Жена в кадре. Сыграем в любовь?

1

Анжелика

– Доченька, – начал отец мягко, но я знала этот тон, – мы тут все посовещались. Ситуация сложная.

Я кивнула. Я знала, что “Сияние над Волгой” – его проект мечты. Дорогие костюмы, декорации, целый городок построили под Тверью. Папа вложил личные деньги, продал квартиру на Патриках и взял кредит. Он всегда был азартным до безумия.

– Если мы не получим нужный бокс-офис в первые две недели, – продолжил продюсер Вадим, глядя в айпад, – нас сожрут конкуренты. Сейчас в производстве четыре ремейка, “Москвы слезам не верит” и три сериала про пятидесятые. Мы тонем в однотипном контенте.

– Нужен якорь, – сказала пиарщица, женщина с короткой стрижкой и очками на пол лица. – Нечто, что привлечет внимание именно к нашему фильму. И мы нашли решение.

Я перевела взгляд на отца. Он опустил глаза.

– Нам нужно, чтобы ты и Даниил Князев объявили о романе, – выпалила Надя. – А еще лучше – о браке.

Я услышала свой смех, глупый и неестественный, как будто он был не из меня.

– В-вы с ума сошли?

– Анжелика, послушай, – встряла мой агент Светлана. – У Князева сейчас репутационный кризис. Тот скандал с групповушкой в “Кристалл-клубе” – ему отказали в роли в “Адмирале-2”. Он готов на все, чтобы отмыться. А ты – лицо безупречной репутации. Дочка великого режиссера, ни одного скандала, благотворительность, консервативные взгляды.

– Я знаю, кто такой Князев! – я вскочила. – Да он самовлюбленный идиот, меняет девушек как перчатки, на съемки он опаздывает, хамит всем подряд, и я…

– Анжелика, – отец поднял руку, и я замолчала. – Я знаю, что он – не подарок. Но он – талантлив. И на него ходят женщины. А женская аудитория – это восемьдесят процентов кассовых сборов нашей ниши.

– Папа, ты предлагаешь собственной дочери притворяться ради кассовых сборов?

– Не только ради них, ради успеха картины. Милая, я бы никогда не просил тебя пойти на это, если бы ситуация не была так критична.

– Но… как я буду врать, я этого человека… ненавижу!

– Не врать, – тихо сказал он. – Ты просто сыграешь роль. Ты хорошая актриса. Это будет лучшая роль в твоей жизни, пока идет прокат. Шесть месяцев. Потом тихо разведетесь, сославшись на «разные взгляды».

Продюсер Вадим пододвинул ко мне бумаги:

– Мы уже подготовили сценарий романа. Мы щелкнем вашу первую встречу, наплетем про искры и химию с первых дней. Пару кадров со съемок. И, разумеется, никто из съемочной команды не должен знать, что все это игра. У нас не хватит бюджета со всеми договор о неразглашении подписывать. Играть нужно перед всеми.

– Я не уверена, что смогу…

Меня, кажется, даже не услышали, продолжая нагружать условиями.

– Ты появишься с ним на “Кинотавре”, потом – съемки совместного интервью, прогулки по Москве. У нас есть несколько купленных папарацци, которые “случайно” вас заснимут.

Я смотрела на листы и не видела букв. В голове крутилось: Князев. Даниил. Тот самый, что на премьере “Северного ветра” отпускал пошлые шутки про мои туфли. Говорил о том, что хотел бы увидеть эти ножки в туфлях на своих плечах. Тот, что, по слухам, переспал с тремя актрисами второго плана за один день съемок. Красный флаг с надписью “опасно для психики”.

– Он отвратительный, бабник, – прошептала я. – Он заносчивый, он считает себя центром вселенной. Вы видели его соцсети? Посты про тачки, виски и фото с голым торсом каждую неделю.

