Судорога

Глава 1. Женщина в конце коридора

Женщина стояла слишком близко, чтобы оказаться в конце коридора после одного моргания.

Захар понял это не сразу. Сначала он подумал о другом: что в подъезде снова сдох свет на площадке, что диктофон на телефоне пишет с помехами, что кофе, выпитый на бегу в машине, был слишком кислый и пустой, как будто бариста выжал в стакан не зерно, а усталость всех утренних людей в очереди. Потом он подумал, что женщина просто отошла, пока он смотрел в блокнот. Но блокнот был открыт на том же месте, ручка ещё касалась бумаги, а фраза, которую она говорила, продолжала звучать перед ним, у самой груди.

- Я не прошу верить, - сказала женщина. - Я прошу не вычёркивать.

Голос был рядом. Тело - в конце коридора.

Захар поднял глаза. Длинная лестничная клетка проваливалась в полумрак, по стенам тянулись коричневые полосы старой краски, над почтовыми ящиками висела выцветшая бумажка с объявлением о собрании собственников. Женщина стояла у двери на чёрную лестницу, метров в пятнадцати от него, и держала руки у живота, будто ей было холодно. В сером пальто, в вязаной шапке с катышками, с лицом человека, который давно перестал ждать помощи, но всё ещё не научился молчать.

Ещё секунду назад она стояла у него перед носом. Он видел родинку на шее, красные прожилки в белках, маленькую зацепку на молнии пальто. Она говорила тихо, но настойчиво, и Захар наклонял телефон ближе, потому что подъезд дышал лифтом, трубами, чужими дверями и постоянным слабым гулом города за стенами. Он моргнул. Больше ничего не произошло. Просто моргнул, как моргают люди, когда глаз щиплет от подъездной пыли.

Теперь она была там.

- Извините, - сказал он.

Она не ответила.

Телефон в его руке продолжал писать. На экране шевелилась тонкая полоска звука. Захар посмотрел на неё, потом снова на женщину. Полоска дрожала, как нитка на сквозняке.

- Вы сейчас отошли? - спросил он.

Женщина в конце коридора чуть повернула голову. Свет с лестницы лег ей на щеку. Пальто казалось не серым, а пепельным.

- Куда?

Захар хотел сказать: сюда, туда, от меня, в конец коридора, но каждое слово выглядело глупо ещё до того, как попадало в рот. Он был не мальчиком, не блогером с дрожащей камерой и не человеком, который радуется странностям, потому что из них можно сделать эффектный ролик. Ему было сорок два, он слишком долго работал с чужими голосами, жалобами, фотографиями трещин, отказами от ведомств и людьми, которые помнили своё несчастье точнее, чем его принимали к рассмотрению. Он знал, что память любит дорисовывать. Знал, что подъезды и усталость умеют двигать время на полшага.

И всё равно.

- Ничего, - сказал он. - Продолжайте.

Женщина смотрела на него с той мягкой жалостью, с какой смотрят на человека, которому ещё только предстоит понять очевидное. Потом медленно пошла обратно. В её шагах не было спешки. Каблук цеплял выбоину в линолеуме, пальто шуршало у колен. Когда она дошла до него, голос наконец совпал с телом.

- Вы сами увидите, - сказала она.

- Что именно?

Она усмехнулась. Улыбка получилась почти виноватой.

- Что нас здесь уже нет.

Захар не стал записывать эту фразу в блокнот. Такие фразы портили материал. Они превращали нормальную городскую историю в мутную, неудобную, где редактор потом морщился, юрист просил убрать, а читатель в комментариях писал: «Шиза какая-то». Захар давно умел отделять то, что можно напечатать, от того, что оставалось у человека в глазах. Это было частью профессии, потом - частью усталости, потом - частью его самого.

Он приехал сюда из-за дома.

Дом был в обычном районе, где на первых этажах аптечные вывески, пункты выдачи, пекарня с одинаковыми круассанами и круглосуточный магазин, пахнущий пластиком, пивом и влажными коробками. Двор был заставлен машинами так плотно, что каршеринг пришлось бросить за два квартала, а приложение ещё десять минут показывало ему красную зону и угрожало штрафом за парковку там, где парковка была разрешена знаком, но запрещена каким-то внутренним знанием программы. Захар стоял у машины, пил эспрессо из бумажного стакана, ругался на приложение, слушал голосовое от редактора и думал, что современный город окончательно научился быть не враждебным, а мелко-обидчивым.

