Как я предал вашу маму. Основано на реальных событиях

Ира, Ирочка, Иришка

Она росла счастливым, со всех сторон обласканным любящими родителями ребёнком. Единственным ребенком. Ира, Ирочка, Иришка. Единственный ребёнок в семье всегда получает много. Много любви, много внимания, потакание любым капризам.

Родители души не чаяли в своей дорогой девочке и давали ей все, что могли. Да, жили не богато, мало кто в Советском союзе жил на широкую ногу, но для любимой Иришки родителям было не жалко ничего, хоть последнего рубля. Для них она конечно же была самой лучшей среди всех детей. Лучшей по сравнению с детьми друзей, лучшей среди детей из детского садика, лучшей в школе. Для любого родителя своё чадо всегда является самым лучшим, самым умным. Своя кровиночка как-никак. Это нормально и это естественно.

Каждый родитель ужасно боится избаловать своё ненаглядное чадо. Боится и все равно балует. Так и с Ирой. Её родители, впрочем, как и многие, считали, что ребёнку ну никак нельзя расти одному одинешеньку. Единственный ребёнок в семье мол будет слишком избалованный и вырастет эгоистом. В общем родители всерьёз считали, что второй ребёнок поможет им скрыть огрехи в воспитании первого и поэтому усердно пытались состряпать Ирине сестричку или братика. Но попытки были безуспешны и родительские надежды на второго ребёнка таяли с каждым годом. Надежды таяли, а любовь и внимание к единственной дочке росло прямо пропорционально. Ира получала все больше и все лучше. Это нормально и это естественно.

Все закончилось, когда ей было десять. Весь её привычный, такой удобный детский мир ребенка-одиночки исчез. Пусть и случайно, но родители подарили ей наконец-таки долгожданную сестренку. В её жизни появилась Света.

Ира была рада. По-настоящему рада. Она этого тоже очень ждала, ведь родители убедили её за годы своих безуспешных попыток детопроизводства, что братик, или сестренка, это чертовски круто и безумно весело. Но очень скоро Ира поняла, что её жестоко обманули и радость от обретения родной сестренки сошла на нет. Она вдруг перестала быть единственной и ненаглядной для мамы и пап. Это было очень больно для ребёнка десяти лет и ни капли не круто и не весело.

Ей вдруг перестали давать привычную дозу внимания, любви и ласки. Этого стало в разы меньше. Её капризы и желания теперь не то что не исполнялись по первому требованию, их вообще перестали слышать и брать в расчет. Родители теперь бегали и суетились вокруг так долгожданной сестренки. Ире казалось, что у неё просто отняли всю родительскую любовь и ласку и отдали вдруг появившейся сестре. Родители очень долго ждали второго ребёнка и теперь, когда их мечта наконец осуществилась, словно бы просто переключились с одной, надоевшей дочки, на вторую, новенькую.

Ирочка не понимала, что произошло? Почему её вдруг перестали любить? Она металась от мамы к папе и не находила ответа. Да и не нужен ей был ответ. Нужна была любовь. Она ждала, требовала той любви к которой привыкла. И никак не могла понять почему из-за прибавления в их семье, она лишилась возможности быть центром всеобщего внимания.

Слепая родительская любовь, как и её отсутствие, способна сломать, покалечить и даже убить неокрепшую детскую психику, непознавшую еще всю жестокость и несправедливость предстоящей жизни. Иринка в одиночку наслаждалась нежностью, казалось бескрайнего океана родительской любви. Но появление младшей сестры выбросило ее на берег этого океана, он оказался не таким уж бескрайним, мал для двоих детей. Теперь ей приходилось только наблюдать как в нем топят сестру, а ей доставались лишь брызги случайных волн и редкие приливы.

Ира отошла на второй план, ей отвели роль старшей сёстры, помощницы. Роль, в которой уже не было той лавины родительского обожания и внимания к своему единственному отпрыску. Роль, в которой у неё забрали все, что было, дав взамен лишь обязанности. Любой ребёнок понимает, что обмен получается так себе. Да и попробуйте у взрослого, сколько бы лет ему не было, отнять его привычный мир, в котором он счастлив. Разве кто-то на это согласится? Нет, конечно. Вот и Ира не согласилась.

