Загадка Эдгара По

20

Генри Франт ошибся. Пока он обедал в тот вечер в клубе с мистером Ноаком, Джорджу Уэйвенху стало лучше. Старик пришел на короткое время в сознание, хотя и был очень слаб. Он потребовал, чтобы к нему привели всех родственников.

К тому моменту Карсуоллы вернулись и обедали с миссис Франт. Чарли лег спать, а я читал у камина в маленькой гостиной в задней части дома. Миссис Керридж попросила меня разбудить Чарли и привести вниз, когда он оденется. Сама она пойти за Чарли не могла, потому что нужна была в комнате больного. Через несколько минут мы с Чарли спустились на третий этаж и обнаружили миссис Франт, шепотом разговаривающую с врачом на лестничной площадке. Увидев Чарли, она замолчала.

– Любовь моя, дядюшка хочет тебя видеть. Я… он хочет попрощаться.

– Да, мама.

– Ты понимаешь, о чем я, Чарли?

Мальчик кивнул.

– Это совсем не страшно, – твердо сказала она. – Он очень болен. Но нужно понимать, что вскоре он отправится в рай, где снова выздоровеет.

– Да, мама.

Миссис Франт посмотрела на меня. Ее лицо в приглушенном свете казалось очень красивым.

– Мистер Шилд, будьте так добры, подождите тут. Я не думаю, что дядюшка задержит Чарли надолго.

Я ответил легким поклоном.

Они с Чарли вошли в комнату старика. За ними последовал доктор. Меня же оставили наедине с лакеем. Он был одет в ливрею, парик густо припудрен, а икры напоминали пару бревен, обтянутых шелковыми чулками. Лакей тайком рассматривал свое отражение в большом зеркале. Я мерил шагами коридор, притворяясь, что рассматриваю картины, висевшие на стенах, хотя спроси меня через минуту, что там нарисовано, я бы не смог ответить. Откуда-то из глубины дома доносился громкий голос Стивена Карсуолла, звук вибрировал, но не затихал, как шум моря тихой летней ночью. Дверь открылась, и врач подозвал меня к себе.

– Пожалуйста, зайдите на минуту, – пробормотал он, жестом приглашая меня внутрь.

Он прижал палец к губам и на цыпочках повел меня в спальню больного. Комната оказалась большой и богато обставленной в стиле, который, должно быть, считался модным лет тридцать-сорок назад. Стены над декоративными панелями были украшены алыми шелковыми драпировками. Над камином висело огромное зеркало, отчего помещение казалось еще больше. На стенах горели свечи в вычурных подсвечниках. Огромное пламя металось за отполированной стальной решеткой, наполняя комнату мерцающим оранжевым светом. Однако самым примечательным предметом интерьера являлась сама кровать: гигантских размеров, с массивным резным карнизом и пологом из шелка с цветочным орнаментом.

Посреди этого старомодного великолепия и бробдингнегского[13] величия лежал крошечный старичок. Без волос, без зубов, с воскового цвета кожей. Его руки теребили вышитое покрывало. Я не мог оторвать от старика взгляда, словно кровать служила сценой, а он был единственным актером. Странно, ведь он был самым незначительным персонажем в комнате. Вокруг умирающего, помимо доктора и миссис Керридж, стоявших в уголке, в тени, собрались еще четверо. Возле изголовья кровати уселся мистер Карсуолл, некрасиво развалившись на крошечном резном стульчике с позолотой. У его плеча стояла мисс Карсуолл, которая подняла голову, когда я вошел, и одарила меня поспешной улыбкой. Лицом к ним, с другой стороны кровати, в кресле сидела миссис Франт, а Чарли, опершись на один из подлокотников, прислонился к ней.

– Ах, мистер Шилд. – Карсуолл жестом подозвал меня к себе. – Кузен хотел бы добавить кодициль[14]. Он был бы премного благодарен, если бы вы с милейшим доктором засвидетельствовали его подпись.

Когда я вышел к свету, то увидел на постели больного исписанный лист бумаги. Ящик для письменных принадлежностей стоял открытым на прикроватном туалетном столике.

– Мы уже послали за адвокатом, – сказала миссис Франт. – Не стоит ли нам дождаться его прибытия?

– Это займет некоторое время, мадам, – возразил Карсуолл. – А времени может и не быть. Нет никаких сомнений относительно намерений моего кузена. Когда Фишлейк придет, то в случае необходимости мы сможем попросить его подготовить другой кодициль. Но пока что давайте убедимся, что сей должным образом подписан и заверен. Я убежден, что мистер Уэйвенху хотел бы этого, и мистер Франт поймет разумность нашего решения.

