Камертон

Пролог. Воду пустили

СПИСОК ЭВАКУИРОВАННОГО НАСЕЛЕНИЯ

объект: Вешня, район затопления

сентябрь 1979 года

Всего к вывозу: 213 человек.

Фактически вывезено: 212 человек.

Строка 147 вымарана. Основание: дублирование записи.

Подпись ответственного: неразборчиво.

Воду пустили утром, хотя в бумагах стоял вечер.

Потом многие спорили, было ли это утром. Те, кто подписывал, говорили: после семнадцати ноль-ноль, по распоряжению, с соблюдением. Те, кто смотрел с холма, говорили: едва рассвело, туман ещё лежал в огородах, и коровы, не понявшие пустых дворов, тянулись мордами к закрытым калиткам. Те, кого потом не стало, ничего не говорили. Их слова лежали ниже уровня воды, и там бумага не намокала, если была нужна.

Лихонина сидела на табурете у дороги и держала на коленях узелок. В узелке были платок, алюминиевая ложка, две фотографии в целлофане, пузырёк с валокордином и половина ржаной краюхи. Краюха пахла домом, хотя дома уже не было: печь погасили, заслонку вытащили, икону сняли, зеркало повернули к стене. Лихонина всё равно не уходила. Сказала, что подождёт, пока вода сама попросит дорогу.

- Вода не просит, бабушка, - сказал ей парень в кирзовых сапогах. Он был из тех, кого прислали на помощь райисполкому: молодой, красный от ветра, с новым ремнём и лицом человека, которому ещё не объяснили, что распоряжение может оказаться тяжелее мешка. - Вода идёт, куда ей открыли.

- Вот и я о том, - сказала Лихонина.

Парень не понял и пошёл дальше, к грузовику, где на брезенте лежали табуретки, матрасы, клетка с кроликами и детская кроватка без одной боковины. Вещи увозили быстрее людей. Вещи не спрашивали, куда их переселяют. На каждой машине мелом писали номер двора, потом мел мок, смазывался, и табуретка из одного дома ехала вместе с сундуком из другого. В списках потом сходилось почти всё. Если не смотреть внимательно.

Колокольня торчала над селом сухая и строгая, как палец, приложенный к губам. Церковь давно числилась складом, потом бесхозным объектом, потом аварийной постройкой без назначения. Купол сняли ещё до войны, крест оставили, потому что снять было некому и незачем. Колокола висели внутри, восемь штук, если не считать. Старики так и говорили: восемь, если не считать. Дети смеялись, пересчитывали, сбивались и начинали сначала, пока кто-нибудь не шлёпал их по затылку.

- Не считай, - говорили им. - Счёт пойдёт.

Приезжие думали, что это такая местная дурь. В Вешне много было дурного, если слушать приезжих. Яблони стояли кислые, но на Покров иногда пахло антоновкой так густо, будто кто-то раскатал по селу жёлтые яблоки и давил их каблуками. У берега не здоровались через порог лодки. Полное имя у воды не называли. В окно на затопленные луга одним глазом смотрели, особенно по ночам. Если из воды всплывала сухая доска, её не брали на растопку, а клали обратно и прижимали камнем. Приезжие хмыкали. Потом сами начинали хмыкать тише.

За вторым корпусом института дымила железная бочка. Второй корпус на плане значился складом оборудования, но окна у него были узкие, армированные, и двери закрывались так, будто не людей берегли от холода, а холод от людей. К бочке подходили двое в плащах и один в белом халате под телогрейкой. Халат был не по погоде, телогрейка была не по размеру. Из папок вынимали журналы, рвали на четыре части и бросали в огонь. Бумага горела плохо. Сначала серела, потом выгибалась, будто не хотела принимать форму пепла.

Один журнал не сгорел. Не потому, что его спасли. Просто в какой-то момент его уже не оказалось в стопке. Тот, кто должен был заметить пропажу, посмотрел на свои руки, увидел сажу на пальцах и решил, что журнал он уже бросил.

Над корпусами висел низкий звук. Не звон. Ещё не звон. Так гудит пустой стакан, если провести мокрым пальцем по краю. Звук не шёл из колокольни. Он держался в земле, в мокром кирпиче, в проводах, в костях у тех, кто стоял слишком близко.