«Захар, смотри, если опять будет бабка с воспоминаниями, нам нужна фактура. Фото, документы, конкретные даты. Не надо поэтики подъезда, пожалуйста. И без этого твоего “дом помнит”. Нам юристы уже писали».

Дом числился в документах как построенный в две тысячи одиннадцатом. По словам жильцов, в две тысячи восьмом в нём был взрыв газа. На пятом этаже выбило окна, погибла девочка, несколько семей вывозили ночью, подъезд долго пах гарью. Потом, если верить официальным бумагам, ничего подобного не случалось, потому что дом ещё не был введён в эксплуатацию. Старые новости не находились. В архивах МЧС - пусто. В местных форумах - обрывки, но без ссылок, с удалёнными фотографиями. В домовом чате молодые жильцы злорадно писали, что пенсионеры пересмотрели сериалов, а один мужчина уверял, что сам помнит копоть, хотя ему тогда было двенадцать, и мать запрещала ему трогать стены.

Женщина в сером пальто звали Лидией Павловной. Она жила на третьем этаже, в квартире с двойной дверью и ковриком «Welcome», который выглядел так, будто его положили не для гостей, а чтобы доказать самому себе: здесь нормальная жизнь. В квартиру она Захара не пустила. Сказала, что муж спит, давление, не надо его тревожить. Они стояли в коридоре возле мусоропровода. Лидия Павловна держала в руке старую папку, но показывать её не спешила.

- Вы поймите, - сказала она, когда Захар снова включил диктофон. - Я не сумасшедшая. Я не люблю эти ваши страшные истории. У меня телевизор обычный, я новости смотрю. У меня внучка в Казани, я ей стикеры отправляю, не такая уж я древняя. Но я помню.

- Что именно?

- Как девочку выносили.

- Имя?

- Аня. Или Нина. Нет... - Лидия Павловна зажмурилась, будто имя было пылинкой под веком. - Мы её Леночкой звали. У неё куртка была жёлтая. Не яркая, а такая, лимонная, с грязными рукавами. Мать у неё в аптеке работала. Или в парикмахерской. Господи, ну разве я теперь докажу? Я помню, как её отец кричал. Не лицо помню, а рот. Вот рот помню.

Захар отметил на коричневом листе: «Леночка? отец кричал - рот, не лицо». Бумага была шершавой, тёплой под пальцами. Он покупал её в маленьком магазине канцтоваров у метро, хотя мог писать в телефоне, в ноутбуке, в любом облаке. Ему нравилось, как чернила чуть задерживаются на волокнах. Рука замедлялась. Мысль получала трение. На белой офисной бумаге слова скользили слишком легко и быстро становились чужими.

- Есть фотографии? - спросил он.

Лидия Павловна покачала головой.

- Были. В телефоне старом. Потом сын всё переносил, что-то не перенеслось. В чате старом было, но чат удалили. Нам потом говорили, что мы перепутали с другим домом. Только у нас тут, вот здесь, - она повернулась и показала на стену возле щитка, - копоть была. Видите?

Стена была обычная. Желтоватая краска, следы от объявления, чёрные точки грязи у выключателя.

- Сейчас не вижу.

- А вы не сейчас смотрите, - сказала она.

Он хотел уточнить, что это значит. В этот момент сверху хлопнула дверь, по лестнице прошёл кто-то тяжёлый, пахнуло дешёвым табаком и мокрым пуховиком. Лидия Павловна отступила ближе к стене. Захар моргнул.

И она оказалась в конце коридора.

Теперь он снова смотрел на неё, уже вернувшуюся, и старался не дать лицу стать лицом испуганного человека. Он был взрослым, усталым, раздражённым. Страх казался лишней роскошью.

- Папку покажете? - спросил он.

Лидия Павловна вздрогнула, будто забыла о ней. Папка была картонная, с завязками, старая, но не настолько, чтобы ей не место было в современной квартире. Такие иногда достают из шкафов люди, которые хранят справки за двадцать лет, квитанции, свидетельства, гарантийные талоны на давно выброшенные чайники. Она развязала тесёмки не сразу. Пальцы у неё были сухие, суставы чуть опухшие.

- Я вам это не отдам.

- Не надо. Я сфотографирую.

- И потом оно пропадёт?

