соглашусь. Вообще никого не хочу даже видеть!
Я замер, словно наткнулся на невидимую стену.
"Маршрут перестроен," – пронеслось в голове.
Инстинктивно развернулся, меняя траекторию. Стараясь выглядеть непринужденно, хотя чувствовал себя полным идиотом. Наверняка со стороны это выглядело нелепо.
Черт. Она права. Зачем ей сейчас мои ухаживания? Зачем ей сейчас я? Только что бросил парень, еще свежа рана, а тут я со своим кофе… Перебор.
"Кофе может и подождать," – пробормотал я себе под нос. – "А злую девушку лучше не трогать."