– Именно поэтому он – идеальная пара для тебя, – спокойно ответила Света. – Контраст. Плохой парень исправляется ради хорошей девочки. Это продается лучше попкорна.

– А ты подумай, – добавила пиарщица, коснувшись моего плеча. – Твоя карьера. Этот фильм – трамплин. Если он провалится, кто даст тебе главную роль? А если выстрелит – ты станешь звездой первой величины.

Я посмотрела на отца взглядом умоляя его передумать. Он выглядел уставшим и отчаявшимся. А руки подрагивали, когда он подносит чашку ко рту.

– Папа, ты серьезно?

– Я готов на все, чтобы не потерять студию, – его голос дрогнул. – Если фильм провалится, мы банкроты. Мы потеряем дом, мастерскую, архивы. Ты этого хочешь?

Я молчала.

Отец подошел ко мне, опустился на корточки рядом с креслом:

– Лика, солнышко, я знаю, что прошу многого. Но ты – моя девочка. Ты сильная. Ты сможешь. А Князев… ему тоже нужна эта сделка. Он будет играть по нашим правилам. Я прослежу.

Я не могла смотреть спокойно на его морщины, на седину в волосах, а от застывших слез мольбы в его глазах у меня внутри все ломалось.

– А Князев согласен? – спросила я севшим голосом.

Ни за что не поверю, что этот Князь Тьмы с его кривоватой усмешкой, нахальным взглядом, позволил своим пиарщикам и агентам уговорить себя жениться.

Пиарщики обменялись улыбками.

– Да, он дал добро сразу же, как услышал твое имя.

Ну, конечно! Кто бы сомневался!

А я закрыла глаза и вздохнула.

Кажется, у меня не осталось выбора.

2

Даниил

Черт, не запомнил, как ее зовут и кто она вообще такая. Кажется, она была из гримерной бригады – то ли ассистентка по костюмам, то ли визажистка, то ли просто какая-то телочка, которая пришла посмотреть на звезду.

Они всегда приходят. Открытые рты, влажные глаза, готовность на все, лишь бы сказать подружкам: я была с Князевым.

В трейлере чем-то неприятно пахло, то ли дешевым освежителем, то ли пластиком. Кондиционер работал на износ, но в воздухе все равно был спертый запах, как в старом, потрепанном такси.

Она стояла раком на диване, голая, раздвинув ноги, и я вошел в нее без прелюдий, без нежностей, без всего этого дерьма, которое обычно показывают в романтических фильмах.

Она стонала громко, старательно, с придыханием. Я смотрел на ее затылок – корни волос темные, концы выжженные перекисью, – и чувствовал, что меня вот-вот вырвет скукой.

Я двигался, как поршень в старом двигателе, механически, без искры. Раз-два, раз-два. Где кураж, мать его? Где тот электрический разряд, ради которого мы все это затеяли?

Она оглянулась через плечо, закатила глаза и закусила губу, изображая оргазм. Дешевый театр. Я смотрел на ее спину, на позвонки, выпирающие под кожей, и думал: боже, как же это пресно.

И тогда я решил встряхнуть ситуацию.

Даже не спросив, я засунул ей пальцы в зад: грубо, резко, до упора.

Я ждал, что она взбесится, заорет, лягнет меня в конце концов – и тогда, мать его, появится драйв, появится острота, появится то самое чувство, ради которого живешь. Адреналин. Риск. Фактор неожиданности.

Но нет. Она завизжала – и прогнулась. Раздвинулась шире, подалась навстречу, застонала еще громче.

– О да, Даня, еще!

Ну что за люди? Никакой фантазии. Никакого огня. Только готовность проглотить все, что им сунут.

В дверь постучали. Сначала робко, потом настойчиво. Мужской голос – кажется, ассистент:

– Даниил Викторович, выходите, грим ждет, через десять минут первый дубль!

Не ответил. Я хотел кончить. Просто чтобы закончить это бессмысленное действо. Но член стоял вяло, как резиновая игрушка, и я злился.