Завадский приехал ближе к полудню. Чёрная «Волга» остановилась у ворот, водитель вышел первым, обошёл машину и открыл заднюю дверь. Завадский был в шляпе, хотя дождь только собирался. Невысокий, сухой, с лицом человека, который привык не повышать голос, потому что в его голосе уже была должность. Он посмотрел на бочку, на корпус, на колокольню и на воду за дамбой, которую ещё удерживали щиты.

- Население вывезено? - спросил он.

Председатель сельсовета, толстый, с синими губами от холода, кивнул слишком быстро.

- По спискам - да.

Завадский посмотрел на него, и председатель поправился:

- Фактически тоже. Остались только Лихонина и ещё... она не хочет.

- Кто ещё?

Председатель достал из внутреннего кармана сложенный лист. Бумага уже размокла по сгибам, хотя дождя не было. Он провёл пальцем по колонке фамилий, дошёл до одной строки, нахмурился.

- Странно. Тут было...

- Не было, - сказал человек в белом халате под телогрейкой.

Он стоял у бочки, держал в руке обгорелую обложку и смотрел на председателя так спокойно, что тот сразу захотел согласиться.

- Да, - сказал председатель. - Наверное, дублирование.

Завадский взял лист. На строке стояла серая мазня, будто фамилию вытерли мокрым пальцем. Возраст в соседней графе тоже поплыл, но одна цифра уцелела: девять. Или шесть. Если повернуть лист к свету, цифра становилась похожа на замкнутую петлю.

- Оформить как дублирование записи, - сказал Завадский. - И не возвращаться к этому.

Лихонина с дороги крикнула:

- Назовёшь не того - тот и придёт!

Никто ей не ответил. Так было безопаснее.

В два часа открыли первый щит. Вода пошла не бурно, не с кинематографическим ревом, а деловито, ровно, без злобы. Она не бросалась на село. Она входила, как комиссия. Сначала заняла низину за банями, потом подвалы, потом огороды. Подняла с грядки серую ботву, качнула пустой собачий домик, облизала ступени клуба. В одном окне ещё висела белая занавеска. Она шевельнулась изнутри, хотя сквозняка уже не могло быть.

Люди на холме молчали. Даже дети молчали. Только у одной женщины сорвался звук, когда вода дошла до её крыльца. Она не заплакала. Просто сказала:

- Там ведро осталось.

И всем стало понятно, что она не про ведро.

К вечеру затопило улицу до магазина. Над водой торчали столбы с фарфоровыми изоляторами, конёк одной крыши, яблоневые верхушки и колокольня. Колокола молчали. Так было записано потом: колокола молчали. В акте об окончании работ стояла сухая формулировка: самопроизвольного звона не зафиксировано.

Лихонина к тому времени уже сидела в грузовике. Её всё-таки уговорили. Или она сама встала, когда вода дошла до дороги. Узелок лежал у неё под ногами. На мокрых досках у обочины осталась красная детская варежка. Новая, с белой ниткой у запястья. Никто не знал, чья. Женщина из райисполкома хотела поднять, но Лихонина стукнула палкой по борту.

- Не трогай.

- Да мокрая же.

- Вот потому и не трогай.

Варежка лежала сухая.

Когда машина тронулась, кто-то из рабочих крикнул другому:

- Леонид Соломонович, журнал-то этот куда?

Человек у бочки обернулся. Он не был Леонидом Соломоновичем. Леонид Соломонович стоял в тот момент у второго корпуса, держал под курткой спасённый том и слышал, как внутри бумаги бьётся не сердце, а почерк.

Но на чужое имя обернулись оба.

С колокольни ударил колокол.

Один раз.

Потом ещё.

Потом так тихо, что каждый на холме успел подумать: это не звон, это вода зашла в пустоту.

Никто не считал. Поэтому в документах осталось восемь.

Глава

Часть

I

. Акт осмотра

Глава 1. Акт осмотра

АКТ ПРЕДВАРИТЕЛЬНОГО ОСМОТРА

страховое общество «Гарант-Полис»

дело N 44-19/ДР

Основание выезда: заявление о наступлении страхового случая.

Страхователь: Драгомыслов Леонид Соломонович, 63 года.

Предполагаемое обстоятельство: исчезновение в районе бывшего населённого пункта Вешня.

Цель выезда: подтверждение факта гибели либо установление оснований для отказа.

Объект осмотра: береговая линия бывшего населённого пункта Вешня.