Не согласилась и запротестовала. Только вот мало кому из взрослых дано понять детские протесты. Для них это всего-навсего капризы растущего человечка, не более. Есть конечно родители, считающие себя знатоками детских душ, но их знаний хватает лишь на один диагноз – переходный возраст. Вот и Ире родители поставили подобный диагноз и как лечение прописали наказания. Шансов полюбить младшую сестренку просто не оставили.

Как она могла любить существо, укравшее у неё родителей, маму и папу?.. Тех маму и папу которые безумно любили её, свою единственную ненаглядную Ирочку. Которые её не ругали, не наказывали, а лишь восхищались. Так Ира, Ирочка, Иришка превратилась в капризного, непослушного ребенка, а затем и в трудного, как говорили родители, подростка. Превратилась не сама, её такой сделали мама и папа. Назначили. А она всего лишь хотела пусть не любви, но внимания. Хоть какого-нибудь внимания.

Теперь же на неё обращали внимание только тогда, когда она делала всё неправильно, вразрез с родительским мнением и устоями. Да, это было хреновое внимание, наказания, крики, серьезные разговоры с отцом. Но всё же это было внимание. Пусть так, став плохой девочкой, но она могла вырвать у младшей сестры хоть толику родительского времени для себя. Это нормально и это естественно.

Поняв всю тщетность своих протестов и попыток вернуть былую родительскую любовь, попросту устав ждать её возвращения, она вдруг обрела цель. Свою первую серьёзную цель в жизни. Поскорее начать жить самостоятельно, самой, без родителей и их постоянных упреков. Без младшей сестры.

Учеба после окончания школы. Вот оно! Вот он путь к избавлению от родительского гнета и непонимания. Они и так уже стали давно далеки друг от друга. Ира уже давно не считала себя частью этой семьи. Семьи в которой царила любовь и взаимопонимание. Царила, когда Иры не было дома. Поэтому она появлялась дома все реже.

И вот, подтянув учёбу, едва окончив девять классов, Ирина рванула поступать в училище. Ей было абсолютно все равно где и на кого учиться, это было не важно. Главное лишь бы учиться не в этом, уже ненавистном Мурманске, подальше от надоевших предков с их любимой младшей дочерью. Пусть и дальше попку ей целуют, пылинки сдуют, а она Ира уедет из этого дома, станет свободной. Она очень спешила во взрослую, самостоятельную жизнь. Это естественно, это нормально.

С упрямством обиженного ребёнка она легко достигла своей цели. Вихрем ворвалась в как ей чудилось взрослую жизнь. Она наслаждалась обретенной вдруг свободой, как парашютист, сделавший шаг из самолета и паривший теперь в свободном полете.

Незаметно для себя она уже превратилась из нескладной девочки подростка в молодую, симпатичную девушку. Поняла, что привлекает парней и взрослых мужчин, но ещё не научилась это использовать. Просто была ещё слишком молода для этого и поэтому раздаривала свою любовь и тело любому, кто обращал на неё внимание.

Студенческая жизнь затянула её в бесконечный водоворот гулянок, алкоголя и случайного секса. Для неё это было неотделимой частью свободы. Чем больше в её жизни было мужчин, тем взрослее она себя ощущала и независимей. Она делала все, что ей запрещали ранее. Пила, курила, спала с кем хотела. Порой студенческие попойки затягивались на несколько дней, и она просто теряла все ориентиры во времени и пространстве отключаясь в алкогольном угаре. В такие дни она даже не знала с кем спит. Незаметно для себя, ей удалось научиться выключать все чувства в такие моменты. Ей казалось, что и нет никаких чувств уже. Напивалась в компании, отключалась, а кто и как использует любые отверстия её тела, ей было плевать. Она считала себя слишком взрослой, чтобы строить из себя недотрогу, чтобы отказать любому, кто её хотел, хотел её тело. И не отказывала. Но долгожданная свобода оказалась крайне недолгой и вскоре принесла свои плоды. А точнее плод. Так Ира, Ирочка, Иришка забеременела в первый раз.

