- -
- 100%
- +
Куш первый. Дым
В восемьдесят девятом году в порту торговали всем, что горит, вдыхается или колется, и опиумная смола была королём этого рынка задолго до того, как о ней заговорили в парламенте с притворным ужасом. Ко мне обратился человек по фамилии Крэббе - не то бывший армейский интендант, не то беглый банковский клерк, я так и не выяснил, - с грузом в три сотни фунтов смолы, застрявшим на таможенном складе под надзором чиновника, слишком честного для своего жалованья.
- Мне сказали, вы умеете разговаривать с таможней на её языке, - сказал Крэббе, кладя на стол задаток размером с мой полугодовой доход от честной работы, если бы таковая у меня была. Руки у него дрожали - не от страха, как я решил вначале, а от того особого нетерпения, что охватывает людей, впервые ступивших на скользкую дорожку и уже предвкушающих, куда она их приведёт.
- Я умею разговаривать со всеми на их языке, - ответил я. - Это редкий дар, мистер Крэббе, и потому дорогой.
- Меня заверили, что вы человек слова, - сказал он.
- Моё слово, - ответил я с полной серьёзностью, - дороже золота, которое вы мне сейчас платите. Именно поэтому я беру его вперёд.
Он рассмеялся этой шутке, приняв её за шутку, и я не стал его разубеждать.
Механика дела была такова. Мой добрый знакомый, таможенный чиновник по фамилии Пиви, - маленький, сутулый человек с вечно красными от недосыпа глазами, - годами закрывал глаза на определённые ящики за определённую плату. Но простое закрытие глаз меня в этом деле не устраивало: слишком много ящиков, слишком заметная сумма, слишком велик был соблазн оставить всё себе, минуя Крэббе целиком. Мне требовался провал - убедительный, задокументированный, такой, чтобы ни у кого, включая самого Крэббе, не возникло сомнений в том, что груз погиб не по моей вине.
- Триста фунтов смолы, двадцать ящиков, - сказал я Пиви за кружкой. - Я предлагаю вам не закрывать глаза, а открыть их пошире - ровно на два ящика из двадцати. Устройте показательную конфискацию: составьте протокол, вызовите начальство, пусть напишут в газету. А мне вы позволите тихо забрать остальные восемнадцать, для чего заранее перепишете накладную так, будто весь груз состоял именно из этих двух ящиков, а прочее значилось порожней тарой.
Тонкость была в самой накладной: таможенный список составлялся по счёту ящиков, а не по их весу, и переправить цифру «двадцать» на «два» в ведомости, которую Пиви и без того обязан был вести и переписывать набело раз в неделю, стоило ему одного лишнего часа за конторкой и нескольких капель чернил, зато избавляло нас обоих от необходимости объяснять, куда делся груз, отсутствующий по документам, но существующий в реальности. Пиви, надо отдать ему должное, задумался не над моралью, а над арифметикой, что роднило нас больше, чем ему хотелось бы признавать. Он взвесил риск потерять место против суммы, способной прокормить его пятерых детей два года, и кивнул. Я, со своей стороны, взвесил риск того, что Пиви однажды продаст меня начальству ради ещё большей суммы, и решил эту проблему заранее -самым простым способом из всех: платил ему не единовременно, а частями, растянутыми на месяцы вперёд, так что предать меня означало для него потерять не только будущий доход, но и уже накопленный остаток, который он мог получить, лишь продолжая молчать.
Так и вышло. Два ящика ушли на казённый склад под протокол и заметку в местной газетёнке о бдительности таможенной службы. Остальные восемнадцать я забрал сам, ночью, переложив содержимое в двойное дно, которое соорудил в паре обычных чайных сундуков: фальшивая перегородка на дюйм выше настоящего дна, сверху - слой чая для запаха и веса, снизу - само богатство. Перевозил я этот груз через полгорода под видом чайного каравана, и единственная остановка вышла у ночного патруля, потребовавшего открыть верхний ящик: я откинул крышку сам, не дожидаясь, пока это сделает патрульный, продемонстрировал чай, получил извинения за беспокойство - и уехал с тем, что действительно лежало ниже.
Восемнадцать ящиков ушли к местному торговцу по имени Ли Фэн, знавшему в порту меня и мою репутацию не хуже, чем я знал его склад за прачечной.
- Вы каждый раз приносите товар, будто он свалился с неба, мистер Вейл, - заметил он, взвешивая на ладони один из свёртков с той же неторопливой точностью, с какой ювелир взвешивает камень.
- Небо тут ни при чём, - ответил я. - Просто некоторые грузы предпочитают путешествовать без лишних вопросов, и я умею убеждать их в этом.
Ли Фэн заплатил втрое больше рыночной цены, потому что покупал не только смолу, но и моё молчание.