- Почему пропадёт?

- Потому что всё пропадает, когда его начинают уточнять.

Он не ответил. В папке лежали копии заявлений, ответы управляющей компании, распечатки из старого чата, фотография подъезда, где ничего особенного не было видно. На одном листе, пожелтевшем по краям, кто-то от руки написал: «пятый этаж, выбиты стекла, девочка». Даты не было. Подписи не было. Такой лист ничего не доказывал.

Захар сфотографировал всё. Потом отдельно - стену, щиток, общий вид коридора. Телефон фокусировался плохо. В кадре на секунду появилось тёмное пятно возле щитка, похожее на копоть, но когда он опустил телефон и посмотрел глазами, стена снова была ровной. Он поднял телефон. На экране пятна не было.

Лидия Павловна заметила.

- Вот, - сказала она тихо. - Вы видели.

- Камера глючит.

- Конечно.

Это «конечно» было не насмешкой, а согласием с порядком вещей. Всё всегда сначала глючило. Потом люди уставали спорить.

На выходе Захар задержался у почтовых ящиков. В одном из них, без дверцы, лежали рекламки службы доставки, квитанция и маленький картонный прямоугольник. Он взял его машинально, думая, что это визитка слесаря или объявление о поверке счётчиков.

Картон был плотный, рыжевато-коричневый, с тёмным краем. На нём чернилами, слишком аккуратно для шариковой ручки, было написано:

Грачевъ З. А.

Къ дѣлу не относится.

Захар долго смотрел на твёрдый знак в собственной фамилии. Потом перевернул карточку. Сзади ничего не было, только маленькое пятно, похожее на след пальца. Он сунул карточку между листами своей коричневой бумаги, вышел из подъезда и на улице сразу услышал город: машины, курьера на самокате, женщину у пункта выдачи, которая ругалась в телефон, детский крик у площадки, короткий смех двух подростков.

Каршеринг в приложении показывал, что машина стоит не там, где он её оставил, а на соседней улице. Захар пошёл по карте. Машина оказалась на месте. Приложение продолжало уверять, что она за углом.

Он сел, закрыл дверь, положил телефон на держатель. На экране диктофона запись интервью длилась двадцать две минуты. Захар нажал воспроизведение с середины, чтобы проверить звук.

Голос Лидии Павловны сказал:

- Я не прошу верить. Я прошу не вычёркивать.

Потом пауза.

Потом другой голос, хриплый и очень тихий, почти старческий, произнёс:

- К делу не относится.

Захар выключил запись. Посидел с руками на руле. За стеклом обычная женщина несла пакет из магазина, маршрутка подрезала такси, из окна соседнего дома кто-то вытряхивал тряпку. Никакой трещины в мире не было. Только город, день, мокрый асфальт и приложение, которое требовало начать поездку.

Он завёл машину.

Глава 2. Разметка речи

Анастасия умела слышать паузы.

Не красивые, театральные, которые оставляют перед важной фразой, а настоящие - бытовые, кривые, слишком короткие или слишком длинные. Паузы после вопроса, на который человек уже знает ответ, но ещё надеется его не произнести. Паузы перед ложью. Паузы, где человек подбирает не слово, а допустимую версию себя. В университете ей говорили, что это профессиональная чувствительность, потом на работе - что это профессиональная деформация, а в последние месяцы она сама всё чаще думала: возможно, просто усталость, которая научилась притворяться слухом.

Офис находился на девятом этаже бизнес-центра, построенного в тот период, когда все здания хотели быть прозрачными и одинаково престижными. Внизу был кофейный островок, аптека, пункт выдачи, стойка с охранником, который никогда не поднимал глаз от телефона, и турникеты, где пропуск срабатывал через раз, если приложить его слишком быстро. По утрам в лифте пахло духами, влажной шерстью, кофе из бумажных стаканов и чужим нежеланием говорить. Люди смотрели в экраны. Иногда улыбались роликам без звука. Иногда быстро печатали в рабочих чатах то, что через пять минут скажут вслух на созвоне, будто слова нужно сначала пропустить через машину, чтобы они получили право существовать.