Вейхель перечитал последнюю строку уже в машине, перед знаком. Ему не понравилось слово «бывшего». В актах такие слова липли к бумаге хуже грязи: бывшая жена, бывший работник, бывшее домовладение, бывший населённый пункт. Всё бывшее требовало уточнений, а уточнения почти всегда стоили времени и денег. Он зачеркнул «бывшего», поставил сверху «затопленного», посмотрел на исправление и понял, что стало не лучше.

Знак стоял у края дороги криво, будто его вкопали ночью и торопились. Белое поле, красная кайма, чёрные буквы: ДАЛЕЕ ПROЕЗДА НЕТ. В слове «ПРОЕЗДА» вместо русской «Р» была латинская, острая, чужая, как заноза в официальной фразе. Вейхель вынул телефон, сфотографировал знак, подождал, пока навигатор перестроит маршрут. Навигатор подумал, показал синюю линию прямо через воду и уверенно сообщил, что до цели осталось триста метров.

- Конечно, - сказал Вейхель.

Голос в салоне прозвучал глухо. Машина остыла быстро. Конец октября здесь был не календарём, а веществом: туман стоял между деревьями плотными кусками, на лобовом стекле собиралась мелкая серая пыль воды, и даже пластик на панели казался влажным на ощупь. Вейхель выключил двигатель, взял папку, планшет, старый бумажный бланк на всякий случай и вышел.

Он не любил командировки, где дорога заканчивалась раньше дела. В городе всё было проще: домофон, подъезд, соседка с подробностями, участковый, морг, справка, отказ или выплата. Даже ложь в городе была обученная. Она знала, как выглядеть на бумаге. Здесь ложь, если она была, не умела держать форму. Вода делала любой факт размазанным.

С берега пахло ряской, холодным железом и старым деревом. Внизу чернела гладкая вода. Не озеро, не река, а залитая низина без желания притворяться природой. Из неё торчала колокольня: узкая, кирпичная, с выбитыми тёмными окнами звона. На кресте сидели голуби. Слишком неподвижные для ветра.

Вейхель открыл папку и проверил первое фото. Драгомыслов Леонид Соломонович. На снимке к страховому договору - старик с длинным лицом, редкими седыми волосами, упрямым подбородком. Смотрел не в объектив, а чуть левее, будто слушал кого-то за плечом фотографа. Вейхель машинально наклонил голову так же и тут же выпрямился.

Плохая привычка. С детства. Или не с детства. Детства до девяти лет у него почти не было. Он называл этот провал серой дугой: не дыра, не стена, не травма, а гладкая дуга, по которой взгляд соскальзывал в сторону. Ему хватало и того, что было после. Интернатный запах варёной крупы. Воспитательница с тяжёлыми пальцами. Первый паспорт. Работа. Дела. Мёртвые, которых надо было превратить в обстоятельства. Живые, которых надо было не жалеть раньше времени.

Внизу хлопнула лодка.

У старого причала сидел мужик в ватнике и чистил ножом щепку. Причал был не причалом, а тремя почерневшими досками на сваях, уходящих в воду. Лодка рядом с ним была привязана двумя верёвками, хотя течения здесь почти не чувствовалось.

Вейхель спустился осторожно. Глина под ногами пружинила, отпускала подошву с влажным звуком.

- Добрый день.

Мужик поднял глаза не сразу. Лицо у него было сухое, заросшее серой щетиной, глаза светлые, почти бесцветные. Нож продолжал снимать со щепки тонкие ленты.

- Для кого как.

- Мне нужна лодка.

- Всем нужна.

- Я по делу Драгомыслова. Страховая проверка.

Мужик перестал строгать. Посмотрел на папку, потом на Вейхеля, потом на колокольню.

- По Леониду, значит.

- Вы его знали?

- Тут кого ни назови - знали.

Вейхель достал удостоверение. Движение было отработано до скуки: открыть, показать, дать человеку прочесть, убрать до того, как начнёт задавать лишнее. Мужик смотрел не на фотографию и не на печать, а на фамилию.

- Вейхель, - прочитал он. - Смешная фамилия.

- Немецкая, возможно.

- Возможно - это когда в акте места не хватило.

Вейхель убрал удостоверение.

- Мне нужно осмотреть место исчезновения.

- Осматривай.

- С воды.

- Лодку не дам.

- Почему?

Мужик снова взялся за щепку. Лента древесины свернулась у него под ножом светлой мокрой завитушкой.

- Потому что вернёшь не ту.