– Хорошо, сэр. Мы должны исполнять волю дяди. И спасибо вам. Вы очень добры.

Во время этого разговора старик возлежал на горе вышитых подушек. Он медленно и шумно дышал ртом. Глаза его были полузакрыты.

Карсуолл взял с покрывала лист бумаги:

– Флора, перо!

Мисс Карсуолл поднесла отцу чернильницу и перо. Он обмакнул перо в чернила, поднял правую руку старика и вставил перо между пальцами.

– Давай, Джордж, – проворчал он. – Вот дополнение к завещанию: от тебя требуется только поставить свою подпись здесь.

Карсуолл поднял лист бумаги. Веки Уэйвенху дрогнули. Дыхание стало прерывистым. Две капли чернил упали на расшитое покрывало. Карсуолл направил руку старика к пустому месту под текстом. Медленно, так, что больно было смотреть, Уэйвенху начертал свое имя. После чего перо выскользнуло из высохших пальцев, а сам он упал на подушки, и дыхание вновь обрело равномерность. Перо мазнуло по бумаге, брызнув чернилами, и осталось лежать на покрывале.

– Теперь вы, мистер Шилд, – сказал Карсуолл. – Будьте любезны, сделайте свое дело. Флора, дай ему перо. Нет, стойте, перед тем как поставите свою подпись, напишите, пожалуйста, следующее: «Сим заверяю подлинность подписи мистера Уэйвенху». Затем ваше имя, сэр, полное имя и дату. Девятое ноября одна тысяча восемьсот девятнадцатого года.

Наставляя меня, он сложил верхнюю часть листа так, чтобы я не мог видеть сам текст кодициля, лишь подпись мистера Уэйвенху. Карсуолл передал документ Флоре, которая встала за моей спиной со свечой в руках, чтобы я видел, что делаю. Я написал то, что велел мистер Карсуолл, и подписался. Мы с Флорой стояли близко, однако не касаясь друг друга, но мне показалось, что я ощущаю тепло ее тела.

– Когда закончите, передайте, пожалуйста, документ доктору, – велел Карсуолл.

Я пересек комнату и отдал бумагу. Уэйвенху открыл глаза, посмотрел на меня и нахмурился.

– Кто? – прошептал он.

– Мистер Шилд, учитель Чарли, – успокоила его Флора.

Старик отвел от меня взгляд, повернул голову и увидел Франтов, сидевших с другой стороны у его постели. Он посмотрел на миссис Франт.

– Энн? – спросил он более твердым голосом. – А я думал, ты умерла.

Миссис Франт наклонилась и взяла Уэйвенху за руку:

– Нет, дядюшка, я не Энн, я ее дочь, Софи. Мама уже давно умерла, но, говорят, мы с нею очень похожи.

Он ответил на прикосновение, а не на слова.

– Энн, – сказал Уэйвенху и улыбнулся. – Я рад тебя видеть.

Его веки дернулись, и он задремал. Доктор нацарапал свое имя и передал бумагу мистеру Карсуоллу, который помахал ею в воздухе, пока чернила не высохли, затем сложил и спрятал в свою записную книжку. Никто не просил меня уйти. Думаю, собравшиеся у постели больного забыли о моем существовании. Я сделал несколько шагов назад и встал у стены в тени, рядом с миссис Керридж и доктором. Флора села на кровать подле отца. Миссис Франт взяла со столика молитвенник, вопросительно посмотрела на мистера Карсуолла, и тот кивнул. Она открыла книгу и начала читать отрывок из пятьдесят первого псалма[15]:

– «Вот, Ты возлюбил истину в сердце и внутрь меня явил мне мудрость Твою. Окропи меня иссопом, и буду чист; омой меня, и буду белее снега. Дай мне услышать радость и веселие, и возрадуются кости, Тобою сокрушенные».

Слушая, я подумал, что все мы заперты между светом и тьмой, жизнью и смертью и единственный звук, имеющий сейчас значение, – это медленное прерывистое дыхание старого Уэйвенху, потрескивание углей в камине и журчание голоса Софии Франт.

Через несколько минут Стивен Карсуолл вытащил часы. Он громко вздохнул, резко встал, отпихнув стул назад так, что ножки со скрежетом проехали по дубовому паркету, при этом Карсуолл пыхтел от напряжения, поскольку ему нелегко было управляться с большим неповоротливым телом. Миссис Франт замолчала, закончив предложение. Карсуолл и не собирался извиниться или кивнуть в знак признательности.

– Спустимся в гостиную? – обратился он к дочери.

– Если не возражаете, я лучше останусь здесь.