Она испугалась. Чертовски испугалась. С этим она не знала, как справиться самостоятельно. Она была одна со своей нежданной беременностью, совсем одна. Кандидатов на должность случайного отца случайного ребёнка было слишком много. Разумеется, все они не спешили бороться за первенство в этом вопросе и предоставили это право Ирине, кто-то предложил аборт, кто-то просто послал на хуй, отказавшись от титула отца. Это естественно и это нормально. Она вдруг оказалась никому не нужна, ни друзьям, ни подругам, оставшись один на один с зарождавшейся внутри жизнью и предстоящими проблемами. Свободный полет оказался всего лишь падением вниз.

Она испугалась. Но не того, что осталась одна. Испугалась, потому что поняла, без родителей ей не справиться. Нужно возвращаться домой, туда откуда так стремилась убежать во взрослую жизнь и с которой не справилась. Возвращаться побежденной, униженной. Видеть взгляды и слышать упреки, которые надеялась больше никогда не услышать и не увидеть. Возвращаться, чтобы стать еще большим изгоем для своих родителей. Возвращаться, потому что нет другого выхода. И она вернулась.

Вернулась тем маленьким ребенком, которого пыталась убить в себе навсегда повзрослев. Маленькой девочкой Ирочкой, жаждущей родительской любви, понимания, заботы и помощи как никогда. Ей сейчас это было очень нужно. Нужно, чтобы мама, обняла, пожалела, поплакала вместе с ней. Отец успокоил, сказал, что все будет хорошо. Да ей нужна была их поддержка, черт побери. Простая родительская поддержка и любовь. За этим она вернулась. За помощью.

Конечно же она получила помощь в родном доме. Помощь, но не понимание. Родители не поняли и не простили дочери проступок. Её не пожалели, не успокоили. Отец не сказал, что все будет хорошо, а мама плакала не от сочувствия к дочери, а от тяжести свалившегося на них позора. Даже придуманная история об изнасиловании, не вызвала той реакции родителей на которую Ира так надеялась, так рассчитывала. Их больше волновал позор, пересуды и разговоры знакомых, соседей, многочисленных родственников. Избежать всего этого можно было только одним способом – убить внука, не становиться вдруг бабушкой и дедушкой. Они заставили Иру сделать аборт. Помогли.

Но хуже всего и самым большим унижением, для неё было то, что всё это родители выставили как урок для младшей сестры. Урок, как нельзя делать, как нельзя подводить родителей, как нельзя жить. Не дай бог вырасти такой как бестолковая Ирина!

Именно тогда Ира вдруг поняла, она пример для сестры. Как бы она не поступала, плохо ли хорошо ли, в какую задницу не попадала, она пример для младшей сестренки. Она увидела, сестра смотрит на нее с обожанием, как на взрослую. Младшая сестренка росла комнатным цветочком, ежедневный уход, полив, удобрение, идеальная температура, грунт и освещение. Родители словно цветоводы идеалисты следили за ней, любые ростки сорняков собственной мысли вырывались с корнем раз и навсегда.

Мама и папа воспитали из младшей сестры даже не человека, а маленького безвольного робота, без собственного мнения, мыслей, возможности думать и принимать какие-либо решения. Все решают они, а сестренка только принимает их решения. Её даже не приходится убеждать или уговаривать, она надрессирована родителями так, что все сказанное ими принимается как единственно верное.

И причиной такого воспитания была она, Ирина. С оглядкой на неё, на бестолковую, распутную старшую, родители растили в клетке зашуганого ручного зверька, методично убивая в нем зачатки личности и собственного Я.

