Властный отец жениха

1

– Кажется, все идеально! – вдохновленно сказала я вслух. Сама себе.

Я вообще часто так делаю – разговариваю сама с собой. Все привыкли. Зато мне никогда не бывает скучно. Так и живем.

Стол накрыт в большой столовой в доме моих родителей. Отец раздавал вино из погреба, мама следила, чтобы всем было хорошо.

Очуметь – ужин перед свадьбой. Он уже наступил.

Влад, мой жених, сидел рядом, рассказывал моему дяде о своей новой покупке уверенно и просто. Накануне свадьбы решил купить бар! Первая трата трастового фонда отца, которого он ненавидит всеми фибрами души, и бар, по уши погрязший в долгах. Ну, супер!

Я не вмешиваюсь в это дело, ведь мы с Владом всегда полностью доверяли друг другу. Мне известно, что он давно мечтал о смене деятельности, и работа фотографом – это не единственное его увлечение. К тому же, вскоре он станет главой нашей семьи и моим супругом.

Господи, уже завтра! Поверить не могу!

Влад поймал мой взгляд и подмигнул. Я подмигнула ему в ответ. Это наш привычный знак.

Почувствовала его руку на своей спине, тяжелую и спокойную. Он всегда так делал – просто клал руку, как будто отмечал: вот, ты здесь, ты, наконец-то моя.

Закрыла глаза, стараясь не замечать внутреннего голоса, который упорно подсовывал мне мысль о том, что я не чувствовала дрожи под ней. Той самой дрожи… Ну, вы понимаете.

Я чувствовала только тепло, как от хорошего пледа.

– Ох, милая моя, жду не дождусь завтра! – мамулечка подошла ко мне, погладила мою щеку, в глазах слезы. – Ты такая у меня красавица, все просто идеально!

Да, но… Все приготовления к свадьбе делала Эля, моя младшая сестра. Она выбирала цветы, торт, договаривалась с фотографом, даже свадебное путешествие помогла выбрать.

Представляю, как я ее задолбала своей свадьбой, что она даже не призналась, что закрутила роман со своим боссом-Романовым. (Между прочим, мы с Эрикой давно уже их шипперили!)

И хоть я суетилась и всех замучала приготовлениями, основную работу сделала младшенькая. А я… а я наблюдала за ней, как она создавала этот праздник для меня.

Родственников со стороны Влада было мало. Только его мама, тихая и уставшая женщина, и пара его друзей.

А еще за несколько дней до свадьбы Влад огорошил новостью:

– На ужин в пятницу должен прийти мой отец. Он узнал твое имя и фамилию и странно изменился в лице. Сказал: “Я должен прийти на нее взглянуть”.

– Ты меня пугаешь, – пошутила тогда я, тогда не придав значения его словам. Ох, зря-зря-зря…

Влад не знакомил меня с отцом, да и сам не особенно горел желанием с ним увидеться. Ненавидел его с детства за то, что он никогда не был рядом, а просто дорого откупился от единственного сына.

Я сидела за столом, как прибитая, и чувствовала себя сторонней наблюдательницей на собственном празднике. Все было красиво, правильно, но как будто не то. А что именно “не то”, я понять не могла.

Но потом все изменилось.

– Вот черт, он все-таки явился! – прошептал Влад весь внутренне напрягаясь.

Я не обернулась сразу, но пространство вокруг меня вдруг изменилось. Звуки стали приглушенными, как будто меня окутали толстой пленкой. Я уже так давно не испытывала этого ощущения!

Медленно повернула голову к двери и…

Да, твою ж мать!

Константин Давыдов.

Мир остановился. Абсолютно. Гул голосов исчез, свет от ламп стал резким и застывшим.

Его лицо, которое я помнила в деталях восемь лет назад. Которое я изучала часами, любила и ненавидела. Теперь оно было старше, в нем появились новые линии, но глаза были точно такими же.

Он смотрел прямо на меня.

Все внутри меня рухнуло. Сначала пришло чистое физическое ощущение удара в грудь, как будто кто-то резко выбил из меня воздух. Потом начался холод. Он был сначала в пальцах и быстро распространился по всему телу, сковал мышцы. Я не могла двинуться.