Крэббе я нашёл через месяц уже пропившим последний костюм, и дал ему пять фунтов - не из совести, а потому что видеть плоды своей работы полезно для аппетита.
- Не повезло вам, приятель, - сказал я, отсчитывая банкноты.
- Таможня, - пробормотал он. - Кто бы мог подумать, что они вдруг взялись за дело.
- Странные времена, - согласился я и ушёл, довольный собой настолько, что весь вечер провёл в театре.
Именно тогда, в фойе того самого театра, куда я явился в новом фраке, купленном на барыш от опиума, я впервые увидел Аду Мур, хотя тогда она называлась иначе, и я не знал ни её настоящего имени, ни того, что оно вообще у неё есть, ни того, что эта случайная встреча обойдётся мне впоследствии дороже, чем все таможенники и все конфискованные грузы вместе взятые.
Куш второй. Маска графа
Она стояла у колонны в фойе, в платье цвета сливы, и разглядывала публику с тем особым вниманием, с каким ювелир разглядывает камень, прежде чем сказать, стекло это или бриллиант. Я подошёл, потому что не подойти было бы предательством собственного ремесла.
- Вы кого-то оцениваете, - сказал я, - или просто скучаете?
- И то, и другое, - ответила она, не поворачивая головы. - Вон тот, в зелёном жилете, оценивается в сотню годовых и лжёт про свою школу. А вон та дама с бриллиантами - не дама вовсе.
- А я? - спросил я, не в силах удержаться.
Она наконец посмотрела на меня - быстро, оценивающе, с той же ювелирной сосредоточенностью, что и на остальных.
- Вы, - сказала она, - торгуете тем, чего у вас нет, людям, которые не понимают, что покупают. Хорошие ботинки, скверные манжеты, взгляд человека, который слишком долго репетировал скуку. Контрабандист, я полагаю. Или шулер.
Я рассмеялся так искренне, как не смеялся уже год.
- Немного и того, и другого, - признался я. - Джаспер Вейл, к вашим услугам, хотя услуг я не оказываю бесплатно.
- Ада, - сказала она, и фамилию не назвала, из чего я сразу понял, что она занимается тем же ремеслом, что и я, только по другую сторону сцены.
Ада Мур, как я узнал позже, была актрисой, когда роли давали, и мошенницей, когда не давали, - а не давали чаще. Она умела подделать почерк любого судьи и голос любой горничной с равным изяществом, и к тому времени, как мы обменялись третьей фразой в том фойе, я уже понял, что нашёл не любовницу и не сообщницу, а нечто более опасное: равного.
Мы стали работать вместе через месяц, а спать вместе - через неделю после этого, в порядке, который её забавлял больше, чем меня: «Сначала дело, Джаспер, - говорила она. - Постель - это уже баловство, награда за хорошо сделанную работу». Я не спорил. Спорить с Адой было всё равно что спорить с таблицей умножения - можно, но выйдешь в дураках.
Прежде чем браться за первое общее дело, мы неделю готовились порознь, и я узнал тогда, что подготовка у Ады была устроена методичнее, чем у любого сотрудника в конторе. Она узнала распорядок дня прислуги - когда меняется караул у парадной, когда горничные пьют чай на кухне, когда дворецкий обходит комнаты. Я тем временем наводил справки о самом хозяине дома через знакомых по клубам - сколько он должен портному, в каком банке держит счёт, не подозревает ли кого из домашних в мелких кражах, потому что подозрительный хозяин прячет ценности иначе, чем беспечный. Выяснилось, что человек он беспечный: за десять лет ни разу не менял замок сейфа и хранил ключи от дома с той небрежностью, что выдаёт полную уверенность в собственной неприкосновенности.
Первым нашим общим кушем стал приём в богатом доме одного лорда, устроенный в честь помолвки его единственной дочери. Простому контрабандисту вход туда был закрыт наглухо, а вот графу из-за пролива, прибывшему с рекомендательным письмом от иностранного посольства, - раскрыт с поклонами.
Письмо, разумеется, подделала Ада. Почерк секретаря посольства она скопировала по счёту из прачечной, который тот однажды забыл, а мой акцент она репетировала со мной три вечера подряд, безжалостно поправляя каждое неправильно поставленное ударение.
- Вы говорите как трактирщик, - говорила она, - а должны говорить как человек, который трактиров отродясь не видел.
Механика самого дела была устроена в два хода, и каждый требовал своего исполнителя. Мой ход был отвлекающим: я должен был весь вечер оставаться на виду, танцевать, разговаривать, смеяться чужим шуткам, чтобы полсотни гостей и вся прислуга могли позже поклясться под присягой, что граф не отлучался из зала дольше, чем на минуту, - а минута не считается отлучкой. Ход Ады был рабочим: она нанялась на этот единственный вечер горничной через контору, поставлявшую временную прислугу на большие приёмы, и под этим прикрытием получила законное право подниматься наверх, в гостевые покои, с полотенцами и грелками, не вызывая ни у кого вопросов.