Я надавил на ее задницу сильнее. Пальцы ушли глубже, я чувствовал их через тонкую стенку – и через эту же стенку чувствовал свой член, скользящий внутри нее. Странное ощущение. Будто я трахаю сам себя.

И вдруг – кончил. Без вспышки, без взрыва, без всего этого дерьма, которое показывают в порно. Просто скудный, быстрый выброс, как из пересохшего крана.

Она развернулась. Лицо раскрасневшееся, губы припухшие, глаза блестят. Ждет комплиментов? Ждет нежности?

Я вытащил пальцы, мокрые, липкие, и сунул ей в рот.

– Ну-ка, оближи.

Она лизнула. Послушно. Как собака. А потом до нее дошло – что это за вкус, откуда эти пальцы и где они только что были. Ее глаза расширились, лицо дернулось, и она влепила мне пощечину.

Звонкую. Сильную. Прям от души!

Я рассмеялся.

Вот! Вот так! Теперь я чувствую!

Глаза горели, щека горела, и внутри что-то зажглось – тот самый погасший было огонек. Я встал, снял резинку, откинул ее в мусор, натянул брюки, застегнул рубашку, даже не вспотел.

Девушка сидела на диване, прикрывая грудь руками, и смотрела на меня с ненавистью и замешательством.

– Козел, – выдохнула она.

– Ага, – улыбнулся я, открывая дверь. – Как будто ты не знала к кому шла.

На улице стоял молодой пацан – щуплый, прыщавый, с рацией в руках. Он нервно переминался с ноги на ногу.

– Даниил Викторович, пойдемте скорее, уже все ждут, Морозов злой как черт…

– Ну, веди, – я хлопнул его по плечу и пошел за ним, насвистывая старый блюз.

Щека горела. Я чувствовал себя живым. Впервые за последние три месяца.

Внутри было странное чувство. Точнее, какое-то предчувствие. Может, этот фильм и правда что-то изменит.

А может, я просто пересплю с дочкой режиссера – и закрою гештальт. Малявка до сих пор не выходит из головы, сколько лет прошло? Пять? Шесть?

Всего раз ее видел, и как дерзко она меня отбрила тогда на глазах у всей публики, а потом еще прислала мне свои туфли в коробке, с запиской: “Это были мои любимые туфли! Теперь я их видеть не могу! Уверена, на одной из твоих шлюх они будут смотреться лучше!”

Еще и номер счета прикрепила, и чек из магазина. С компенсацией, естественно.

Скоро я ей все компенсирую, сучка недотраханная! Ляжет под меня в первую же неделю нашего сладкого союза. Это я ей гарантирую.

А, возможно, я наоборот не дам ей ни хрена. Полгода будет умолять меня, но я буду непреклонен.

Посмотрим. Как пойдет.

3

Даниил

Ну и рожа!

Перед зеркалом в костюмерной и не узнавал себя. Костюм пятидесятых – шерстяной, с широкими лацканами, брюки с высокой талией, подтяжки.

Волосы зализали назад, набриолинили так, что голова блестела, как задница нового "Порше".

В руках – старый "Зенит", тяжелый, металлический, с кожаным ремешком. Я повертел его в ладонях, взвесил. Хорошая вещь. Солидная. Таким можно и фото сделать, и череп проломить, если что.

Я вышел из трейлера, и сощурился. Солнце ударило в глаза. Съемочная площадка гудела – осветители возились с софитами, операторы настраивали камеру на рельсах, массовка в ретро-одеждах пила кофе из пластиковых стаканчиков, ломая всю атмосферу.

Кто-то крикнул:

– Князев, на грим!

Но я уже был нагримлен. Я был готов. Я был в чертовой машине времени, перенесшей меня в 1956 год.

Морозов сидел в своем режиссерском кресле и смотрел в монитор. Он поднял голову, окинул меня взглядом, кивнул.