Мой мозг пытался соединить несоединимые факты. Константин. Мой бывший преподаватель. Наш бурный роман и мое разбитое сердце.

Он – отец Влада? Да, у Влада фамилия матери – Немыкин. Поэтому я никогда бы не подумала, что… Черт, это какой-то сюр! Этого просто не может быть!

Я увидела, как взгляды Влада и Константина встретились.

Влад выглядел жестким и напряженным. Константин смотрел на него, потом снова на меня. В его взгляде было что-то невыносимое – смесь удивления, старой боли и какого-то неизбежного отчаяния.

Сердце билось тяжело и гулко. Я пыталась найти хоть одну мысль, хоть одно чувство, кроме всеобъемлющего шока. Но мысли не приходили.

Было только ощущение полного краха. Все, что было построено за последний год – отношения с Владом, доверие к нему, безопасность с ним, будущее – рассыпалось.

Константин сделал шаг вперед. Он что-то сказал. Я не услышала слов. Я видела только движение его губ, которые я помнила. И эти губы на мне… везде. Ох, за что мне это?

Все мое прошлое, которое я старательно запирала в самых дальних чертогах своей памяти, вырвалось наружу. Боль, страсть, потеря – все вернулось одновременно с удвоенной силой.

Влад обернулся ко мне. Он увидел мое лицо и тоже все понял. Он знал мою историю прошлого, но не знал, кем именно был тот человек. А теперь…

Свет в комнате начал меркнуть.

Все вокруг стало затягиваться темнотой. Звуки пропали.

Последним, что я увидела перед тем, как мир превратился в абсолютную черноту, было лицо Константина – лицо человека, который разрушил меня восемь лет назад и который теперь стоял в комнате как отец человека, за которого я должна выйти замуж завтра.

2

8 лет назад

– Опять опоздали, Саш, ну твою ж мать! – дразнила я своего парня, прижимаясь к его плечу.

– Ну а чо я, с таким стояком на пары пойду? – ворчал он, поправляя брюки.

Саша фыркнул, а Кирилл, его друг, шагавший сзади, закатил глаза. Мы его достали на каждом углу обжиматься.

– А я тебе предлагала свою помощь, – парировал а, видя, что он на самом деле не злился, его глаза весело блестели. – Помогла бы тебе ручками, – томно вздохнула я, играя. – Или язычком…

Саша наклонился к моему уху, и прошептал низо, игриво-угрожающе:

– Если ты не прекратишь дразнить меня прямо сейчас, сладкого сегодня не получишь. Никакого. Вообще.

Я остановилась, сделала преувеличенно-скорбное лицо, затем склонила голову в покорном жесте. И томно, с наигранной смиренностью, выдохнула:

– Слушаюсь, мой господин.

А потом я увидела лицо Саши.

Его ухмылка растворилась, будто ее смыло. И при этом он смотрел не на меня, а куда-то сквозь меня, через мое плечо.

Его глаза округлились от чистого, немого ужаса. И Кирилл тоже замер, как сурикат.

“Зараза!” – пронеслось у меня в голове.

Я медленно, слишком медленно, обернулась.

И наткнулась на стену. Но не из бетона. Из темной, тончайшей шерсти дорогого костюма. Я отшатнулась, подняла голову, и…

– Ой-ей…

Высокий мужчина, под метр девяносто, пожалуй. Он стоял так близко, что я ощущала исходящее от него тепло и легкий запах – не парфюмерии, а качественного мыла, свежей ткани и чего-то еще, неуловимого, как горный воздух.

Ему не было места здесь, в этом потрепанном студенческом коридоре. Он был чужеродным элементом, породистым хищником, забредшим в… курятник, пожалуй, точное слово.

Ему было чуть больше тридцати. Лицо с резкими, но идеально пропорциональными чертами: высокие скулы, прямой нос с едва заметной горбинкой, твердая линия подбородка.

Волосы – темно-русые, густые, коротко и безупречно уложенные, будто только что из рук дорогого барбера.