А она, Ирина, для нее просто кумир. Старшая сестра, пошедшая против воли родителей, поступающая так как хочется, это была её мечта, стать хоть чуточку похожей на Ирину. Младшая сестренка усилиями родителей представляла из себя всего лишь кучку мягкого податливого пластилина. Из неё можно слепить, что угодно, вложить любые мысли, запрограммировать как захочется.

И Ире это понравилось. Она обязательно сделает из Светланки женщину по своим меркам и правилам, с учетом всех своих ошибок.

Это была её новая серьёзная цель в жизни.

Память

Она разбудила меня в семь утра. Пыталась тормошить, сначала легонько, потом все сильнее и наглее, но я категорически не хотел просыпаться. Вернее, я проснулся, но усердно делал вид, что еще сплю и не чувствую её попыток заставить моё тело бодрствовать. Тогда она неожиданно прекратила меня трясти, и я тут же почувствовал, как её рука медленно спускается по моему животу, пытаясь попасть в трусы и завладеть утренней эрекцией.

– Это запрещенный приём. – сказал я, поймав её шаловливую руку в сантиметрах от цели. Она победила, я был вынужден признаться, что не сплю.

– А нечего притворяться, что спишь. – сказала она, -Доброе утро. Пошли пить кофе и на пробежку.

– Ты издеваешься? Кака еще пробежка? Тебе надо-ты и бегай на здоровье, меня не трогай, я спать хочу.

– Поднимайся! – приказала она, – Кофе, пробежка и душ, вот план на утро. А потом поедем за продуктами в супермаркет, у тебя из еды нет ничего.

– Ага, сейчас. – я убрал её руку и перевернулся на живот, -Хрен тебе, дорогая! Сон, алкоголь и сон -вот мой план на все оставшееся время. Не мешай мне пытаться сдохнуть, пожалуйста.

– Не думай, что ты победил. – заговорщицки зашептала она мне на ухо, -Я бы на твоём месте ещё и задницу прикрыла, мало ли.

– Окей! – сказал я и резко поднялся, скидывая одеяло, – Побежали.

Она лежала рядом все так же обнаженной полностью. Красивое тело, идеальные формы. Я засмотрелся на несколько секунд. Маленькая грудь, аккуратные тёмные кружки призывно торчащих сосков, плоский животик, стройные ножки и манящая тонкая полоска волос на лобке. Тело, созданное для любви. Она с хитрой улыбкой наблюдала как я любуюсь её телом, было видно, что ей это нравится, льстит.

– Это запрещенный приём. – сказал я, отвернулся от её красоты и пошёл в туалет.

Через пятнадцать минут, выпив по чашке кофе, мы стояли у двери. Оба в спортивных костюмах, готовые к пробежке. Я открыл, пропустил её на выход первой и закрыл за ней дверь. Бегать я не собирался.

Олеся вернулась через полчаса. Сделала вид, что обиделась и не хочет со мной разговаривать. Но мне было все равно, пока она мучила своё молодое тело утренним забегом по холодным Мурманским улицам, я успел выпить четыре рюмки коньяка.

– С утра бухаешь? – укоризненно спросила она, увидев на столе початую бутылку.

– Ты бегаешь, я бухаю, каждый бодрится по-своему с утра. И заметь, я тебя пить не заставляю, не навязываю свой образ жизни.

– Дурак ты! – огрызнулась она.

– А я и не спорю, что дурак. Если ты забыла, то я тебя не звал. Не нравится – до свидания.

Она ничего не ответила, лишь бросила презрительный взгляд и ушла в душ. Я налил себе полную рюмку коньяка и закурил. Я победил. Не люблю, когда со мной играют, пытаются командовать, управлять. Очень не люблю. Сразу начинаю делать всё на зло, поперёк. Но странное чувство, я вроде и победил сейчас, выиграл, а удовлетворения от этой победы ноль. Абсолютно никакого. Наоборот, ощущение какого-то стыда, что обидел человека. Вот ведь сучка!