Компания называлась «Семантика Плюс», хотя никто внутри не произносил название без усмешки. Они делали разметку речевых данных для разных подрядчиков: клиентские звонки, обращения граждан, медицинские аудио, судебные расшифровки, фрагменты голосовых помощников, жалобы на сервисы, тренировочные корпуса для распознавания речи. Формально работа была лингвистической. На деле она всё чаще напоминала уборку после людей: убрать шум, отметить мат, отделить бред от смысла, выделить эмоциональную окраску, пометить персональные данные, вырезать лишнее.

Анастасия сидела у окна, но вида из него почти не было. Стекло отражало монитор, лицо, офисную лампу и кусок города, который выглядел как фон для презентации: серые крыши, реклама фитнеса, пробка, тонкие полосы дождя. На ней был тёмно-синий костюм, белая рубашка без лишних деталей и маленькие серьги, которые она выбрала утром вместо длинных, потому что длинные казались заявлением. В шкафу дома висело платье цвета сухого вина, купленное месяц назад и ни разу не надетое. В прихожей на верхней полке лежала коробка со шляпкой. Анастасия знала, что это смешно. Взрослая женщина, лингвист, тридцать семь лет, ипотека, дедлайны, рабочий чат, тревожная мать, и вдруг шляпка. Не панама, не бейсболка, а настоящая, с маленькими полями, строгая и чуть старомодная. Она доставала её по вечерам, смотрела, иногда примеряла, потом быстро убирала, будто кто-то мог увидеть через стену.

В девять тридцать начальница прислала сообщение:

«Настя, корпус МЕД-17 надо добить сегодня. Метки: бредовая речь, нарушение узнавания, шум, повтор, удалить. Не интерпретируем, просто чистим».

Анастасия поставила рядом с клавиатурой чашку кофе из автомата. Кофе пах жжёной пластмассой и молоком. На внутреннем канале кто-то прислал мем: скелет за ноутбуком, подпись «Жду, когда заказчик объяснит, что значит “чуть более человечно”». Несколько человек поставили смеющиеся реакции. Анастасия тоже поставила, потому что так было проще, чем не ставить.

Она открыла корпус МЕД-17.

Первый файл был обычным. Женщина жаловалась на бессонницу, путалась в датах, врач терпеливо задавал вопросы, авторасшифровка ошиблась в фамилии и превратила «сердцебиение» в «сердце биение», что выглядело почти красиво. Анастасия пометила тревожную речь, медицинские данные, неразборчивые фрагменты. Второй файл - старик после инсульта, слова смазаны, но смысл проступал: дочь приходит, приносит суп, он боится, что она уйдёт. Третий - мужчина, вероятно, в психотическом состоянии. В описании стояло: «подозрение на бред ошибочного узнавания».

Она нажала воспроизведение.

Голос мужчины был ровным, даже вежливым. Такие голоса пугали сильнее крика. Крик хотя бы признавал себя поломкой.

- Она похожа на мою жену, - говорил мужчина. - Очень похожа. Волосы, руки, как чашку держит. Но это не она.

Голос врача, женский, усталый:

- Что заставляет вас так думать?

Пауза. Анастасия автоматически поставила метку: задержка ответа.

- Звук, - сказал мужчина.

- Какой звук?

- Человека. У всех есть звук. Не голос. Это ниже. Вы же понимаете.

Врач что-то записала. В микрофон попал скрип ручки. Анастасия прибавила громкость.

- Она звучит как запись моей жены, - сказал мужчина. - Хорошая запись. Почти без шума.

Авторасшифровка вывела на экран: «Она звучит как запись. Жены нет. Почти без шума».

Анастасия исправила строку. Потом остановилась. Прочитала ещё раз. Исправление почему-то показалось насилием, хотя она делала это каждый день. Мужчина сказал одно, программа услышала другое, она восстановила. Обычная работа. Никакой мистики. Только в ушах осталась пауза перед словом «звук».

Следующий фрагмент был помечен как подростковая речь из открытого голосового чата. Зачем он попал в медицинский корпус, было непонятно, но такие ошибки случались постоянно: заказчики выгружали пачки, папки перемешивались, кто-то называл датасеты как попало, потом подрядчик чистил.

Мальчик или молодой парень говорил быстро, с нервным смешком, на фоне щёлкала клавиатура, кто-то в чате смеялся.

- Да вы все боты, - сказал он. - Не в смысле тупые. В смысле уже записанные. Живой человек так не звучит.

Кто-то ответил ему матом. Он засмеялся, но смех сорвался.

- Вы не мёртвые, - сказал он тише. - Вас просто уже можно прокрутить.