Он пожал плечами:

– Как хотите, мисс.

Карсуолл бросил взгляд на тщедушную фигурку, лежащую на кровати, и кивнул. Странный жест: похоже на легкий кивок, каким горничные выражают послушание. Он, тяжело топая, пошел к выходу, и миссис Керридж открыла перед ним дверь. С первого этажа донесся стук в дверь и приглушенный гомон голосов.

– Ах… – сказал Карсуолл, склонив голову набок, внезапно весь во внимании. – Это адвокат, если, конечно, мистер Франт не вернулся пораньше. Если это Фишлейк, я сам с ним поговорю.

– Любовь моя, – сказала миссис Франт Чарли. – Тебе пора спать. Поцелуй дядю перед сном, а потом мистер Шилд отведет тебя наверх. Мы ведь не должны причинять ему лишнее неудобство?

Чарли оторвался от стула, где сидела мать. Я видел в тот момент его лицо, видел, как он собирает всю свою смелость, чтобы сделать что должно. Он наклонился к фигуре, распростертой на кровати, и скользнул губами по бледному лбу. Затем отпрянул и, не дав матери обнять себя, нетвердой походкой двинулся в мою сторону.

Джордж Уэйвенху закашлялся. Флора ахнула, и все мы внезапно повернулись и посмотрели на умирающего. Старик пошевелился и открыл глаза.

– Спокойной ночи, мой мальчик, – сказал он тихо, но четко. – И добрых снов.

21

А мне в ту ночь снился Джордж Уэйвенху, лежавший несколькими этажами ниже. Во сне я снова и снова видел, как он подписывает бумагу, наблюдал, как высушенные желтые пальцы судорожно сжимают перо, при этом ногти вырастают и превращаются в когти, и я не мог понять, почему никто не подстриг их. Проснувшись, я узнал, что старик умер.

Миссис Франт вызвала меня в комнату для завтраков. Ее лицо было бледным, а глаза покраснели от слез, она не смотрела на меня, а обращалась к ведерку с углем. Миссис Франт сообщила, что они с мужем решили, что Чарли стоит остаться с ними на площади Рассела вплоть до похорон мистера Уэйвенху. Затем поблагодарила меня за участие и сказала, что заказала экипаж, который отвезет меня в школу.

После разговора у меня остался какой-то неприятный осадок. Она заставила меня почувствовать себя слугой, кем, в сущности, я и являлся. Я собрал свои немногочисленные пожитки, попрощался с Чарли и отправился в Сток-Ньюингтон.

Шли дни, я пытался сосредоточиться на школьных заботах, но было трудно не думать о Франтах, Карсуоллах и мистере Уэйвенху. Миссис Франт и мисс Карсуолл занимали мои мысли больше, чем нужно. И я никак не мог взять в толк, какое отношение ко всему этому имеют Салютейшн Хармвелл и мистер Ноак. Действительно ли мисс Карсуолл незаконнорожденная дочь своего отца?

Не мог я забыть и о странном поведении мистера Карсуолла. Хотя мистер Уэйвенху определенно подписал документ, который я заверил, и миссис Франт с врачом были совершенно уверены в правильности действий мистера Карсуолла, знал ли сам старик, что он подписывает? Меня терзали нехорошие мысли. Не произошло ничего такого, что можно было бы назвать подозрительным, однако многое возбуждало любопытство и вызывало сомнения.

В довершение к этому, чтобы усугубить ситуацию, из газет и от знакомых мистера Брэнсби, с которыми он состоял в переписке, стало известно, что дурные предчувствия мистера Роуселла в полной мере оправдались. Дела в банке Уэйвенху обстояли очень плохо. Появились сообщения, что, возможно, он закроется и откажется выплачивать деньги вкладчикам. Смерть мистера Уэйвенху подорвала доверие к банку. Я понятия не имел, насколько быстро развиваются события, и осознал это лишь спустя десять дней после возвращения с Альбемарль-стрит. К этому времени тело мистера Уэйвенху уже предали земле и Чарли благополучно вернулся в школу; он носил траур, но в остальном пережитое, кажется, не оставило следа в его душе.

После утренних занятий я отправился в поселок – подобные прогулки вошли в привычку, и я практиковал их каждый день, если не было дождя. Зеленый с золотым экипаж, запряженный парой гнедых, остановился передо мною на Гай-стрит. Стекло опустилось, и оттуда выглянула мисс Карсуолл:

– Мистер Шилд, какая приятная неожиданность!

Я приподнял шляпу и поклонился:

– Мисс Карсуолл, рад встрече! Вы приехали к кузену?