Я опрокинул в себя содержимое рюмки, затушил окурок в пепельнице и пошёл за ней. Дверь в ванную была незаперта. Душ был включён, она сидела на дне ванны уткнувшись лицом в коленки и тихо беззвучно плакала, лишь плечи слегка подрагивали. Струи воды падали на её вздрагивающую голову, терялись в волосах и стекали теплыми ручейками по худенькой спине.

– Заканчивай. – все, что смог я сказать. Выключил душ, снял с вешалки полотенце и аккуратно набросил ей на плечи. Она оторвала голову от коленей и подняла на меня заплаканные глаза. Мне стало не по себе от происходящего. Сама картина была даже мила, красивая девушка, слёзы делают её ещё красивее, роднее. Мне не понравились мои эмоции, вызванные этим, мои воспоминания. То, что выползло вдруг из закоулков памяти. То, что я почти забыл и не хотел забывать.

Наша первая ссора с женой, тогда ещё моей девушкой. Наша первая по-настоящему серьёзная ссора со Светланкой. И её слёзы. Её первые слёзы в наших отношениях. Тогда ни она ни я ещё не знали, их будет в нашей с ней жизни много, слишком много. Я не помнил уже причину той ссоры, кто был виноват, кто прав. Была летняя ночь, мы отдыхали за городом, когда это произошло. Да и мне плевать на причину было и тогда, и сейчас. Это были её первые слёзы и с каждой слезинкой она становилась роднее и любимее мне. Я крепко обнимал её, целовал глаза, пытаясь выпить каждую слезинку. Я не хотел, чтобы она плакала и одновременно мне это нравилось. Её первые слёзы открыли мне её настоящую. Ту, которую я и полюбил. Ту которую я помню и люблю.

– Заканчивай. – сказал я Олесе накрывая её плечи полотенцем.

Мне не понравились эти воспоминания. Я пытался, хотел от них избавиться навсегда. Забыть слёзы жены, забыть её настоящую, забыть, что люблю её. Забыть. И не забывать никогда.

Я взял Олесю за плечи, поднял на ноги, укутал получше полотенцем и обхватив руками за талию вытащил из ванны. Она повисла на мне, крепко обхватив руками шею и смотрела прямо в глаза, в упор. Бляха, какие же у неё красивые глаза, две синие планеты настоящей жизни и счастья. И боли. В её глазах я увидел вдруг много боли. Слишком много для одного человека.

– Прости. – прошептала она, не отводя глаз, – Нальешь мне коньяка? Холодно…

Я подхватил её за попку и приподнял, она, повиснув на мне, все так же обвивая руками шею, закинула ноги мне за поясницу. Гипнотически нежный, глубокий взгляд казалось пытался пробиться внутрь меня, в мою душу, искал вход прямо в сердце. Мне вдруг стало её жалко. Боль, щемящее чувство тоски и желание счастья в её прекрасных глазах вдруг подсказали мне ответ на вопрос. Я понял, что ей здесь нужно и мне стало её жалко. Что-то, что она давно вычеркнула из своей судьбы, что сломало её и выкинуло на обочину жизни, вдруг вновь всплыло в её памяти. Вновь растревожило душу и мешало спокойно жить. И причиной всего этого, каким-то образом являюсь я.

Память жестокая, подлая тварь, она не спрашивает место и время, режет, крамсает на куски острым лезвием воспоминаний, когда захочет, когда совсем не ждёшь. Как не старайся спрятать в себе воспоминания, они найдут выход, пробьются рано или поздно, как не ухаживай за огородом, а ростки сорняков прошлого все равно вылезут, воруя соки у цветов. Она искала во мне соучастника, то что нас объединяет неведомым образом. Она искала помощь, а помощь требовалась мне самому.

Я принёс её в комнату, опустил на все ещё лежащие на полу одеяла и ушёл на кухню. Взял со стола начатую бутылку коньяка, достал две рюмки из навесного шкафчика, остатки шоколада из холодильника и лежащий на блюдце уже подсохший, порезанный на дольки лимон. Со всем этим я вернулся в комнату. Олеся все так же сидела на полу на нашей импровизированной постели, на ней уже была знакомая мне футболка, а полотенце обматывало мокрые волосы.