Анастасия сняла наушники. Офис сразу стал громким: кофе-машина, колёсики кресла, тихий кашель программиста у стены, голос начальницы в переговорке, уведомления в телефонах. Всё было на месте. Современный рабочий день, середина недели, таблицы, задачи, люди. Она снова надела наушники и поставила метку «возможный игровой контекст / удалить из корпуса».

Третий похожий фрагмент нашёлся ближе к обеду.

Женщина говорила в службу поддержки страховой компании. Файл почему-то лежал в медицинских. Женщина была раздражена, но не кричала. Ей отказывали в выплате, потому что событие не подтверждалось документами.

- Я там была, - говорила она. - Я помню лестницу, синий пакет, мальчика в красной шапке. У меня куртка пахла дымом. Как это не было?

Оператор отвечал заученно:

- По нашим данным, указанное событие не зафиксировано.

- Я помню место, где меня не было, - сказала женщина.

Оператор сделал паузу. На фоне щёлкнула мышь.

- Ваше обращение принято к рассмотрению.

Анастасия отодвинулась от стола. У неё заболели пальцы, хотя она почти не печатала. Она выпила холодный кофе, поморщилась, открыла рабочий чат и написала начальнице:

«В МЕД-17 много посторонних фрагментов. Есть повторы по мотивам записи/памяти/ошибочного узнавания. Проверить источник?»

Ответ пришёл через минуту:

«Не усложняй. Люди в стрессе говорят шаблонно. Маркируй по ТЗ. Постороннее удалить».

Анастасия посмотрела на слово «удалить». Оно было обычным, техническим, спокойным. В нём не было злости. В этом и было неприятное.

На обед она спустилась в кафе на первом этаже. Взяла суп, который назывался домашним, хотя домашним в нём был только запах переваренной моркови. За соседним столом две девушки смотрели рилсы: одинаковые лица, быстрые склейки, губы под чужой звук. Одна засмеялась и сказала: «Я это уже видела». Вторая ответила: «Ты всё уже видела, мать». Они обе снова уткнулись в телефоны.

Анастасия поймала себя на том, что слушает их паузы. Слишком внимательно. Как врач слушает лёгкие через ткань.

После обеда корпус стал хуже.

Один файл был пустым, но спектрограмма показывала тонкую полосу звука. Она включила. В наушниках было дыхание. Не белый шум, не вентиляция, не запись комнаты. Именно дыхание: старое, сухое, с маленьким свистом в конце вдоха. Анастасия остановила воспроизведение, проверила метаданные. Имя файла было обычным: MED17_fragment_0441.wav. В расшифровке программа написала: «сестра милосердия».

Она моргнула. Строка изменилась: «медсестра».

Анастасия некоторое время сидела неподвижно. Потом открыла историю изменений. Никаких изменений не было. Она сама, видимо, прочитала неправильно. Усталость. Фокус зрения. Монитор, кофе, четыре часа чужих голосов. Она знала, как легко мозг достраивает слово по первым буквам. Лингвисту стыдно бояться собственной ошибки распознавания.

Она поставила метку «шум / удалить».

Через десять минут файл снова появился в списке непромаркированных.

Анастасия не стала писать начальнице. Она скачала его в отдельную папку, которую назвала «проверка». Потом добавила туда фрагмент с мужчиной про жену-запись, подростка из чата и женщину из страховой. Это было нарушением внутреннего порядка. Данные нельзя было копировать без задачи. Но она не отправляла их наружу, не собиралась использовать. Просто хотела понять, почему её так зацепило.

В шесть вечера начальница прошла между столами, останавливаясь у каждого на пару слов. У неё были мягкие кроссовки, дорогой свитер и лицо человека, который научился говорить спокойно, когда внутри давно идёт мелкая авария.

- Настя, как МЕД?

- Почти закончила.

- Отлично. Только без самодеятельности, ладно? Заказчик не просил семантический анализ безумия.

Она сказала это с улыбкой. Анастасия улыбнулась в ответ.

- Конечно.

- И отдыхай. Ты слишком вслушиваешься.

Начальница ушла. Фраза осталась на столе, как поставленная чашка.