Но главное – глаза. Светло-карие, почти янтарные, они смотрели на нашу троицу с безмятежным, леденящим спокойствием. В них не было ни гнева, ни удивления. Была лишь оценивающая ясность, как у ученого, рассматривающего под микроскопом странных, и слишком шумных инфузорий.

Он выглядел так, будто сошел со страницы “Форбс” или с обложки менеджерского глянца. Как будто самый горячий и невозмутимый из олимпийских богов снизошел, прикола ради, – вести у нас, малолетних дурней, курс по корпоративному праву.

Он молчал. Тишина длилась всего несколько секунд, но они растянулись в вечность. И смотрел на меня – на мое лицо, еще хранящее следы недавнего глупого смеха, на мое платье, которое я сама для себя сшила, конечно же, укоротив чуть больше положенного.

Затем его взгляд медленно, с ленивой обреченностью, скользнул к Саше, потом к Кириллу, и снова вернулся ко мне. В уголке его рта дрогнула едва заметная мышца. Кто-то бы назвал это улыбкой, но я так не думаю.

– Опоздание, – произнес он наконец.

Его голос был низким, бархатистым, без единой повышающейся ноты. Он звучал тихо, но каждое слово отчеканивалось в абсолютной тишине аудитории с чистейшей дикцией.

– Добавляет интриги. Но в бизнесе, как и в юриспруденции, не пунктуальность – это не интрига. Это слабость. Займите свои места.

И он сделал легкий, почти незаметный жест рукой с папкой в сторону свободной парты.

Движение было исполнено такой естественной авторитетности, что мы, все трое, послушно и беспорядочно свалились за одну парту тремя задницами на два стула. И даже не вспомнили, что нужно извиниться.

Я сидела зажатая двумя друзьями-придурками, чувствуя его взгляд на себе, но не смела поднять глаза. Стыд смешался с каким-то неуместным любопытством.

– Меня зовут Давыдов Константин Александрович, я буду вести у вас курс по корпоративному праву, равный половине семестра, то есть…

Дальше я не слышала.

Шум в ушах отбивал там-тамом, а шея горела красными пятнами и уже далеко не от стыда.

Ох, и если он собирается вести у нас целый курс, то мне, пожалуй, следует обзавестись сменной парой трусиков. Целый курс во влажных фантазиях – это вам мне шутки!

И не осуждаем! У вас бы вел наискучнейший предмет такой мужчина – я бы на вас посмотрела.

3

Мы сидели в студенческой столовой, обложившись чашками с дрянным кофе и остатками сомнительных пирожков.

Обсуждение нового преподавателя по корпоративному праву, а-ля небожителя в идеальном костюме, не утихало со дня его первого семинара.

Он стал универсальной темой – от ужаса перед его холодной точностью надиктовывания материала просто по памяти – до фантазий, которые некоторые позволяли себе вполголоса.

– А, спорим, я его трахну? – вдруг, резко и громко, выпалила Алинка.

Я поморщилась. Однокурсница всегда действовала на меня именно так – ее нарочитая, грубая провокационность, эта постоянная игра в “я самая отвязная”.

– Да он же тебе в отцы, блин, годится! – я выплюнула это с искренним недоумением.

Алинка лишь презрительно щурилась, подергивая своим костлявым плечом.

– Нифига. Я узнала. Ему всего тридцать пять. Моему бате сорок пять, так что формально не годится.

– Ну хорошо, в старшие братья, – не унималась я, чувствуя, как раздражение пульсирует в висках. – Ну он же старый. У него может уже и не встать.

Вокруг гоготали. Кирилл фыркнул чаем из носа. Мой Сашка качал головой со смешанным выражением – и восхищения перед Алинкиной “дурью”, и легкого стыда за весь этот разговор.

– Он просто холодный, как глыбина, – вставила тихая Маша из нашей группы, пытаясь как бы смягчить. – Он на вас и на тебя, Алинка, даже внимания не обратит.

– А нафига мне его внимание, – парировала Алинка, намеренно выгибая спину. – Мне нужна его техника. Думаю, у таких мужчин она отточена. Интересно, сколько техник кунилингуса он может воспроизвести по памяти?