- Вам кого-то конкретного? - спросил меня лакей у входа, сверяясь со списком приглашённых, куда моё имя, разумеется, вписала загодя сама Ада, подкупив человека, составлявшего список.
- Меня уже ждут, - ответил я с той уверенностью, что действует на швейцаров надёжнее любого документа: усомниться в человеке, который сам не сомневается, решается редкий слуга.
Невеста, ради которой был устроен весь этот праздник, оказалась девушкой лет девятнадцати. Она подошла ко мне сама и спросила, правда ли за границей виноград собирают при свете факелов.
- Правда, - солгал я без малейшего усилия. - Особенно в год хорошего урожая, когда медлить нельзя ни на час.
- Как романтично, - вздохнула она, и я поймал себя на том, что мне почти стыдно обманывать именно её. Стыд, впрочем, длился недолго: я вспомнил про сейф наверху и про Аду, уже, вероятно, склонившуюся над замком.
Замок сейфа она открыла за четыре минуты - не отмычкой, а терпением: хозяин дома, как многие люди при деньгах, хранил комбинацию в собственной памяти лишь номинально, а фактически - в верхнем ящике письменного стола, под стопкой неоплаченных счетов от портного. Такие люди, объяснила мне позже Ада, всегда путают надёжность замка с надёжностью памяти, забывая, что вторая куда слабее первого.
Опасность подкралась не оттуда, откуда мы её ждали. Внизу дворецкий, разносивший напитки, вдруг вспомнил нечто неприятное и направился прямиком к лестнице на второй этаж - туда, где Ада в этот самый момент держала в руках фамильное колье. Я извинился перед собеседницей на середине фразы, сославшись на духоту, и последовал за дворецким на почтительном расстоянии, лихорадочно соображая, что скажу, если он застанет горничную за хозяйским сейфом.
Дворецкий, однако, свернул не в гостевые покои, а в буфетную - проверить, должно быть, не пропало ли шампанское, - и я, воспользовавшись случайной отсрочкой, проскользнул наверх сам, тихо стукнул условным стуком в дверь и обнаружил Аду уже с колье в потайном кармане, невозмутимо перестилающую постель, будто всю жизнь только этим и занималась.
- Ты бледен, Джаспер, - заметила она шёпотом. - Это не идёт графам.
- Дворецкий, - выдохнул я. - Едва не столкнулись.
- Значит, у нас есть ровно столько времени, сколько ему нужно на бутылку шампанского, - сказала она и, поправив последнюю складку на одеяле с невозмутимостью, которой позавидовал бы дипломат, первой выскользнула за дверь.
Настоящее колье мы унесли, а на его место в сейфе Ада заранее положила точную копию из парижского стекла, заказанную у мастера, знавшего, что лучше не спрашивать, для чего клиенту нужна подделка чужой фамильной драгоценности. Разница обнаружится, предсказала Ада, не раньше, чем колье попадёт к следующему ювелиру для чистки, - то есть месяцы спустя, когда все нити давно остынут.
Мы ушли порознь, как приличные незнакомцы, и встретились через час в условленном месте. Камни мы продали не сразу и не одним куском: по одному-два за раз, с промежутком в несколько недель, разным скупщикам, ни один из которых не заподозрил, что перед ним фамильная драгоценность пэра, распроданная по частям. Такая рассрочка была не капризом, а правилом: единая крупная сделка всегда оставляет след - покупатель начинает задавать вопросы, продавец начинает нервничать, и оба невольно запоминают друг друга в подробностях. Мелкие же сделки растворяются в потоке обычной торговли, и ни один скупщик не свяжет камень, купленный в марте, с камнем, проданным в мае тем же человеком под другим именем и в другом квартале. Цена, которую мы выручили в сумме, втрое превзошла то, что колье стоило бы на честном аукционе, - надбавка за анонимность происхождения, которую охотно платит всякий, кто предпочитает не спрашивать, откуда взялся товар.
- За это я вас и люблю, - сказал я ей в тот вечер, впервые произнеся это слово вслух, и сам удивился тому, как легко оно выговорилось.
- Не любите, - поправила она, не глядя на меня, но улыбаясь. - Вы восхищаетесь моей работой. Это разные вещи, Джаспер, и вам стоит их не путать, если хотите остаться в живых в нашем ремесле.
Позже, много позже, я вспомню эти слова про любовь и восхищение и пойму, что она была права куда точнее, чем я тогда хотел признавать: восхищение я умел выражать безукоризненно, целыми состояниями и рискованными планами, а вот на любовь, как выяснилось, у меня недоставало того единственного, что она требует, - готовности хоть раз в жизни ничего не выгадать взамен.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.