– Да-да, мистер Франт написал мистеру Брэнсби, что мальчик проведет этот вечер в городе. Но я приехала слишком рано, а этого делать не стоило. Школьники ведь живут по расписанию, правда? Я тут подумала, а нельзя ли попросить вас показать мне поселок и окрестности? Уверена, лошадям лучше не останавливаться.

Я ответил, что не обладаю особыми познаниями в области топографии, но буду рад показать окрестности в меру своих сил. Лакей опустил лесенку, и я забрался в экипаж. Флора Карсуолл скользнула в сторону, уступая мне место.

– Очень мило с вашей стороны, мистер Шилд, – сказала она, играя со своим золотистым локоном. – Как удачно, что я вас случайно встретила!

– Случайно? – тихо переспросил я.

Она, как полагается, покраснела.

– Чарли упомянул, что вы часто прогуливаетесь после утренних занятий.

– По крайней мере, я вас встретил действительно случайно, – улыбнулся я. – Как и в тот день, когда мы столкнулись на Пикадилли.

Мисс Карсуолл улыбнулась в ответ, и я понял, что моя догадка попала в точку: в тот день она следила за мною от самой Альбемарль-стрит.

– Думаю, порой нужно подтолкнуть судьбу в нужном направлении, – сказала Флора. – Вы не согласны? И признаюсь, я рада возможности поговорить с вами с глазу на глаз. Вы не могли бы… не могли бы попросить Джона, кучера, отъехать от поселка на пару миль.

Я выполнил ее просьбу.

Мисс Карсуолл откашлялась и продолжила:

– Боюсь, в банке дела обстоят скверно.

– Да, я что-то такое читал в газетах.

– Все даже хуже, чем пишут. Пожалуйста, не говорите об этом ни одной живой душе, но мой отец глубоко потрясен. Он понятия не имел, что существует настолько серьезная причина бить тревогу. Насколько я понимаю, вот-вот наступит срок погашения многих векселей, причем некоторые на очень большую сумму, и в обычных условиях они были бы продлены. Но, увы, кредиторы хотят получить свои деньги немедленно. И чтобы усугубить положение… Мы ведь полагали, да весь свет полагал, что мистер Уэйвенху очень богат. Но когда он скончался, оказалось, что это не так.

– Мне жаль это слышать. Могу я спросить, почему…

– Почему я рассказываю вам все это? Потому что я… я волнуюсь из-за того, что произошло в тот вечер, когда умер мистер Уэйвенху. Мой отец, к сожалению, часто бывает властным. Он привык все делать по-своему. Те, кто знает его, делают на это скидку, но постороннему человеку может показаться… может показаться, что все обстоит иначе, чем на самом деле.

– Я всего лишь заверил подпись, мисс Карсуолл. И все.

– Вы видели, как мистер Уэйвенху подписал документ, не так ли? И вы сами поставили свою подпись сразу после? И вы можете клятвенно утверждать, что никакого давления не оказывалось и мистер Уэйвенху был в твердом уме и знал, что делает?

До сих пор руки мисс Карсуолл были спрятаны в муфту. Когда она заговорила, то разволновалась, высвободила правую ладонь и положила мне на рукав, но тут же, поняв, что делает, охнула и отдернула руку.

– Да, я могу подтвердить это, мисс Карсуолл. Но без сомнения, и все остальные могут подтвердить то же самое. Слова доктора имели бы больший вес, чем мои, да и слова миссис Франт тоже.

– Возможно, мистер Франт оспорит дополнительное распоряжение, – сказала мисс Карсуолл, снова краснея, на этот раз даже сильнее. – Вы ведь знаете, как это бывает между родственниками, – осмелюсь сказать, споры из-за наследства могут породить самый ужасающий хаос.

Я тихо сказал:

– Тот документ… мисс Карсуолл, почему мистер Франт хочет оспорить его?

– Буду честна с вами, мистер Шилд. Кодициль касается имения в Глостере, принадлежавшего, насколько мне известно, бабушке мистера Уэйвенху, то есть общей бабушке мистера Уэйвенху и моего отца, поэтому мистер Уэйвенху был сентиментально привязан к имению, поскольку с ним связаны детские воспоминания. Как я поняла со слов отца, это единственное из его поместий, которое не заложено. А теперь по кодицилю оно переходит ко мне.

– Могу я спросить, а кто получил бы это поместье, если бы мистер Уэйвенху не подписал кодициль?