Гоготание стало еще громче.

А мне хотелось выдать, что такие, как он существуют в другой системе координат, где слова “трахнуть” просто не имеют смысла… Ну или имеют, но совершенно другой. Не тот, о котором мы, все еще как будто застрявшие в пубертате, постоянно думаем.

А мне так вообще не о чем думать. При всей моей браваде и моем притворстве, у нас с Сашкой до сих пор еще ничего не было, кроме поцелуев и легкого петтинга. Я до сих пор не сказала ему… никому вообще, что до сих пор еще девственница.

Каждый раз, когда его рука скользит по моей спине, когда он горячо шепчет что-то на ухо, а потом замирает, глядя в глаза, я чувствую, как внутри все сжимается. Не от страха – скорее от того, что я не знаю, как переступить эту черту.

Я ведь сама себя убедила, что я смелая, что мне плевать на все эти условности, что современная девушка сама решает, когда и с кем. Но когда наступает момент, когда нужно сделать шаг, я отступаю.

Сашка, наверное, думает, что я просто такая – разборчивая, капризная. Что я жду особенного настроения, романтики.

А я боюсь, что он увидит мою неопытность, что ему станет скучно или, еще хуже, что он посмеется.

И если я все испорчу? Если он поймет, что я не та, за кого себя выдаю?

Подруги уже давно все прошли. Они обсуждают свои истории с таким видом, будто это что-то обыденное, вроде похода в магазин. А я сижу и молчу, киваю, делаю вид, что мне тоже есть что вспомнить. Но внутри – пустота и страх разоблачения.

Иногда мне кажется, что они догадываются. Поэтому моя ложная бравада такая яркая, а одежда такая вызывающая.

Я пыталась представить, как это будет. В моей голове это всегда музыка, полумрак, много нежности и ни капли неловкости. Но реальность, она ведь другая.

Реальность – это скрип кровати, мысли о том, побрила ли я ноги, и вопрос: а не будет ли больно? Я читала, что у всех по-разному, но все равно боюсь.

И вдруг сквозь мысли я заметила, что гоготание вокруг внезапно, как по команде, прекратилось.

А я, все еще сидя на своем месте, чувствовала. Не видела еще. Но чувствовала. Ту самую энергию. Тягучее, плотное присутствие, которое накрыло меня тогда в аудитории.

Я не обернулась сразу. Наш стол опустел за десять секунд. Все мои однокурсники разбежались врассыпную. Как тараканы, когда включают свет. Предатели!

И только я осталась сидеть, потому что мои ноги стали будто из бетона. Ну и еще потому что крой моей новой юбки не позволял совершать резкие действия.

Повернула голову.

Давыдов стоял рядом с нашим опустевшим столом. Не в костюме сегодня, а в темных, идеально скроенных брюках и простой, но дорогой белой рубашке с расстегнутой на одну пуговицу верхней частью. Руки были опущены, одна из них держала планшет из матовой кожи.

Он вообще не смотрел на убегающих студентов. Он смотрел прямо на меня.

Его светло-карие глаза были непроницаемы. На его лице не было ни гнева, ни осуждения. Было лишь… наблюдение.

И я поняла, что он все слышал. Каждое слово. Про “старый”, “не встанет” и прочую чушь.

– Зайдите ко мне в кабинет, как у вас будет время, Сапрыкина.

Ой-ей…

4

8 лет назад

Я долго не решалась зайти, но не стоять же под дверью, когда все проходят и смотрят на тебя как на оленя с выпученными глазами.

Постучала, услышала низкое “Входите” и почувствовала, как сердце сделало прыжок. Как мне нравился его голос, мама дорогая!

Внутри было обычно. Ничем не примечательный кабинет. Большой стол, несколько стеллажей с книгами в идеальном порядке, ничего личного. Но пространство ощущалось как операционная.

Давыдов сидел за столом, не глядя на меня, изучая что-то на экране ноутбука. И я поняла, что этому кабинету, в принципе вообще ничего не нужно: ни мебель, не декорации. Его присутствие вытеснило все остальное.

– Садитесь, Эмилия, – сказал он, не отрывая глаз от экрана.