– Нормально. Садись, сейчас будем репетировать проход.

Я сел за столик в кафе. Бутафорские пирожные, настоящий кофе – чувствуется, что папаша не экономил на антураже. Я взял чашку, сделал глоток. Горько и пресно. Как вся моя жизнь.

И тут я увидел ее.

Она выходила из гримерного вагончика – и, чтоб меня, забыл, как дышать.

Анжелика шла через площадку в белом платье с меховой опушкой, и это было не платье, а проклятый сон, от которого не хочется просыпаться.

Рыжие локоны падали на плечи, макияж – стрелки, красная помада, идеальная кожа.

Декольте открывало плечи и ключицы, и я машинально скользнул взглядом ниже, выискивая очертания сосков сквозь ткань, но ткань сидела плотно, и я понял: накладки. Или специальный бюстгальтер. Черт, как же это раздражало – и возбуждало одновременно.

Она была… другой. Не той девочкой, на премьере одного из моих успешных фильмов. И не той куклой с безупречной репутацией, которую описывали пиарщики.

Она стала женщиной. И чертовски соблазнительной! Созрела, налилась, как плод на солнце. Хрупкая, тонкая, но с таким внутренним стержнем, что я почувствовал – эта не прогнется. Эта даст сдачи.

Белый ангелочек с рыжим огнем в волосах и взглядом бесенка – теперь это не про нее. Теперь она – муза. Самый откровенный и сладкий афродизиак. Мечта.

Я смотрел на нее и не мог оторваться. Во рту пересохло, и я махнул официантку, хотя кофе еще оставался. Нужно было занять рот чем-то, чтобы не пялиться, как деревенский дурачок.

Она села за столик напротив, рядом с актером, играющим ее мужа. Муж был в шляпе и плаще – типичный нуаровый герой.

Анжелика улыбнулась ему, но краем глаза глянула на меня. Она знала, что я смотрю. Играла роль. Играла безупречно.

– Мотор! – крикнул Морозов.

Я встал. Поправил ремешок фотоаппарата на шее. Сделал глубокий вдох.

По сценарию, мой персонаж – частный детектив, нанятый следить за мужем. Я должен подойти к столику, сделать вид, что фотографирую зал, и щелкнуть их. А потом – увидеть ее. И все полететь к чертям.

Я подошел. Поднял "Зенит", прищурился, навел резкость. Щелчок затвора – сухой, металлический. Потом еще один. И опустил камеру, встречаясь с ней взглядом.

И вот тут я перестал играть.

Я смотрел в ее зеленые глаза – и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Я уже пару раз влюблялся в своей дерьмовой жизни и знал, что это было не то. Не такое чувство.

Со мной случилось что-то, чего я еще не испытывал. Это было чем-то первобытным, животным, тем, что заставляет самцов в джунглях бить себя в грудь и рычать на соперников.

Она сидела, чуть склонив голову, и оглядела меня с интересом – и в этом интересе я был готов поклясться, была заинтересованность, которая не была частью сценария.

Или я сходил с ума? Или она играла так сильно, что я ей поверил.

– Вы что-то хотели? – спросила она бархатным голосом.

Я открыл рот. В сценарии были слова. Они вылетели из головы.

Где-то за кадром кто-то хохотнул:

– Смотри, как Князев вжился!

– Тебе не кажется, что он реально залип? Аж дар речи потерял. Снимайте, снимайте, пока магия не ушла!

Я услышал этот шепот, но мне было плевать. Я смотрел на нее и думал: какого черта? Как эта девчонка заставляет мое сердце превратиться в барабан? А в паху – вообще черт знает что! Хорошо, что брюки широкие.

Я же знаю: она презирает меня. Для нее я – красный флаг. А она играет так, что я, блин, верю. Верю, что я ей интересен. Верю, что она хочет меня увидеть.