– Я не совсем уверена. Возможно, моя кузина, миссис Франт, управляла бы им по доверенности в интересах сына. Мистер Уэйвенху оставил еще кое-что и другим наследникам, но по большей части сонаследниками являются миссис Франт и Чарли, а мистер Франт назначен душеприказчиком. У отца с мистером Уэйвенху возник ряд разногласий по вопросам бизнеса, поэтому он не был упомянут в завещании. Но перед самой смертью мистера Уэйвенху папа объяснил ему, что со мною-то он не в ссоре, и дядя так расчувствовался, что пожелал тотчас же составить дополнительное распоряжение.

– А мистер Франт?

– Мистер Франт при этом не присутствовал. Софи время от времени заходила к дяде, но ее мысли были заняты другим. – Мисс Карсуолл помолчала, а потом добавила чуть ли не шепотом: – На самом деле Софи все неправильно поняла. Решила, что кодициль составлен в ее пользу.

Я вспомнил слова, сказанные миссис Франт мистеру Карсуоллу, перед тем как старик подписал документ: «Мы должны исполнять волю дяди. И спасибо вам. Вы очень добры».

Мисс Карсуолл придвинулась ко мне и понизила голос:

– Насколько я понимаю, мистер Франт не верит, что дядюшка был в состоянии принимать подобные решения, и считает, что на самом деле мистер Уэйвенху представления не имел, что именно он подписывает.

Я кивнул, не показав тех чувств, что бушевали у меня в душе. Возможно ли, что миссис Франт обманули, а я явился невольным участником обмана с целью лишить ее наследства? Этим ли объясняется ее холодность по отношению ко мне наутро после смерти мистера Уэйвенху?

– Все бы ничего, – воскликнула мисс Карсуолл, – если бы дядины дела не были в таком плачевном состоянии! Отец считает, что после погашения всех долгов останется едва на оплату счетов. А касательно банка… сейчас вкладчики спешно изымают свои деньги, и отец говорит, что определенно руководству придется объявить о приостановлении платежей и даже, возможно, о своем банкротстве. Боюсь, для Софи это будет ударом.

– И для мистера Франта.

– Если у банка возникли неприятности, – раздраженно возразила мисс Карсуолл, – то в этом отчасти виноват и сам мистер Франт. Поскольку мой отец изъял свой капитал и вышел из партнерства, то бо́льшая часть ответственности за ведение дел легла на мистера Франта.

Экипаж выехал за пределы поселка и теперь медленно тащился по узкой тропке.

Мисс Карсуолл посмотрела на меня:

– Мне нужно в школу. – Ее голос смягчился, стал почти умоляющим. – Не знаю, как сказать вам…

– Сказать что?

– Это просто абсурд. – Она говорила очень быстро. – Во всяком случае, может оказаться, что это и не так. Но говорят, что мистер Франт очень зол на вас.

– С чего бы?

– Якобы он считает, что вам не стоило заверять дядину подпись.

– Якобы? Кто же так говорит?

– Тише, мистер Шилд. Я слышала его разговор с моим отцом и адвокатом на следующее утро после дядиной смерти. Иными словами, я была в соседней комнате, а они не потрудились понизить голос.

– Но почему мистер Франт недоволен тем, что я заверил подпись? Если бы не я, то кто-нибудь другой. Или он зол и на врача тоже?

Мисс Карсуолл не ответила. Она закрыла лицо руками.

– Кроме того, ваш отец так настаивал, что я вряд ли мог отказать ему, – сказал я, вспомнив холодное бледное лицо миссис Франт в комнате для завтраков на Альбемарль-стрит. – Разве были какие-то причины отказаться?

– Знаю, – пробормотала она, украдкой поглядывая на меня сквозь пальцы, защищенные перчаткой. – Знаю. Но ведь мужчины не всегда слушают голос разума.

22

Во вторник, 23 ноября, банк Уэйвенху навсегда закрыл свои двери. В тот же день двое вкладчиков предпочли свести счеты с жизнью, лишь бы не оказаться на грани разорения.

Когда банк лопнул, последствия банкротства расползлись, словно заразный недуг: отцы томились в Маршалси[16] или пускали себе пулю в лоб, матери брали на дом шитье или шли торговать собой, детей забирали из школ, и они становились попрошайками, слуги теряли работу, счета оставались без оплаты, и эта чума распространялась даже за пределы Лондона, действуя на людей, никогда не слышавших ни о банке Уэйвенху, ни о площади Рассела.

– Франт сильно обжегся во время краха табачного рынка, – сказал мне Дэнси, когда мы курили вечером в саду. – Сведения из достоверного источника. Ему пришлось даже обратиться к евреям, чтобы остаться на плаву. Да и слуги попросили расчета. Это всегда верный знак – крысы бегут с тонущего корабля.