Я осторожно опустилась в кресло перед столом, чувствуя, как жесткая ткань моей собственной, самостоятельно перешитого корсета (старый пиджак, новый покрой) касается кожи. Это маленькое, знакомое ощущение дало мне крошечную точку опоры.

Константин Александрович отодвинулся от стола и встал медленно, почти лениво.

Нет… слово “лениво” не подходило.

Это была походка огромного, уверенного в своей силе хищника, который экономит энергию, потому что знает: добыча не убежит. Да, вот так он ходил.

Он сделал несколько шагов к окну и остановился, и выглядел при этом, сволочь, так, как будто он – владелец всего, что находится в поле зрения.

– Почему, – начал он, – вы выбрали для семинарской работы тему “Интеллектуальная собственность в индустрии моды: правовые риски копирования дизайна”?

Он прочитал мою работу. Видел все мои ссылки на конкретные случаи, на патентные споры, на тонкости защиты авторских прав на модели одежды. Он видел и то, что сквозь сухой юридический язык там неизбежно проскальзывало понимание ткани, кроя и любовь к самому процессу.

– Ну, это область мне интересна, – сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Защита дизайна – это не только о бумагах. Это про защиту оригинальных изделий.

Давыдов молчал секунду. Затем его бровь – одна, левая – медленно, почти невесомо, пошла вверх.

Одно. Одно минимальное движение перевесило все громкие реакции, которые я видела от других людей. Да, как он это делал?

– Из вашей работы, – произнес он, – становится очевидно одно. У вас нет особого таланта к юридическому анализу в его классическом понимании. Нет врожденных сверхспособностей к чтению нормативных актов или построению сложных логических схем правовых отношений.

Каждое слово было сказано с намерением глубоко меня задеть. И у него получилось. Я чувствовала, как стыд и обида проникает не только в сознание, но и физически – под кожу.

– Но, – продолжил он, и его глаза, эти светло-карие, почти золотистые глаза, зафиксировались на мне, – у вас очевидно есть понимание структуры моделирования. Не юридического, а материального. Вы говорите о защите дизайна не как об абстрактной правовой категории.

– Что-что? – нахмурилась я ни черта не понимая, чем доказывала еще больше его слова.

– Вы пытаетесь увидеть закон через призму… шитья, – пояснил он, немного устало.

Устал от моей глупости. Я и сама, порой от нее устаю, чувак.

Он сделал паузу. Ненавижу, когда так делают. Он же не театрал, блин!

– Мне… нравится шить.

– Тогда зачем вы, Эмилия, – он произнес мое имя и меня бросило в пот, мелкий и мгновенный, – учитесь на юриста?

Я пыталась найти достойный ответ на его вопрос, но не смогла.

Истина была проста и нелепа: я и сама не знала, зачем туда пошла. Наверное, подсознательно думала, что шитьем не смогу заработать, а вот юристы – они всегда казались такими умными, неуязвимыми, крутыми. Их мир был миром порядка и силы, в который мне, казалось, нужно было встроиться.

Но сказать это вслух? Нет. Я еще в своем уме.

Я ответила другое, тоже честное:

– Потому что это самая сложная профессия, которую я знаю.

Он замер на мгновение. Потом медленно, слишком медленно, повторил:

– Вот как? Любите сложности?

Его взгляд скользнул по моему лицу, будто ища подтверждения или опровержения.

– Вам сколько? Двадцать?

– Да, скоро будет, – выдохнула я.

Он как-то поморщился, легкая тень раздражения или досады скользнула по его лицу, будто мой юный возраст был для него личной проблемой, досадной неточностью в его расчетах.

Это выражение длилось долю секунды, но я его поймала. Поймала и почувствовала внезапный укол странной обиды.

Он смотрел на меня как на ребенка, затесавшегося не на свое место.

И тогда он подошел с той же хищной, неспешной грацией. Остановился так близко, что я почувствовала его запах парфюма, который теперь преследовал меня.

Он наклонился, поставил руки на подлокотники моего кресла, замыкая меня в пространстве между своими руками. Я вжалась в спинку, не в силах оторвать от него глаз.