– Я… – выдохнул я, возвращаясь к скрипту. – Простите. Свет показался удачным. Вы не против, если я сделаю еще один кадр?

– Делайте, – она приподняла бровь. – Вы здесь работаете или просто наслаждаетесь видом?

Я засмеялся. Искренне. На удивление самому себе.

– И то, и другое.

Вжик – затвор щелкнул. Но я понимал: этот кадр я сделал не для фильма. Я хотел запомнить ее такой.

Режиссер крикнул:

– Стоп! Снято!

Все задвигались, зашумели, и она отвернулась, выходя из образа. Ее лицо снова стало холодным и правильным. Но я все еще стоял с камерой в руках и смотрел ей вслед.

– Классно играют, – услышал я за спиной чей-то восхищенный голос.

Только я не играл.

Я был очарован. Как мальчишка. Как последний идиот, который поверил в сказку про красивую девочку и счастливый конец.

И это пугало меня больше, чем провал фильма, гнев продюсеров и весь этот гребаный цирк с фиктивным браком.

Я опустил камеру, потер затылок и усмехнулся.

Черт, Князев. Вляпался ты по полной!

Надеюсь, этот брак не убьет меня к чертям, прежде чем я успею понять, что к чему?

4

Анжелика

Я вбежала в гримерку и захлопнула дверь, прислонившись к ней спиной. Пульс стучал в висках так, что в ушах шумело.

Посмотрела на свое отражение в зеркале и не узнавала себя – щеки пылали, глаза блестели, губы приоткрыты, будто я только что пробежала стометровку.

Господи. Что это было?

Я опустилась на стул и уставилась в одну точку. В голове крутился один и тот же кадр – его глаза, когда он опустил камеру и посмотрел на меня.

Серые, почти стальные, с поволокой такой наглой, уверенной, хищной, что у меня под ложечкой засосало.

Этот взгляд обещал неприятности. Самые сладкие, самые запретные, самые глупые неприятности, от которых мама предостерегает дочек, а дочки все равно в них вляпываются по самые уши.

Я хорошо помнила его тогда… точнее, думала, что хорошо. Но и знала его по фотографиям в интернете. Знала по сплетням, по скандалам, по тем мерзким историям, которые шепотом передавали за кулисами. "Князев переспал с третьей ассистенткой", "Князев соблазнил участницу шоу", "Князев устроил дебош в отеле". Красный флаг. Краснее некуда.

Но фотографии врали. Или не передавали главного.

Потому что вживую он был… невыносим. Невыносимо красив. Лицо грубоватое, мужское – с резкими скулами, вечной легкой небритостью, носом, который когда-то явно ломали.

Глаза со смесью надменности и голодной похоти, от которой у меня внутри все перевернулось. И губы, которые кривились в этой его вечной усмешке, будто он знал про тебя что-то, чего ты сама про себя не знаешь.

А его рост! А широкие плечи. Руки в рукавах рубашки, закатанных до локтя – жилистые, с выступающими венами, сильные. Я поймала себя на том, что пялилась на его пальцы, когда он крутил тот дурацкий "Зенит", и покраснела еще сильнее.

– Анжелика, можно? – в дверь постучал папа.

Я выдохнула и села прямо.

– Да.

Он вошел, держа в руках сценарий, и посмотрел на меня с тревогой.

– Все в порядке? Ты чего такая красная?

– Жарко, – соврала я, обмахиваясь рукой. – Духота. И эти софиты…

Папа сел напротив, помолчал, а потом сказал тихо:

– Я пересмотрел дубль. Вы оба – блестящие! Я не думал, что вы сработаетесь с первого раза. Ты… ты правда смотрела на него как на кого-то важного. Как будто он тебя зацепил.

Я опустила глаза и принялась рассматривать свои ногти, чтобы не встретиться с ним взглядом.

– Старалась.

– Я знаю, что ты его недолюбливаешь. Но ты большой профессионал, детка. Я горжусь тобой.