Вейхель терпеть не мог местные формулы. В них всегда пряталась лень: не знаю, не видел, не хочу связываться, потом скажу, что предупреждал.

- Я не просил вас везти меня. Я арендую лодку, составлю расписку, верну через час.

- Вернёшь лодку. Себя как?

Вейхель посмотрел на воду. Она была почти неподвижной. У берега плавали жёлтые листья, но ни одной яблони рядом он не видел.

- Вы понимаете, что препятствуете осмотру?

- Понимаю.

- Фамилию назовите.

Мужик усмехнулся.

- Полную?

- Как хотите.

- У воды как хочу не называют.

Вейхель закрыл папку. Он давно научился не спорить с людьми, которые получают удовольствие от собственной загадочности. Их надо было обойти через других. В акте они превращались в «лицо, отказавшееся содействовать», и сразу становились меньше.

- Где живёт Сташевская Алевтина?

- Аля-то? Вон туда, по дороге, потом мимо яблонь.

- Тут есть яблони?

Мужик посмотрел на него как на человека, который спросил, есть ли в воде низ.

- Сегодня есть.

Вейхель поднялся обратно к дороге. На середине склона оглянулся: мужик сидел на том же месте, но щепка у него в руках была уже не светлая, а чёрная, будто вымоченная в иле. Или Вейхель просто посмотрел под другим углом.

Дорога к избе Сташевской шла вдоль воды, потом уходила в редкий кустарник. Деревьев действительно было несколько, старых, низких, с перекрученными ветвями. Листья почти облетели. На земле под ними лежали яблоки - жёлтые, крупные, с тёплым запахом антоновки. Запах был слишком ясным для этого холода. Он ударил Вейхелю в лицо, и на секунду перед глазами встало не яблоко, а женская рука с короткими ногтями. Рука чистила кожуру одной длинной лентой. Лента падала на стол, закручивалась спиралью. Кто-то говорил: не смотри на воду двумя глазами.

Вейхель остановился.

Воспоминание исчезло сразу, без сопротивления, как исчезает слово, если его слишком быстро повторить. Остался только запах. Он присел, поднял одно яблоко. Кожица была сухая, тёплая, будто его только что принесли из комнаты.

Он положил яблоко обратно.

Изба Сташевской стояла на пригорке. Низкая, тёмная, с крыльцом на два шага и жестяной крышей, которую давно не красили. Окна были чистые. Слишком чистые для дома у воды. На подоконнике внутри белела кружка.

Аля открыла до стука. Вейхель только поднял руку, и дверь уже пошла внутрь, выпустив тепло, запах чая и чего-то печёного. Женщина стояла в проёме, маленькая, прямая, с седыми волосами, собранными на затылке. Лицо у неё было не старое, а вымытое временем до костяной ясности. Такие лица он видел у людей, которые долго жили рядом с больницей или водой: без лишних выражений, но каждое движение глаз заметно.

Она посмотрела на него, и тепло из двери будто стало плотнее.

- Поздно ты, - сказала она.

Вейхель опустил руку.

- Сташевская Алевтина?

Она моргнула. Очень медленно. Как человек, который услышал не вопрос, а ошибку.

- Для тебя Аля.

- Я Вейхель. Страховое общество «Гарант-Полис». По делу Драгомыслова Леонида Соломоновича.

Он привычно достал удостоверение. Она не посмотрела.

- Зайдёшь?

- Мне нужно задать несколько вопросов.

- Вопросы на пороге портятся.

Вейхель хотел ответить, что вопросы портятся от уклонения, но сдержался. В доме было тепло, а пальцы уже начали деревянеть. Он вошёл.

Комната оказалась низкой и чистой. Стол у окна, печь, шкаф со стеклянными дверцами, кровать за занавеской, радиоприёмник с тканевой решёткой. На стене висела фотография колокольни до затопления. Или после - трудно было понять, потому что нижняя часть снимка была белёсой, как засвеченная плёнка. На столе стояли две чашки. Одна полная почти до края. Другая налита ниже, на палец.

- Садись, - сказала Аля.

- Я ненадолго.

- Все так говорят, когда ещё не знают.

Вейхель сел не сразу. Стул у ближнего края стола показался слишком выдвинутым, будто на нём уже сидели и только что встали. Он выбрал другой, у стены. Аля заметила, но ничего не сказала.

- Чай?

- Спасибо, не нужно.

Она поставила перед ним чашку с недолитым чаем.