Вечером Анастасия поехала домой на метро. В вагоне мужчина смотрел видео без наушников, подросток у двери листал короткие ролики, пожилая женщина держала пакет с лекарствами и маленький букет хризантем. На станции кто-то объявил задержку поездов, голос в динамике расплылся, и Анастасии показалось, что вместо «сохраняйте спокойствие» он сказал: «речь сохранена частично». Она посмотрела на людей. Никто не поднял головы.

Дома она разогрела вчерашнюю гречку, включила телевизор для фона, переоделась в домашние брюки и долго стояла перед шкафом. Платье цвета сухого вина висело в чехле, как вещь для другой женщины. Анастасия достала коробку со шляпкой. Не надела. Просто провела пальцем по полям. Ткань была плотная, чуть шершавая. От неё пахло магазином, картоном и чем-то ещё, слабым, медицинским, как будто вещь долго лежала рядом с йодом.

Она закрыла коробку и села за ноутбук. Рабочий доступ ещё не отключился. Папка «проверка» была на месте. Пустой файл с дыханием тоже.

Анастасия включила его не в наушниках, а через динамики.

Сначала было только дыхание. Потом где-то под ним, очень низко, почти за пределом слуха, прозвучал голос. Нельзя было понять, мужской или женский. Слова шли так тихо, что ей пришлось наклониться к ноутбуку.

- Не записывайте меня.

Она отдёрнула руку от клавиатуры.

Фраза исчезла. Файл продолжал идти. Только дыхание, сухое и старое. Анастасия перемотала назад. Ничего. Снова назад. Ничего. Открыла автоматическую расшифровку. Там была одна строка:

удалено как личное

Ночью она долго не могла уснуть. Смотрела в телефон, листала рилсы, не запоминая ни одного. В одном ролике девушка в шляпке смеялась на фоне старинной лестницы. В другом мужчина объяснял, почему люди часто слышат в шуме знакомые слова. В третьем кот падал с дивана. Анастасия поставила лайк коту, закрыла приложение и выключила свет.

Перед сном пришло письмо. Без отправителя, без темы. В теле письма была одна фраза:

Ваше воспоминание принято к рассмотрению.

Анастасия удалила письмо. Потом открыла корзину. Письма там не было.

Глава 3. Коричневая бумага

Утром Захар нашёл карточку в кармане куртки, хотя точно помнил, что положил её между листами.

Это было первое, что испортило день ещё до кофе. Вторым было сообщение от редактора: «Нам надо аккуратно. Дом - тема потенциально токсичная. Давай без погибшей девочки, пока не найдём подтверждение». Третьим - штраф от каршеринга за неправильную зону завершения поездки, хотя он не завершал поездку там, где система уверяла. Захар сидел на кухне в старой футболке, с мокрыми волосами после душа, ел творог прямо из пачки и смотрел на экран телефона с тем тупым раздражением, которое не помогает, но удерживает человека от более честной злости.

Карточка лежала рядом с кружкой. Коричневая, плотная, с чуть загнутым углом. Чернила за ночь не побледнели.

Грачевъ З. А.

Къ дѣлу не относится.

Захар провёл большим пальцем по строке. Бумага была не похожа на современную дизайнерскую, которую он покупал для заметок. В ней было больше пыли, меньше гладкости. Она будто не изготовлена, а вылежана. Такие листы попадались ему в архивах, когда он ещё работал в газете и выискивал старые дела по городским авариям, выселениям, странным постановлениям, исчезающим зданиям. Бумага там часто выглядела живее людей, о которых сообщала.

Он сфотографировал карточку, отправил себе в облако и сразу проверил, загрузилась ли. Загрузилась. На всякий случай переслал в личный чат, где хранил рабочий мусор: адреса, ссылки, цитаты, фотографии трещин, скриншоты ответов ведомств. Потом открыл ноутбук и начал сверять дом.

Дом не хотел существовать в прошлом.

В кадастре - ввод в эксплуатацию в две тысячи одиннадцатом. В архиве новостей - первые упоминания с две тысячи двенадцатого, когда внизу открылся продуктовый. В базе чрезвычайных происшествий за две тысячи восьмой - ничего. В городских форумах ссылки вели на мёртвые страницы. В кэше оставались только обрывки: «в нашем подъезде тогда...», «мать той девочки...», «не несите чушь, дом был недострой». Один скрин, выложенный в старом обсуждении, был настолько пережат, что лица на нём превратились в серые пятна. Подпись: «после хлопка». Что за хлопок, где, когда - непонятно.