Он поцеловал меня в макушку и вышел. Я осталась сидеть, сжимая подлокотники кресла, и думала: "Боже, папа, если бы ты знал, как я на него смотрела на самом деле. Если бы ты знал, что я сейчас думаю".

В гримерку зашла визажистка, поправила мне помаду, припудрила щеки, которые снова начали гореть, и отправила на площадку.

Следующая сцена была у бара. Та самая, где мой персонаж приходит выпить, а герой Князева подходит ко мне, чтобы поговорить наедине.

Я встала за стойку, взяла бокал с бутафорским шампанским, сделала глоток – и увидела, как он входит в кадр.

Он сменил пиджак, зачесал волосы назад, и от этого стал еще опаснее. Светлые лацканы, темная рубашка, подтяжки.

И эта его походка – вразвалочку, уверенная, хозяйская. Будто весь мир – его съемочная площадка, и все мы тут статисты.

– Мотор! – прозвучало сквозь шум в ушах.

Я поставила бокал и уставилась в пустоту перед собой, изображая мечтательную грусть. Краем глаза я видела, как он приближается, и внутри все сжалось.

Он подошел, оперся локтем о стойку рядом со мной. Близко. Слишком близко. Я чувствовала запах его парфюма – дорогого, с нотами дерева и табака, и этот запах ударил мне в голову, как будто шампанское было далеко не бутафорским.

– Можно присесть? – спросил он по сценарию.

– Я не одна, – ответила я, даже не повернув головы.

– Я знаю. Но сейчас-то вы одна. Разве я позволю прекрасной девушке скучать в одиночестве?

Он усмехнулся, и я наконец повернулась к нему. Наши глаза встретились, и на секунду я забыла, кто я, где я и что говорю по тексту. В его зрачках плясали смешинки и еще что-то темное, манящее.

По сценарию, он должен был наклониться и прошептать: "У вас красивые глаза. Почему ваш муж смотрит куда-то в другую сторону?" – и я должна была ответить: "Потому что он смотрит туда, где его деньги".

Но он наклонился к моему уху, и я почувствовав его дыхание на своей коже, и волоски на затылке встали дыбом. Я ждала реплики. Ждала, когда мое тело перестанет дрожать.

А он прошептал:

– Я все еще храню твои туфли.

И отодвинулся.

Я замерла. Туфли. Те самые, с премьеры "Северного ветра", когда он отпустил те пошлые шутки, а я мечтала провалиться сквозь землю. Он помнил. Он специально выбрал этот момент, чтобы выбить меня из колеи.

Жар поднялся от ключиц к лицу, и я начала обмахиваться веером, который лежал на стойке как реквизит.

Это было не по сценарию. Но операторы продолжали снимать, и кто-то из бригады восхищенно выдохнул:

– Боже, какая химия! Она покраснела по-настоящему! Это лучший дубль!

А он стоял и улыбался. Самодовольно. С обещанием. С таким выражением, которое говорило: "Детка, мы только начали. Дальше будет веселее".

Я смотрела на него и понимала: я влипла. Мое тело предавало меня. А сердце пропускало удары, ладони потели, а в груди разрастался жар, который не имел ничего общего с духотой и софитами.

Этот мужчина был слишком опасен.

Я сглотнула, взяла себя в руки и выдавила тихое и фальшиво-равнодушное:

– Сам носишь? Или так, “для подрочить” оставил?

Он рассмеялся – открыто, громко, так, что массовка обернулась.

Я подняла бокал, сделала глоток “шампанского” и подумала: "Шесть месяцев. Всего шесть месяцев. Я справлюсь".

Но где-то глубоко внутри маленький, честный голосок шепнул: "Врешь, Лика. Ты уже не справляешься".

5

Даниил

Съемки на сегодня закончились.