- До краёв тут не наливают.

- Почему?

- Чтобы было куда дрожать.

Вейхель открыл папку. На первой странице лежало заявление выгодоприобретателя. Драгомыслов, по документам, не имел близких родственников, но страховой договор был оформлен в пользу Сташевской Алевтины Павловны. В строке «основание» стояло: иное. Он ненавидел такие строки. «Иное» означало всё, что потом придётся объяснять руками.

- Вы состояли в родстве с Драгомысловым?

Аля посмотрела в окно. Вода за стеклом была не видна, но её присутствие чувствовалось по свету. Он был низкий, отражённый снизу.

- Состояли, - сказала она.

- В каком?

- В том, которое не всегда пишут.

Вейхель поставил дату в верхнем углу черновика.

- Мне нужны точные сведения.

- Тогда тебе не сюда.

- Алевтина Павловна.

Она чуть улыбнулась.

- Вот так ты меня никогда не называл.

Ручка остановилась.

- Мы знакомы?

- Ты - нет.

- А вы меня знаете?

- Сегодня - да.

Вейхель медленно положил ручку на папку. С такими свидетелями лучше было не торопиться. Они часто говорили странно не потому, что скрывали, а потому, что слишком долго жили одни и забывали проверять смысл вслух.

- Когда вы последний раз видели Драгомыслова?

- Смотря какого.

- Леонида Соломоновича Драгомыслова, шестьдесят три года, страхователя по договору N 44-19/ДР.

- Такого - никогда.

- Но договор оформлен в вашу пользу.

- Значит, он хотел, чтобы ты приехал.

Вейхель сделал пометку: свидетель уклоняется от прямого ответа. Почерк вышел резче обычного. Он посмотрел на строку и нахмурился. Слова были написаны не его рукой. Буквы стояли узко, под инженерным наклоном, с длинными верхними петлями. Вейхель не писал так никогда. У него был мелкий офисный почерк, испорченный годами актов.

Он моргнул. Строка стала обычной.

Свидетель уклоняется от прямого ответа.

- Вам нехорошо? - спросила Аля.

- Нет.

- Вода сегодня слушает. От неё у приезжих шумит.

- Я не приезжий в этом смысле.

- А в каком?

Он не ответил. Чай пах яблоками. Не заваркой, не сушёной кожурой, а свежей антоновкой. На блюдце рядом с чашкой лежал ломтик яблока, белый, не потемневший. Вейхель не помнил, чтобы она его клала.

- Драгомыслов пропал три дня назад, - сказал он. - По заявлению, он ушёл к воде около семи вечера и не вернулся. Тело не обнаружено. Полиция отказала в возбуждении дела, поскольку признаков насильственной смерти не выявлено. Вы подали заявление о страховом случае на следующий день. Почему так быстро?

- Потому что он не вернулся.

- Это не подтверждает гибель.

- А что подтверждает?

- Тело. Свидетельство. Обстоятельства, исключающие возможность возвращения.

Аля долго смотрела на него. Потом тихо спросила:

- А если человек вернулся не тем?

В печи что-то щёлкнуло. Вейхель записал вопрос в кавычках, хотя не собирался. Иногда точная странность свидетеля потом помогала юристам. Иногда мешала. Чаще мешала.

- Где его вещи?

- В комнате.

- Можно осмотреть?

Аля встала. Двигалась она медленно, но без старческой осторожности. В каждом жесте была привычка к дому, где ничего нельзя задеть случайно. Она провела его за занавеску.

Комната была маленькая. Кровать застелена серым одеялом. На стуле пиджак. На подоконнике часы без стрелок. На тумбочке блокнот в клеёнчатой обложке, очки, пузырёк с сердечными каплями. На стене - ещё одна фотография. Молодые люди в белых халатах и свитерах стоят у бетонного входа. Восемь человек. Или девять, если считать тень между двумя плечами.

Вейхель взял блокнот.

- Это его?

- Теперь твой.

- Я спрашиваю для акта.

- И я отвечаю для него же.

На первой странице было написано: Завадский, если читаешь, значит, лист снова пошёл.

Почерк был тот самый - узкий, инженерный. Вейхель провёл пальцем по строке. Бумага была сухая, но на подушечке пальца осталась тёмная влажная пыль, как от ила.

- Кто такой Завадский?

Аля посмотрела на фотографию.

- Человек, который умел считать дешевле совести.