Его лицо было теперь совсем рядом, его голос снизился до интимного, опасного полушепота.

– Вы не сдадите мой предмет, Эмилия, – сказал он без тени сомнения.

Он сделал паузу, давая этим словам проникнуть внутрь, достичь самой уязвимой точки.

– Но есть альтернативные способы оценки знаний, – продолжил он, и его взгляд скользнул по моим губам, потом вернулся к глазам.

Намек был кристально ясен.

Шок окатил меня ледяной волной. Мыслей не было. Была только физическая реакция, чистая, животная. Рука взметнулась сама собой, до того, как мозг успел ее отдернуть.

Звук пощечины был негромким, но хлестким.

Я сама застыла от ужаса, глядя на свою горящую ладонь.

А он не отшатнулся. Он даже не моргнул. Только на его идеально выбритой щеке медленно проступил легкий розовый след.

Он медленно выпрямился, освобождая пространство вокруг меня. Его лицо было абсолютно непроницаемым.

В глазах появилось лишь легкое удивление. Как будто сложный, но предсказуемый механизм вдруг дал сбой, совершив совершенно иррациональное движение.

Он не сказал ни слова. Просто смотрел. А я, вся дрожа изнутри, чувствовала, как по моей спине стекает ледяной пот.

Твою мать, твою мать!

Я только что ударила, возможно, самого влиятельного человека, которого когда-либо встречала.

Давыдов вдруг улыбнулся, в уголках его глаз собрались тонкие лучики, которые делали лицо менее строгим.

– Хорошая девочка, – сказал он спокойно. – Я рад, что ты отказалась.

Мой мозг пытался переварить эти слова, связать их с тем, что произошло секунду назад.

– Вы-вы… это была шутка? Проверка?

– Можно сказать и так, Эмилия, – ответил он, отходя к своему столу и делая пару шагов так естественно, будто ничего не произошло. – Иди на занятия. И… да, не надейся сдать с первого раза. Про то, что ты слабовата в юриспруденции, я не врал.

Он говорил это так просто, как будто обсуждал погоду. Без угроз, без давления. Это было фактом, который он отметил и оставил на потом.

Я вышла из кабинета шатаясь от шока.

Сначала тело двигалось автоматически – ноги шагали по коридору, руки держали сумку. Но внутри все клокотало. Мысли путались, пытаясь собрать воедино картинку: его намек, моя резкая реакция, его странное спокойствие после.

И тогда, среди этого хаоса, я осознала другое. Что при всей этой нервной дрожи, при всей неразберихе в голове, у меня все между ног стянуло тягучей болью от возбуждения.

Как будто тело жило своей жизнью и запомнило не угрозу, а то мгновение, когда он навис надо мной – его близость, его голос, его контроль.

Запомнило и отозвалось, противясь моему собственному ужасу и чувству неловкости.

Охренеть, каким будет веселым обучение!

5

Настоящее

Пришла в себя по ощущениям сразу же. Надо мной было лицо мамы, полное тревоги, и парня сестры. Кажется он был врачом. Гинекологом. Возомнившим, будто может помочь мне собрать сердце по частям. Не по той части, приятель!

– Милая, как ты? – у мамы снова слезы на глазах, но уже другие, но очень знакомые.

Восемь лет назад, она смотрела на меня с той же беспомощной болью, наблюдая, как я пытаюсь жить заново с разбитым сердцем.

Гул голосов напряженный, взволнованный. Идеальный вечер превратился в хаос. Самый настоящий.

Первым, кого я четко увидела, когда встала на ноги, был Константин. Он стоял в нескольких шагах, его лицо было бледным.

Он попытался приблизиться, что-то сказать, но мои сестры мягко, но твердо отодвинули его. Я не услышала его слов. Каждый взгляд на его лицо вызывал новый виток головокружения.

– А где Влад? – сипло спросила я, не узнавая собственный голос.

– Милая, прости, но он… он уехал, – сообщила мама мягко.

– Как уехал?

Лицо моего жениха, когда он все понял, я видела лишь секунду перед тем, как все потемнело. Он соединил все кусочки пазла и…