– Прости. – вновь зачем-то повторила она.

– За что? – спросил я, раскладывая все принесенное с кухни тут же на полу.

– Не знаю. – пожала она плечами, – Сорвалась.

– Любой однажды срывается, рано или поздно обязательно. Нельзя быть все время сильным, как не старайся. Что у тебя случилось?

Я разлил по рюмкам коньяк и разломал на дольки остатки шоколадной плитки. Затем взял обе рюмки и протянул одну Олесе.

– Так что?

Она взяла рюмку и выпила все содержимое в три глотка. То, что произошло дальше, как она скривилась, выпучила глаза и жадно стала хватать воздух ртом, подсказало мне, что употребляет она не часто. Я сразу взял с блюдца подсохшую дольку лимона и отправил ей в рот.

– Жуй, лимон перебивает. Шоколадку?

Она молча закивала головой, сдерживая выступающие на глазах слезы, практически выхватила у меня протянутую ей шоколадку и сунула в рот.

Вслед за ней выпил и я, взял дольку лимона, но закусить не успел, Олеся придвинулась ко мне и просто влепила поцелуй. Всего несколько секунд, балансируя на тонкой грани невинно-безобидного, но при этом чувственного до дрожи в каждом атоме тела.

– Ещё налей. – с хитрой улыбкой сказала она, отстраняясь от моих губ.

– Ты опять мне не ответила. Что тебе от меня нужно?

Она вздохнула и отвела свой ангельский взгляд в сторону.

– Просто тогда, в твой день рождения, когда я приехала к тебе, – она грустно улыбнулась и вновь направила на меня свет своих маленьких синих планет, – Я тогда поняла, что тебе нельзя быть одному. Никак нельзя, я знаю. В таких ситуациях быть одному, наедине со своей болью это умереть. Я знаю.

Я разлил по рюмкам коньяк и протянул одну Олесе, она взяла и продолжила:

– В такое время рядом нужен кто-то обязательно. Кто не будет жалеть или корить, кто не будет принимать чью-то сторону, кто выслушает если нужно или просто не даст наломать дров сгоряча. Я знаю, поверь. Нужен тот, кто вытащит тебя из дерьма, в которое тебя втаптывают, нужен. Кто удержит тебя на свету.

Я понял, она такая же, как и я. Мы соучастники. Нас объединяет дерьмо, в котором нас пытались утопить.

– Кто тебя вытащил?

Она опустила глаза.

– Врачи. – тихо сказала, не глядя на меня и залпом опустошила рюмку.

Спасибо, доктор

Телефон вновь зазвонил. Он достал его из кармана, нажал кнопку отмены звонка и швырнул на панель приборов. Жена доставала со своими звонками и сообщениями уже который день. Задолбала, сука!

Он не ночевал дома уже почти неделю. Подумаешь встретился с одноклассниками, побухали пару дней. Истеричка хренова! Подумав немного, он взял телефон и переключил в беззвучный режим. Сегодня он совсем не хотел разговаривать с женой и что-то выяснять. Не потому что обижался, а больше из-за того, что планировал попытаться замутить наконец с этой молодой докторшей педиатричкой, которую возил по вызовам. Если не получится, думал, тогда и помиримся с женой, а то яйца уже ноют, нужно сбросить накопившееся.

Дверь подъезда наконец распахнулась и на крыльце появилась врачиха. Молодая блондинка, на вид еще девчонка, худощавая невысокая. Если приглядеться, то хоть и с трудом, можно было догадаться, по уже появлявшимся морщинам на усталом, начинавшем стареть лице с обилием косметики, что она не так уж молода. Но он был рад, что ему досталось работать хотя бы с ней, остальные врачихи были далеко за сорок, а эту можно и отодрать разок если что. Так он подумал, когда увидел её в первый день работы и сразу стал, как он сам говорил друзьям и другим водителям в поликлинике, окучивать доктора Светлану Валентиновну на предмет секса.