Я расстегнул верхние пуговицы рубашки, адреналин потихоньку отпускал. В голове все еще крутились наши сцены. Черт, я был хорош. Я был чертовски хорош!

Кто-то хлопнул меня по плечу. Я обернулся. Оператор, лысый мужик с прокуренным лицом, скалился в улыбке.

– Князев, ты зверь! Я двадцать лет в кино, но такой химии не видел. Ты ее реально раздевал глазами, я аж за камерой вспотел.

– Работа такая, – усмехнулся я, расстегивая еще одну пуговицу.

– Да ладно, не скромничай. Ты талант. Морозову повезло, что он тебя взял.

Я хмыкнул и отвернулся. Конечно, я талант. Я знаю это с восемнадцати лет, когда впервые вышел на сцену театральной студии и понял, что умею врать лучше, чем люди говорят правду. Не нужно мне говорить, что я хорош. Я знаю.

Но внутри сидело другое знание: я не играл. С ней я не играл. И это пугало.

– Князев! Даниил Викторович! – мой агент, Илья, подкрался незаметно.

Он поманил меня рукой, стоя у входа в административный корпус. Рядом с ним я увидел рыжий локон, белое платье, тонкий силуэт.

Анжелика. Мой рыжий ангелочек с дерзким язычком, на который мне пиздец как захотелось кончить.

Я подошел. Илья улыбался, как кот, сожравший сметану. Рядом с ним топтались двое пиарщиков – высокий парень в очках и девушка с блокнотом, похожая на хорька. И наш главный продюсер, Семен Маркович, толстый, потный, с сигарой в зубах, которая воняла дешевым табаком.

– Пройдемте в переговорную, – сказал Илья. – Надо обсудить детали.

Я взглянул на Анжелику. Она стояла, опустив голову, и смотрела в пол. Плечи напряжены, пальцы сцеплены в замок. Выглядела она так, будто ее вели на эшафот, а не на подписание контракта на нашу аферу.

Я усмехнулся про себя. Ну что за бабы? Вечно из мухи слона раздувают. Подумаешь, фиктивный брак. Ради славы, ради денег, ради того, чтобы фильм продался. Все при деле. Чего киснуть?

Мы зашли в переговорную – душную комнату с большим столом и стульями, которые скрипели при каждом движении. Все расселись.

Я плюхнулся на стул, откинулся на спинку, вытянул ноги. Анжелика села напротив, все так же глядя в стол.

Пиарщики зашуршали бумагами, Илья достал ноутбук, а Семен Маркович затянулся сигарой, выпустив облако дыма в потолок.

– Давайте сразу к делу, – сказал он, стряхивая пепел прямо на пол. – Кадры со съемок мы уже посмотрели. Даниил, ты блестяще выглядишь! Эта твоя… завороженность героиней – она продаст фильм.

– Я старался, – буркнул я, пожимая плечами. Внутри кольнуло, но я заглушил это чувство привычной бравадой.

– А ты, Анжелика, – продолжил продюсер, повернувшись к ней, – ты вообще молодец. Твой румянец, твое смущение – это золото. Мы уже запустили удочку в соцсети, и там разнос. Все пишут: "Какая химия! Они что, реально влюблены?"

Она молчала. Я покосился на нее, ожидая хоть какой-то реакции. Но она только ниже опустила голову, будто хотела провалиться сквозь землю.

– Так, – Илья хлопнул ладонью по столу. – Теперь о главном. Вы оба знаете, зачем мы здесь. Фиктивный брак. Полгода вы появляетесь на публике, играете влюбленную пару. Интервью, совместные выходы, фотосессии. Все, что нужно для прессы.

– Мы подготовили легенду, – встрял пиарщик с блокнотом. – Познакомились на съемках, вспыхнули чувства, решили пожениться. Анжелика, ты будешь говорить, что влюбилась в Даниила с первого взгляда, что он – мужчина твоей мечты. А ты, Даниил, будешь подтверждать, что она – твоя муза.