- Он жив?

- Смотря где.

Вейхель закрыл блокнот. Он уже жалел, что не заставил мужика дать лодку. Осмотреть место, сделать фотографии, получить подписи, вернуться в районный центр, переночевать в нормальной гостинице, завтра с утра подать предварительный отчёт. Дело пахло отказом: нет тела, нет подтверждённой смерти, свидетель неустойчив, обстоятельства спорные. Всё просто. Чем проще дело на бумаге, тем меньше в нём должно быть чужих фотографий и яблок, которых здесь не бывает.

Телефон завибрировал в кармане. На экране высветилось: Куратор. Связь была одна полоска, но звонок прошёл сразу.

- Вейхель, вы на месте? - голос куратора был сухой, офисный, с лёгким раздражением, будто Вейхель звонил не из затопленного села, а задерживал согласование служебной записки.

- Да. Осмотр начат.

- Там без тела. По таким делам не расширяем. Берёте объяснения, фото местности, предварительный отказ. Командировка на один день.

- Есть странности по выгодоприобретателю.

- У всех есть странности, когда деньги рядом. Не пишите лишнего.

- Мне нужно поднять архив по Драгомыслову.

Пауза была короткая.

- По кому?

- Драгомыслову Леониду Соломоновичу.

- Вейхель, у вас дело по Гордееву.

Он посмотрел на папку. На верхнем листе по-прежнему стояло: Драгомыслов Л. С.

- Повторите.

- Не играйте в плохую связь. Страхователь Гордеев. Григорий... сейчас... - куратор зашуршал бумагами или клавиатурой. - Странно. Система подвисла. Перезвоню.

Связь оборвалась.

Вейхель медленно убрал телефон. Аля стояла рядом и смотрела так, будто услышала весь разговор, хотя динамик был тихий.

- Он всегда торопит, - сказала она.

- Кто?

- Тот, кто хочет закрыть до воды.

Вейхель вернулся к столу, открыл папку. Верхний лист был на месте. Договор, заявление, копия паспорта. Драгомыслов. Леонид Соломонович. 63 года.

Он перелистнул к черновику акта.

В строке «исполнитель осмотра» стояло: Гордеев.

Чернила ещё блестели.

Вейхель не сразу понял, что это его ручка лежит рядом без колпачка.

- Это вы написали? - спросил он.

Аля подошла к печи и поправила заслонку.

- Я твоим почерком не умею.

Он взял ручку, зачеркнул фамилию, надписал сверху: Вейхель. Буквы получились слишком крупные, почти злые. На секунду в комнате стало очень тихо. Даже печь перестала потрескивать.

Из-за воды ударил колокол.

Один раз.

Вейхель поднял голову.

- Сколько их там? - спросил он.

Аля резко обернулась.

- Не надо.

Он усмехнулся. Слишком усталый, слишком раздражённый, слишком взрослый для деревенских запретов.

- Я не суеверен.

- Это не суеверие, Леонид.

Имя легло между ними мягко, как тёплая ткань на лицо.

Вейхель хотел сказать: меня зовут иначе. Открыл рот. Не сказал. Потому что за левым плечом кто-то очень тихо выдохнул, будто давно ждал, когда его наконец назовут.

Над водой снова ударил колокол.

Он не считал.

Но внутри уже выводилась цифра.

Глава 2. Сторож воды

ЖУРНАЛ НАБЛЮДЕНИЙ

п/я 614, тема «Камертон»

июль 1979 года

Наблюдательная группа сформирована в составе 8 человек.

Дополнительных участников не предусмотрено.

Примечание на полях: на фотоснимке присутствует лишний силуэт. Ошибка проявки.

Драгомыслов впервые услышал корпус ещё за три километра до проходной.

Машина шла по разбитой дороге, подпрыгивала на глинистых выбоинах, водитель ругался вполголоса и всё время переключал передачу не вовремя. Слева тянулись поля, справа темнела лесная полоса, впереди на низком холме стояла колокольня с пустыми глазницами. НИИ на карте был обозначен как ремонтная база, в командировочном предписании - п/я 614, в разговорах - «Камертон». Драгомыслов ещё не знал, какое из этих названий настоящее, и потому слушал все сразу.

Корпус звучал не ушами. Он давал слабую дрожь в челюсть, в левый висок, под корень языка. Драгомыслов повернул голову, поймал угол, при котором дрожь становилась чище, и водитель сразу покосился.